Не строй по мне аккорды

Понедельники Миша ненавидел всей душой. Сколько себя помнил — эти дни всегда начинались с дерьма. Вот и этот не подкачал: небо цвета мокрого асфальта, дождь мелкий, мерзкий, ветер прямо под куртку лезет, как будто ищет, где ещё достать. Миша брёл к школе, вжав голову в плечи, сунув руки в карманы. Под ногами хлюпала вода, ботинки уже промокли насквозь. Блядь, и ведь только утро… У ворот школы маячили Балу и Поручик. Стояли, курили, лыбились. Увидели Мишу — оживились. — О! Грозный герой нарисовался, — протянул Балу, затянувшись. — Ну чё, Миш, как там синяки твои? — Живой вроде, — ухмыльнулся Поручик, стряхивая пепел. — А мы уж думали, Князев тебя всё-таки добил. Миша молча подошёл, встал рядом, достал сигарету. Подкурил. Слушать это утреннее веселье ему не хотелось, но гнать этих двоих он тоже не собирался. — Не дождётесь, — буркнул он. — У того теперь свои украшения под глазом. Балу прыснул. — Ты б видел своё лицо, когда его к стене прижал. Я ж думал, всё — похороны пацана, нам собирать с миру по нитке на венок. Миша смурно затянулся, глядя в пустоту. — Еле сдержался, — бросил он и сам себя в мыслях одёрнул. Еле сдержался… А от чего ты сдерживался, Миш? От удара? Да не. От того, чтобы не... Не уткнуться в него лицом, не вдавиться, не… Ё-маё, да что за херня у тебя в башке творится? Поручик фыркнул, закусив сигарету. — Ну и как дома? Отец ремень доставал? Миша скривился. — Позвонили матери. Слава богу, не отцу. Мать нотации читала, мол, сынок, ты ж не зверь. А потом молча смотрела этим блин взглядом, знаешь, "я в тебе разочарована". — Он усмехнулся. — Короче, привычное дело. — Лёгким испугом отделался, — протянул Балу. — Мой бы батя с ремня начал, потом нотации. Поручик добавил с усмешкой: — Ну чё, сегодня у вас с Князевым первый из пяти романтических вечеров? В программе: полы, тряпки, флюиды, может, где-то свечка затлеет. Ты это… швабру поаккуратнее держи, а то атмосфера испортится. Миша фыркнул, в носу защекотало от дыма. — Да, романтика, ё-маё. Целая неделя. Неделя с этим идиотом. Он затушил сигарету о кирпич, бросил окурок в лужу. Звонок. Сердце в груди словно опустилось куда-то к ботинкам. Поехали… Наказание начиналось с мокрой тряпки, щедро пахнущей сыростью, стёртыми мылом пальцами старшеклассников и какой-то чужой, давно въевшейся ненавистью. Миша стоял у доски и старательно втирал в неё всё, что накопилось с пятницы: обиду, усталость, злость. И особенно морду Князева. Того самого Князева, что сидел сейчас у окна, ковырял ножиком в подоконнике и сводил Мишу с ума этим мерным клац-клац-клац. Будто специально. Миша чувствовал на себе взгляд. Не просто взгляд, а этот мерзкий, липкий, будто тебе только что в спину плюнули, а ты не уверен: случайно ли. Он не оборачивался. Принцип. Князев — тоже. Молчал, ножиком стучал, а глазами будто жёг. Тишина стояла такая, что, казалось, если вдохнуть слишком резко — лопнет где-то невидимая плёнка. Каждый скрип швабры отдавался в голове, как гвоздь в черепе. Миша сжимал тряпку, пока пальцы не сводило судорогой. Ё-маё, так и будем, да? Молча, как два дебила полы драить. Он упрямо не смотрел в сторону Андрея. Ну, не смотрел же. Ну так, краем глаза, иногда. И ловил себя на том, что взгляд сам скользит туда, где тот сидит — сутулясь, чуть кусая губу, водя пальцем по гравировке ножа. И что-то внутри у Миши стягивалось, будто ремнём. Идиот. Ножиком-то зачем этот долбаный подоконник царапать? Порежешься. Да сядь ты нормально, не ерзай… Молчание давило. Каждые двадцать минут заходила Валентина Степановна с видом, будто вот-вот уличит их в приготовлении наркотиков в школьном шкафу. Миша только сильнее давил тряпкой на доску, швабра хрустела по линолеуму. В голове стучало: Он ждёт. Ждёт, что я сорвусь. Не дождёшься, гад. Миша вцепился в ручку ведра, как в рукоятку гранаты. И не заметил, как снова залип на его плечах. На пальцах, что крутили нож. На глазах сосредоточенных, будто Андрей не здесь, а где-то очень далеко. И снова сжал зубы. Тьфу, Горшенев, ты чё, сдурел? Вторник. Класс они драили уже на автомате. Миша возился у окна, Князев возился у батареи. Валентина Степановна заходила всё реже, то ли смирилась, то ли решила, что если в шкафу и варят мет, то хотя бы без взрывов. Князев скривился и швырнул тряпку в ведро. — Швабру дай. Миша даже не обернулся. — А ты чё, инвалид? Князев подошёл ближе, ухмыльнулся. — Осторожней, Горшок. Я этой шваброй и врежу, если надо. Миша протянул швабру, нарочно дернув так, что чуть не заехал Князеву по коленке. — Сначала мозги себе протри. Может, что-то заработает. Князев рассмеялся. Но не так, как обычно — не этим своим мерзким, показным смешком. А по-настоящему. Глухо, хрипло, от души. Словно что-то прорвалось. И Миша...опять завис. На секунду забыл, что вообще хотел сказать. Просто уставился на него, будто в первый раз увидел. Что это сейчас было?.. Он насупился, быстро отвернулся, швырнул тряпку в ведро. — Весело тебе, блин. Ну так давай, ржи дальше, пока я шваброй не пришиб. А сам злился на себя, на Князева, на этот дурацкий вторник. Андрей продолжал улыбаться. Не издевательски, а как будто и правда что-то внутри у него стало легче. И это Мишу бесило вдвойне. Среда. Они стали говорить. Сначала по делу — коротко, без лишнего. Кто где моет. Где тряпка. Где ведро. Кто уже драил батарею, а кто только собирается. Но как-то незаметно в эти слова стали проскакивать и другие. Лёгкие. Почти шутки. Почти нормально. Миша не понимал, то ли Князев сам изменился, то ли он просто начал это видеть. Сегодня Андрей вёл себя странно. Спокойнее. Без этого своего вечного вызывающего взгляда, без яда в словах. Даже голос у него был другим — мягче, и будто не нарочно. И вдруг… как на зло, в окно залетела муха. Такая же противная, как Князев: наглая, жужжащая, бестолковая. Она носилась по классу, жужжала у самого уха и сводила с ума. Миша уже весь сжался, глядя, как эта гадина садится на край парты. Удобно так села. Один удар и финита. Миша уже собрался прихлопнуть её тряпкой, когда Андрей внезапно остановил его за руку. — Ты чё, псих? — спросил он с таким видом, будто речь шла о канарейке, как минимум. — Муха — это маленькая птичка. Убивать нельзя. — Птичка? — переспросил Миша, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Сдурел? Князев не отвечал. Вместо этого осторожно распахнул окно и стал гнать муху тряпкой, приговаривая: — Давай, малышка. Полетела. Это твой шанс. Муха, кажется, и правда сошла с ума от такой заботы, кружила, дёргалась, а потом всё-таки вылетела. Князев победно поднял тряпку. — Миссия выполнена. Сохранили жизнь редкому виду. И Миша рассмеялся. По-настоящему. Не издевательски, не зло — просто потому что всё это было таким придурковатым и нелепым, что невозможно было не ржать. А потом сам на себя разозлился. Чё это я?.. Радуюсь, как дебил. Этот придурок опять мной манипулирует, вот и всё. Но внутри всё равно оставалось какое-то странное тепло. И ночью, когда он крутился в кровати, он почему-то вспоминал не наказание, не драку, а эту муху. И то, как Князев смеялся. И от этого хотелось зарыться лицом в подушку и не думать. Но не получалось. Четверг. Уже работали слаженно. Как пара дворников из старого советского фильма. Миша начал замечать, что у Андрея мозг работает быстро — шутки летели метко, не всегда злобно. Иногда даже остроумно. — Ты серьёзно всю тряпку уделал за одну парту? — У меня страсть. Я страстно ненавижу эту парту. — А я страстно ненавижу тебя. — Ну хоть что-то у нас общее. Они рассмеялись. Миша глянул в его сторону без всякой цели и вдруг остановился. Руки. Не кулаки, не синяки, не драка. Нет. Кожа будто ободранная. Красная, в тонких трещинках, будто её тёр кто-то… не щадя. С фанатичностью, с остервенением. Миша невольно задержал взгляд. И Андрей это заметил. Он дёрнулся — еле уловимо, но резко. Пальцы сразу сжал, как будто обжёгся. Спрятал руки в рукава, в карманы. Глаза отвёл. И видно было ищет, какую бы отговорку бросить. — А чё у тебя с руками? — тихо спросил Миша, с лёгким хмурым удивлением. Андрей мотнул головой. — Да фигня, — выдал. И сразу, почти в догонку: — Зацепился где-то. Метлу тащил, там гвоздь, наверное… ну ты понял. Голос слишком быстрый, слишком нарочито небрежный. Миша понял. И понял — врет. Но не стал копать. Просто вздохнул и залез в карман, якобы за ключами. Но на самом деле искал пластырь. Старый, измятый, с лета. Тогда в поход шли — положил «на всякий», забыл. Он вытащил его и шагнул к Андрею. — Покажи, — коротко сказал. — Да ну, я говорю, ерунда, — Андрей отступил на шаг, отмахнулся. — Само пройдёт. — Не спорь. Дай руку. Он сказал это не строго, но как-то… спокойно. Не как учитель, не как командир. А как будто давно знает, что так надо. И Андрей дал. Нехотя. Настороженно. Пальцы его были ледяные. Сухие и покрасневшие, словно он руки в снегу держал. Миша скользнул взглядом по его рукаву — под толстовкой торчал край рубашки. Под рубашкой ещё что-то. И сразу вспомнилось: да он всегда как капуста. В две кофты, в три пары носков. Вечно мёрзнет.  — Ты мерзляк, что ли? — тихо пробормотал он, сам себе, пока приклеивал пластырь. Андрей не ответил. Только уставился куда-то в угол, будто если долго смотреть на стену, то неловкость испарится. — Подмети лучше, — сказал Миша, выбрасывая бумажку от пластыря. — А я сам полы домою. Тут химия… нафиг она тебе, ещё хуже будет. И вот тут пауза. Длинная, неловкая. Андрей даже не пошутил. Не огрызнулся. Просто смотрел. Рот приоткрыт, как будто хотел что-то сказать и не смог. — Я… я ща… пойду… там в подсобке, мусорные эти… — и ушёл. Почти убежал. Миша остался стоять. Смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце почему-то грохает в груди. Не то чтобы тревожно, не то чтобы радостно — просто громко. Внутри всё как-то глухо сжалось. Тонко. Этот странный, остроугольный Князев, вечно язвящий, вдруг оказался каким-то… Мягким. Неловким. И даже, может быть…милым? Пятница. День пятый. Финал. Утро началось с непривычного ощущения. Миша шёл в школу… почти с лёгким сердцем. Плечи не гнулись под злостью. Лицо не горело от стыда, как в понедельник, когда весь класс знал, что они с Князевым сцепились как петухи на выгуле. Он просто шёл спокойно. Последний день. Наказание почти кончилось. За спиной — четыре дня мокрых тряпок, пыльных парт и... чего-то странного. Миша даже сам себе боялся признаться, что вроде бы… не совсем уж ужасно всё прошло. И даже, может быть, — весело? Он зашёл в тот самый класс — пустой, уже привычно пахнущий средством для пола и детской тоской. Князев сидел на столе, болтал ногой и точил карандаш ножом, как в тюремной камере. — Привет, Горшок, — хмыкнул он, не глядя. — Угу, — буркнул Миша и зашвырнул тряпку в ведро. — Последний день нашей великой эры. Скорбишь? — Я уже заказал траурные венки и памятную табличку. "Здесь мыл Князев, страдал Горшок". — Пошёл ты, — но уже без злобы. Почти весело. Они слаженно разошлись: Миша — к доске, Андрей — к батарее. Машинально, быстро, почти в темпе танца. Водили тряпками с такой слаженностью, будто за кадром звучала симфония. Валентина Степановна не пришла, видимо, решила, что они уже приручены. — Я вот думаю, — начал Андрей спустя полчаса, — а может, мы с тобой не за то дерёмся. Может, нам бизнес открыть? "Два дебила и тряпка". — "Чистим всё, кроме совести", — мрачно добавил Миша. — "С совестью у нас всё давно чисто. Пусто, то есть". — Точно, — хмыкнул Миша. — А логотип — жопа с веником. Смех вырвался у обоих. Потом наступила пауза. Миша задумчиво подметал в углу, когда до него донеслось характерное поскрипывание мела по доске. Он резко обернулся: — Да ты издеваешься, блин… — пробормотал. — Я ж только что её мыл. У доски, склонившись в творческом экстазе, стоял Князев. В одной руке мел, в другой губка, которой он зачем-то подправлял тени под глазами нарисованного персонажа. Миша подошёл ближе. Пригляделся. И прыснул. — Подожди… это же физик? — Ага, — кивнул Андрей, не оборачиваясь. — Похож? — Похож? Да он точнее, чем на фото в учительской. — Я постарался, — хмыкнул Князев. — Смотри, вот это у него фломастер в руке, а не банан. — Угу. Хорошо, что уточнил. А то я уже начал переживать. Миша рассмеялся и отступил на шаг, чтобы оценить масштаб. Карикатура получилась настолько точной, что казалась почти живой: привычная поза "руки в бока", укоризненный взгляд из-под бровей, и надпись сверху: “Вы вообще соображаете, что несёте?” — А фамилия у него… — начал Миша. — …Козлов, — закончил Князев. — Идеально, да? — Это ж не фамилия, а диагноз, — хихикнул Миша. — При чём пожизненный. Они переглянулись. Смех как-то сам сошёл на нет, и в тишине повисло почти осязаемое: “А что если…” Андрей прищурился. — Слушай… А он тебя тоже, да? — Что — тоже? — Ну, достаёт. Постоянно. Миша фыркнул: — Он мне двойку влепил на прошлой неделе. Сказал: "ответ эмоционально неуравновешенный". Я вообще молчал. — Мне за "переигрывание с глазами", — усмехнулся Андрей. — Типа "не надо на меня так смотреть". Они переглянулись. Искра. — Может… сделаем что-нибудь? По-нашему. Стильно, элегантно, незаметно… вонюче? Идея родилась мгновенно. Сначала операция "Ключик". Кабинет Козлова был закрыт. У технички ключ. А значит нужно отвлечь. Миша вызвался. — Я отвлеку. Ты стащишь. Только быстро. Он подошёл к тёте Гале в кладовке и начал что-то бубнить про "где веники для малых классов, мне Валентина Степановна велела..." Говорил с серьёзной мордой, пыхтел, затыкался, чесал затылок и вообще выглядел как человек, у которого половина мозга спит, а вторая в отпуске. Тётя Галя смотрела на него с выражением "я в жизни видала херовее, но ты — шедевр". Тем временем, Князев юркнул к ключам, ловко снял нужный с крючка, спрятал в рукав, и тенью обратно. Всё — пока Миша заливал про пыль в лаборантской. Потом, выбравшись наружу, они отошли за угол. — Горшок, ну ты прям актёр. Я думал нас уже спалят. — Я специально, — попытался оправдаться Миша. Ну а чё? Он как-то раньше не отвлекал техничек. — Ага. Сыграл идиота ради дела. Почти как ты в жизни. Дальше — сам саботаж. Источники тухлой еды нашлись быстро. В столовке, за мусоркой, обнаружили несчастный завалившийся кусок котлеты, который уже обрастал личинками революции. Нашли старую кожуру от банана. В кладовке кто-то забыл половинку варёного яйца. Андрей всё это паковал в пакет из-под булки, а Миша брезгливо держал его за край. Они пробрались в кабинет Козлова, быстро проскользнули, как воины спецназа. Пакет закинули за шкаф, откуда его не достанет никто, кроме судебных приставов. Когда вышли был уже вечер. Школа почти опустела. Они выскочили на улицу, не сговариваясь — побежали. Смеялись. Летели вниз по ступенькам, будто за ними и правда гнался сам физик с мухобойкой и понятыми. На улице остановились, отдышались. — Ну чё, агент 007, миссия выполнена? — спросил Князев, вытирая лоб. — Подозреваю, что нас выгонят к хуям, если найдут. — Зато с песней. Они постояли молча. Миша чувствовал, как медленно садится солнце, красит всё в ржаво-золотой. Смешно… но ему было жалко. Жалко, что всё это заканчивается. Эта неделя. Эти странные, вымученные, но живые разговоры. Это ощущение, будто ты с кем-то на одной волне. Он не хотел прощаться. Он не хотел снова ненавидеть. — Ну, бывай, Горшок, — сказал Андрей, резко, будто не хотел растягивать. — Бывай, Князь, — ответил Миша. Они разошлись в разные стороны. Без объятий. Без взглядов назад. Но внутри у Миши всё ныло. Почему, блин, именно он?