Не строй по мне аккорды

Понедельник пролетел как-то тускло и бесцветно. Миша снова сидел за партой, снова кидал косые взгляды на Князева через плечо, а тот, как ни в чём не бывало, снова был "королём свиты", хохотал, бросал реплики, изображал безразличие. Никаких намёков на пятничный сговор. Будто и не было его.   Ладно, сам напридумывал.   Миша уже почти вышел. Уже собрался идти домой, тетрадку убрал в рюкзак, куртку натянул и вдруг услышал это. Сначала подумал, что показалось, в школе к вечеру всё глухо, как в музее. А тут будто призрак запел. Тонкая мелодия. Невнятная, местами срывающаяся, но странно красивая. Гитарные аккорды с перебоями, как будто человек ещё не до конца выучил, но внутри огонь. Он пошёл по звуку, как в тумане. Тихо, по пустому коридору. Дверь в актовый была приоткрыта. Он толкнул её плечом и увидел.   Андрей.   Сидит на краю сцены, в полутемноте, в полупрофиль. Глаза опущены. На коленях гитара. Левая рука — с расцарапанными костяшками — бегает по ладам. Правая перебирает струны. Он поёт вполголоса, хрипло, без микрофона: «…пускай качает тело твоё вода, я всё прощаю, но ты прощай навсегда…» Миша даже не понял, как залип. Просто стоял в дверях и смотрел. Как пальцы касаются струн немного неуверенно, но с ощущением, как будто ему важно. Как он поёт, почти не дыша. Как хмурится, когда концентрируется. Как в этом всём появляется что-то настоящее, уязвимое. Настолько, что захотелось подойти ближе. Сесть рядом и слушать. Андрей заметил его. В одно мгновение лицо изменилось: брови дёрнулись, губы поджались, в уголках рта — растерянность.   — Ты чё… — выдохнул он сдавленно, будто запнулся. — Чё застыл? Миша очнулся. Горло пересохло. Он отступил на шаг…вроде бы хотел уйти, но ноги не слушались. В голове лихорадочно метались отговорки: случайно зашёл, услышал, заблудился... Но вместо этого, почти шёпотом, честно и сбивчиво, сказал: — Песня клёвая. Андрей моргнул. Лицо стало настороженным. Он прищурился, будто пытался понять — правда это или издёвка. — Ты чё, серьёзно?.. — голос дрогнул. Тише стал, как будто сам себе не верил. Миша кивнул. Без улыбки, боялся, что если улыбнётся, всё разрушит. — Ну да. Красивая. — Он чуть пожал плечами, стараясь казаться спокойным. — Сам придумал? Андрей не сразу ответил.  — Ага… — выдавил наконец. — Хотя всё равно фигня какая-то вышла. Миша подошёл ближе, медленно, стараясь не спугнуть. Сел рядом, не глядя ему прямо в глаза. Осторожно взял гитару, будто не вещь, а что-то очень личное. Андрей чуть дёрнулся, будто хотел удержать, но не стал. — Не фигня, — сказал Миша. Тихо, но твёрдо. Андрей нахмурился, не поднимая взгляда. — Да ладно… Просто в голову стукнуло, бред.. Миша не стал спорить. Просто провёл пальцами по струнам. Первые аккорды вышли неровно, он сбился, сжал губы, начал заново — медленнее. Та же мелодия, но спокойнее, ровнее. Где-то сам того не замечая, он чуть переделал одно место… сместил паузу, выровнял ритм. Мелочь. Но от этого песня будто раскрылась. Андрей сидел, прислонившись к сцене, подбородок на ладонях. Не отрывал взгляда. И в глазах ни капли дерзости. Только удивление. — …ты это с одного раза подслушал?.. — тихо спросил он. Миша доиграл фразу. Повторил. Потом только ответил: — Мелодия красивая. Только тут пауза лишняя, если её убрать... ну лучше звучит же, слышишь, да? Он снова сыграл, теперь чуть быстрее, а потом сбросил темп, дал одной ноте зависнуть в воздухе. Андрей вскинул брови. — Блин… — выдохнул. — Серьёзно?.. Я месяц над этим бился, а ты просто… ну… поправил. За три минуты. Ты типа… гений? Миша усмехнулся. — Просто часто играю. И много слушаю. Андрей на мгновение замолчал. Немного отодвинулся, будто от этих слов стало неловко. Потом, не глядя, бросил: — Хочешь, вместе сыграем? — Давай. И снова гитара пошла по кругу. Один аккорд — другой, снова, снова. Они сбивались, ржали. Андрей пытался вставить бэк-вокал, Миша сыграл фальшивую ноту специально, Андрей зарыдал от смеха, ударив по полу кулаком. У него даже лицо, обычно надменное, расслабилось — простое, весёлое. — Вот, вот это был кайф, — сказал он, отдышавшись. — Ты даже не представляешь…   И тут щелкнула ручка двери. — Ну ни хрена себе. У вас тут, я гляжу, дуэты?   Миша замер. Гитара повисла в руках. Андрей напрягся сразу. В зал вошли четверо — шумно, вполоборота, с сигаретным дымом и запахом жвачки. Первым — Илья. Он оглядел их с каким-то ленивым презрением и сразу подошёл к Андрею, наклонился, дотронулся до плеча, провёл пальцами по его шее.   — Ты мне что-то не говорил, — протянул он.   — Да фигня, — резко ответил Андрей, и уже в голосе не было той мягкости, что была секунду назад. — Просто показал тут чуваку пару аккордов. Чё ты сразу…   Миша поднял голову. Медленно.   Пару аккордов?   — Ты что… — начал он, но Андрей даже не смотрел на него. Уже увлёкся диалогом с ребятами. Один из них пошёл к барабанам, другой — настраивать колонки.   — Князев, ты чё, собираешь нам нового гитариста? — хохотнул кто-то.   — Да ну, вы чё. Он… — Андрей махнул рукой. — Он просто прикольный. Смешной. Захотел попробовать, вот я и… показал.   Каждое слово резало. Тупо. Не больно, а мерзко. Как будто ногтями по стеклу. Миша сжал пальцы на грифе так, что костяшки побелели.   «Смешной»   Он медленно опустил гитару на пол. — Понял, — сказал он тихо. — Спасибо за «урок».   — Да блин, ты чего… — Андрей поднял голову, но уже было поздно.   Миша не хлопнул дверью. Он вышел очень спокойно. На автомате. Как будто не хотел выдать, как сильно ему в этот момент хотелось врезать. Не Андрею. Себе. На лестнице он споткнулся, ткнулся плечом в стену. Потёр виски. Всё было горячим внутри, как от стыда. Он шёл по школьному коридору, тёмному, выжженно-тихому, и злость бурлила.   Ты что, реально поверил, что он другой? Что вы друзья? Что вы вдруг... на одной волне?   Миша вышел на улицу, пнул камень — тот отлетел в куст. Воздух был холодный. Где-то из окон актового снова послышалась музыка. Уже громкая, с колонок, с фальшивыми аккордами, чужая.   И вдруг — мысль.   А если я смогу лучше?   Он остановился. Глубоко вдохнул. Андрей с его дружками. С Ильей. С их этой «группой». С пафосом, с издёвками.   А если я сделаю своё?   И тут всплыло в памяти: где-то на доске объявлений висел плакат. Музыкальный конкурс. Городской. Новый год. Молодёжные группы. Срок приёма заявок до середины декабря.  

***

 — …я говорю, блин, ну а чё? — Миша тараторил, расхаживая взад-вперёд между последними партами. — Ну, конкурс же! Реально конкурс, городской! Не какая-то херня там для начальных классов, а нормальная движуха! Молодёжные группы, живая музыка, сцена, люди, этот... как его... спонсоры.   Шурики сидели, раскинувшись, грызли чипсы, переглядывались. Пахло пылью, мелом и чуть-чуть рыбой — столовка где-то вглубине школы до сих пор не проветрена после рыбных котлет. Был вторник, и уроки только что кончились. В коридоре раздавались крики училок, чей-то смех, звяканье ключей — обычная школьная возня. — Мишань, — Балу фыркнул, — ты, главное, дыши. А то я не успеваю за твоей мыслью, серьёзно. Сначала ты "блин", потом "конкурс"… Ещё скажи, что мы на телек попадём. — Да я серьёзно, ё-маё! — Миша хлопнул рукой по парте. — Ну чё, есть же школьная группа, да? Князев там с этими… своими. Ильёй этим и остальными, что вечно корчат из себя рок-звёзд. Типа крутые. А мы что, хуже что ли? — По-моему, да, — пробормотал Поручик. — У них хотя бы инструменты есть. Миша закатил глаза. — Ну, блин, инструменты — это, конечно, да… Но всё остальное? Энергия, стиль, душа, понимаете? Мы можем быть круче! И конкурс этот — он норм, я в интернете видел. И группа-победитель поедет на отборочный тур на "Весну рока" в Москву, а это, между прочим, типа уже не школьный уровень, а почти профессионально. — Ну это если победим, — протянул Шурик, ковыряя в тетради дырку ручкой. — Да победим, ё-маё, если соберёмся нормально. Ну вы чё, ребят, серьёзно, я прям… — он затормозил, провёл рукой по волосам, встряхнул головой. — Я прям чувствую, что надо это сделать, понимаете?   Поручик заливается коротким ржачком: — Подожди, ты прям вот это всё серьёзно? — Ну да, блин! Серьёзно! — Миша весь выпрямляется, руки разлетаются в стороны. — Я на гитаре играю. Чуть-чуть. Сам. Ну ладно, не чуть-чуть, нормально! С аккордами, с переборами. Музыку сочиняю. Даже пару текстов есть. Шурик ухмыляется. — Мишань, ну ты не обижайся, но ты опять как будто на какой-то волне. Только сам вчера говорил, что всё это глупости, а сегодня группу собирать. Ну… мы любим тебя, но это как-то… ну не наше. — Не всем же рок-звёздами быть, — вмешался Поручик. — А сцена — это стрём. Репетиции, ноты, петь на публику, под рёв колонок. Нас засмеют, блин. — Ну и пусть! — Миша вскакивает. — Всё. Отбой. Сам сделаю. — Миш, ну не дуйся, — успокаивающе тянет Шурик. — Знаете… — он поднял голову, уже спокойнее. — Забейте. Забейте. Всё норм. Просто подумал вслух. Я, наверное, правда перегрелся.   Он неловко усмехнулся, поднялся, вышел из класса, не хлопнув дверью, не взорвавшись. Просто тихо ушёл.   Снаружи воздух был влажный и серый. Асфальт блестел. Миша шёл вдоль стены школы, чуть сутулясь, чуть поджав плечи, как будто снова стал тем же, каким был в первый день.   И чё это на меня вообще нашло? Какая, блин, группа? С кем? Чего я в себя поверил? Он остановился у решётки, облокотился. Просто показалось… вдруг я могу. Вдруг… я не просто сижу в углу. Я умею. Я чувствую. Я хочу. Хочу же? В груди сжалось. Хотелось курить, материться, смеяться — всё сразу. Вместо этого он просто вздохнул.  

***

  Дома Миша прошёл в комнату, не раздеваясь как следует, скинул рюкзак, оставил ботинки в прихожей, куртку повесил куда попало. Свет включать не стал, с улицы через шторы лился тёплый жёлтый свет фонаря. Он сел, взял гитару, положил её на колени и неуверенно перебрал струны. Не музыка — просто звук, почти бесцветный, словно проба себя самого. Внутри было много, а наружу выходило слишком тихо. В дверь постучали тихо, будто просто дотронулись. — Миш, ты есть будешь? — Не... не хочу. — Голос глухой, почти шепотом. Он продолжал щипать струны несобранно, как будто пальцы искали опору. Через пару секунд дверь отворилась. Мама вошла медленно, на цыпочках. Она всегда так, как будто в комнату входит не она, а воздух. Присела на край кровати, не заглядывая ему в лицо. В руках — салфетка, смятая, почти прозрачная. Просто чтобы было что теребить. Миша не обернулся. — Ты как? Он пожал плечами. Струны звякнули чуть громче. — Да никак. Всё нормально. Пауза. — Просто не похоже, что нормально, — сказала мама негромко. — Я же вижу. Миша криво усмехнулся. — Ну да. — И снова тишина. Он поджал губы, проглотил слова. Но всё же выдохнул: — Блин, мам… Он потер лоб. — Я не понимаю, что со мной. — Голос сорвался. — Я раньше вообще… ну… ничего не хотел. Просто жил. А сейчас…не знаю. Он взглянул на неё мельком, и быстро отвёл глаза. — Группу захотел, прикинь. Играть. Писать. Своё. И чтобы с кем-то, не одному. Как дурак блин.. Она не ответила, не моргнула даже. Только чуть голову склонила — слушаю, говори. — А пацаны... сказали — нет. Типа "давай без фантазий". И они правы, наверное. Я сам… раньше так думал. Чего я полез-то? Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Просто… раньше я не расстраивался. Потому что и не надеялся. Ну, не ждал ничего. Не хотел. А тут… захотел. И всё. Сразу больно. Он замолчал. Мама не спешила отвечать. Смотрела на край гитары, как будто прислушивалась к его молчанию. — Миш, — сказала она, мягко, — ну, больно — потому что по-настоящему. Он скосил на неё взгляд. — А по-настоящему всегда страшно. Он молчал. — Ты себе разрешил. Вот и страшно. Не потому что глупо. А потому что важно. Миша глухо усмехнулся, почти в себя: — Как в кино, ё-маё. — Может. Но кино ж кто-то пишет, — мама чуть пожала плечами. — Почему не ты? Он чуть вскинулся. Хотел что-то сказать… и не нашёл слов. Пальцы сжались в кулак, потом снова разжались. — А если… не получится? — Так бывает. — Она смотрела спокойно. — Но ты уже сделал то, что важнее — захотел. — И что, этого достаточно? — сгорбился, хмуро. — Для начала — да. А дальше уже будешь решать сам. Она помолчала, потом добавила: — Я, если честно, всегда знала. — Что? — Что у тебя это есть. И не только в руках — тут. — Она слегка постучала по груди. — Ты с детства не просто слушал. Ты слышал. Он отвернулся, стиснул челюсть. — Спасибо, — сказал, почти неслышно. Мама встала, подошла ближе. Осторожно потрепала по плечу, по-матерински. — Пельмени на плите. Не остынут. А ты пока… ну, поиграй. Просто для себя. И вышла. Дверь за ней закрылась мягко, как будто сама. Миша остался. В комнате было всё то же: фонарь, гитара, звуки за окном. Только внутри чуть тише. Чуть спокойнее. Он снова взял струны. И на этот раз играл, будто слушал сам себя и наконец слышал.

***

Миша сидел в коридоре, спиной к батарее, в руке булка с повидлом, без особого аппетита жевал. Вообще-то сейчас должен был быть русский, но Романова заболела, и класс разбрёлся кто куда. Он уже почти задремал, когда над ухом раздалось: — Миша-а-аня. Он вздрогнул. Перед ним стояли Поручик и Балу — оба с ухмылками, как будто шли к нему всю ночь. — Ты чё как вдова? — Поручик сел рядом, ткнул его локтем. — Мы тут подумали… — Живём, короче, один раз, — подхватил Балу, запихивая в рот сухарь. — И хули нет-то. Миша моргнул. — Чего? — Группу, — сказал Поручик, как будто объявил о свадьбе. — Будем делать. — Бля, — только и выдохнул Миша. — Вы чё, совсем? — А ты чё, думал мы тебя одного оставим? — Балу уселся прямо на пол. — Не, мы просто сразу не поняли, чё ты там загорелся, а потом подумали… ну, реально, хуже уже не будет. — Нам и так ничего не светит, — добавил Поручик. — А тут хоть повеселимся. Ну, просрём конкурс — поугараем, зато в школьной летописи оставим след. Миша смотрел на них как на инопланетян. — Подождите. Вы серьёзно? — Миша, — Поручик обнял его за плечи, — с тобой говорит рок. А ещё — отчаяние, юность, и хроническое отсутствие барабанов. Миша сглотнул. Потом выдохнул. Потом вдруг — улыбнулся. Широко, по-настоящему. — Охуеть. — Тоже рад, брат, — сказал Балу, отряхивая крошки с колен. — Слушай, а группу как звать будем? Миша прищурился, поморгал. — «Отбросы», — буркнул. — Типа честно. — Ага, — протянул Поручик, — и сразу нас из всех конкурсов вычеркнут. Давай ещё «Проигравшие» и можно не репетировать. — Или «Минус на минус». Это… глубоко, — подхватил Балу. — Как наша самооценка. Они хохотнули. Потом снова затихли. Шум где-то внизу, кто-то хлопнул дверью в спортзал, из туалета тянуло освежителем, откуда-то снизу пахло макаронами из буфета. — Ну блин, — Миша потер шею. — Серьёзно. Надо как-то… чтоб цепляло, короче. — «Без барабанов»? — Балу вскинул бровь. — По факту же. Сразу ясно: не ждите ритма. Помолчали. — А вообще, — пробурчал Шурик, — не хочется этих всех «Теней утраты» и «Разбитых сердец». Чё мы, из кружка поэзии? — Да, — кивнул Поручик. — Мы ж не в рок-лагерь записались. Мы как будто… не знаю… как будто работаем. — Как будто, — продолжил Балу, — зашли в смену. Вахта, блин. Миша прищурился. Сказал почти шепотом, как будто вслух пробовал вкус: — «Контора»? Они замерли. Поручик чуть наклонил голову. Балу поднял бровь. — Бля, — выдохнул Балу. — А ведь звучит. — «Контора», — повторил Поручик. Медленно, вдумываясь. — Типа нас везде закроют. А мы такие: «Звони в Контору». Или типа: «Вызывали?» — и выходим, трое, как идиоты. Все трое захохотали. — Всё, — выдохнул Миша, — решено. «Контора». Без пафоса. Просто по делу. — Вот именно, — Балу хлопнул его по плечу. — Скромные такие... с гитарами, как отвертками. — Осталось только логотип придумать, — сказал Поручик. — Чтоб с первого взгляда: «Опа. Это они». — Нарисуем, — Миша пожал плечами. — У нас же теперь есть всё. — Почти, — поправил Балу. — Барабаны всё ещё миф. Они снова засмеялись. Не громко, не победно…а как-то по-настоящему. По-домашнему. С теплом. Потому что теперь у них было слово. А за словом — смысл. Свой. Не чужой. «Контора». У них будет группа. Настоящая. Пусть пока без барабанов, с кривыми гитарными партиями, пусть их никто не воспринимает всерьёз — но будет. И всё это началось не потому что кто-то затащил, не потому что подвезли, не потому что повезло — а потому что он сам. Он. Миша. Миша Горшенев. И от этого внутри всё дрожало, как от холода, только не мерзко, а хорошо. — Эй, Горшок, ты чё тормозишь? — крикнул Балу, уже почти у ворот. — У нас вообще-то теперь группа! Надо это отметить хотя бы, не знаю…бутербродами! — Только не у тебя дома, — скривился Поручик, — я после твоей прошлой готовки неделю отходил. Миша догнал их, не сдержав улыбку. Сердце билось быстро, будто тоже спешило за ребятами. Он не знал, что из этого выйдет. Не знал, насколько хватит пыла, не сомнут ли, не посмеются ли, не развалится ли всё, как всегда. Но сейчас — в эту секунду — это не имело значения. Они идут. Вместе. И у них — группа.