Не строй по мне аккорды

После того случая в коморке, когда Миша чуть не сдох от духоты и собственных нервов, Балунов начал... ну, как бы это назвать... любезничать? Не прямо уж как девчонка, конечно, но по-своему. То в коридоре кивнёт с лукавой ухмылкой, то на перемене мимоходом швырнёт в него скомканную бумажку с надписью:   «Князев козёл. Подпиши, если согласен» То на уроке неожиданно сядет рядом и спросит с серьёзным видом: — Миш, а ты когда-нибудь думал стать сантехником? У тебя вот лицо… надёжное. И что бесило сильнее всего — это вызывало у Миши улыбку. Самую настоящую, без натяжек. Ну как тут, спрашивается, не улыбнуться? Так и началось. Без договоров, без торжественных объявлений, без «ну давай дружить». Просто на одном из обедов Балунов вдруг подсел к нему в столовой и молча начал лопать кашу. А потом и Щиголев — невысокий, худощавый, с вечной мешковатой рубахой как бы невзначай плюхнулся рядом. — Ну всё, — выдохнул Балунов, глядя на Мишу с театральной обречённостью. — Настал момент истины. Познакомься, это Поручик. Он, между прочим, на Князева ставит. Ящик пива, не меньше. — Сука ты, Балу, — отозвался Поручик с довольной ухмылкой. — Но да, Горшок, извини, я в тебя не верю. Пока. — Ага, он ещё ставки ведёт на переменах. Спрашивает: «Кто кого сегодня уделает — Горшок или Рок-звезда». Рейтинг подогревает, — подмигнул Балунов. — Ты не в курсе, но у тебя, между прочим, фанбаза. Миша поморщился на прозвище, но как-то уже вяло.  Ну Горшок , и чё?  Князев приучил, можно сказать. Тем более, от этих оно звучало будто… беззлобно.   Миша сам не заметил, как стал с ними. То ли из интереса, то ли из-за чувства, что Балунов, несмотря на дурацкие шутки, воспринимал его всерьёз. А может, просто потому что рядом с ними не приходилось делать вид. Не надо было казаться весёлым, разговорчивым, «своим». Они принимали молчащего Мишу как факт. Как будто это нормально, что он сидит, слушает и изредка хмыкает. И вот как-то утром он поймал себя на том, что автоматически ищет их в столовке. Что идёт с урока и уже заранее знает, что где-то рядом будет ржать Балунов. Что на переменке скорее всего найдёт их на подоконнике у батареи, у окна или в том углу, где пахнет носками и надеждой. И в какой-то момент Миша перестал себя уговаривать, что ему никто не нужен. Что одному проще.  Потому что, ё-маё, втроём было лучше.   А вот с Князевым стало… не то чтобы плохо. Просто странно. Он вроде как ждал, что Миша что-то сделает — съязвит, подкрепит шутку, закинет ответку. А Миша не делал. Не потому что нечего сказать. Сказать-то было, как всегда. Просто — не хотелось. Устал. Правда устал. Не в смысле «всё, сдался, проиграл». Нет, хрен ему. Просто надоело. Эти постоянные стычки, подколы, хитрые фразы на переменах, вечно напряжённая голова — кто первый ударит, кто лучше выкрутит. И ведь вроде смешно было, драйвово. Только с какой-то точки стало как будто… одно и то же. Миша ловил себя на том, что после очередной стычки не радуется, а вымотан. Как после пробежки с портфелем. В голове шум, на душе пусто. Поручик, конечно, шептал Балу на переменах: — Гони ящик пива. Я ж говорил — Горшок не выдержит. И подмигивал Мише с этим своим лукавым: «Ничего личного, только пиво». Миша только ухмылялся, отмахивался. — Да ну вас, с вашим пивом.  Он не хотел, чтобы всё закончилось. Просто… хотел паузы. Хотел, чтобы можно было просто повтыкать в телефон, доесть булочку в столовке, погулять до дома с этими двумя чудиками. И вот это всё его спокойствие, отстранённость — Князева, похоже, заводило больше, чем любые остроты. Андрей смотрел теперь так, словно Миша его предал. Будто они были союзниками в этой их странной войне, а Миша внезапно вышел из игры.  Князев ждал: «ну давай, скажи, ответь, огрызнись!» А Миша молчал. Или ухмылялся, едва заметно, так, что аж у самого внутри всё сжималось. Андрей в ответ кидался фразами, резкими, хлёсткими. Мяч на физре запустил так, что тот едва не снёс Мише голову. На уроках цеплялся за любую возможность ужалить.  Особенно когда видел его с Балуновым и Поручиком — тогда вообще лицо становилось каменным, глаза сверкали так, что хоть за стул прячься. Миша это видел. В медленной съёмке, видел этот ахуй, когда Андрей впервые заметил его с Шуриками. Это был какой-то обычный день — столовка, народ гудит, ложки гремят, повара орёт кому-то «ты уже третью котлету берёшь». Миша сидел между Балуновым и Поручиком, вечно спорящих о чём-то идиотском — про то, сгорят ли сосиски в микроволновке, если положить туда скрепку. Шурик ржал, как конь, хлопал его по плечу, Миша чуть не поперхнулся от смеха, а Поручик изображал научного эксперта, грозно виляя вилкой. Всё как обычно: шумно, весело, по-своему тупо, но тепло. И тут Миша просто поднял глаза и встретился взглядом с Князевым. Тот стоит у раздачи, с подносом, замер. Глаза прямо на него. Точнее, на них. На него, на Балунова, на Поручика. На троих, сидящих тесно, локоть к локтю, хихикающих, будто так и надо. И лицо у него… не то чтобы злое. Но и не нейтральное. Миша не мог бы толком описать, что там промелькнуло. Что-то странное. Словно Андрей не ожидал этого увидеть. Как будто не знал, что Миша умеет…может… вот так смеяться. Или что вообще способен вот так сидеть с кем-то. Не с ним. Миша быстро отвёл взгляд. Сделал вид, что слушает, как Балу спорит с Поручиком, кто больше картошки нахватал. Улыбнулся даже автоматом. Но внутри что-то кольнуло. Не больно. Просто… неожиданно. А Князев тем временем шлёпнул поднос на дальний стол, сел один, хотя его и звали другие, ел молча, глядя в тарелку, будто суп может ответить на все его вопросы. Миша больше не смотрел в ту сторону. Ну его... Зачем? Но запомнил. Этот взгляд. Как будто его чем-то задели. Как будто он ждал чего-то другого. А может, и не ждал. Миша ведь не знает. Не телепат же. Но момент этот… он остался. В голове. Как случайно услышанный кусок разговора, к которому потом возвращаешься — зачем, непонятно, но возвращаешься. Так и повисло всё это в воздухе. Князев будто пытался дотянуться, дёрнуть, вернуть Мишу в их вечную борьбу. А Миша — Миша просто хотел, чтобы наконец стало тихо. Пусть ненадолго. Пусть хрупко. Но тихо.     Коридор был почти пуст. Где-то хлопнула дверь, послышались голоса с лестницы. Миша остался один, стоял у окна, смотрел на двор: серо, грязно, осень, мать твою. Мяч прыгал по лужам, какие-то младшие носились — крик, беготня. Он обернулся не сразу, по инерции. Князев. Один. Рядом. Как всегда, с этой своей ухмылкой, будто внутри него встроен бесконечный заряд самодовольства. — Горшок. Привычное. Почти не слышное. Но точно — с вызовом. Миша ничего не ответил. Уже не реагировал. Вроде. Князев сделал вид, что просто проходит мимо, но остановился.   — Ты что тут один как… брошенный щенок? Где твои Балуны и Поручики? Миша сжал челюсть. Молчал.   — А, ты ж привык, да? — продолжил Князев, облокотившись на стену. — В семье ж так.   Пауза.   — Батька твой же… военный, да? Что-то внутри пошевелилось. Миша чуть напряг плечи. Он не обернулся. Но дыхание стало тише. — Интересно, — продолжал Князев с ленцой, будто сам с собой говорил, — это он тебя так научил сутулиться? Или просто бил за двойки, пока не согнёшься? Вот тут Миша чуть качнулся. Почти незаметно. Он даже сам не понял, откуда это — рефлекс. Он никому не рассказывал. Ни Поручику, ни Балу. Никогда. Ни слова. Да, отец был не тиран, не деспот, просто — ледяной. На все его детские «а можно…» всегда было «зачем», на «пап, послушай песню» только поджатые губы.   Суров. Правильный.   Но черт бы с ним. Миша привык. Научился. Не просил больше. А мама сглаживала. Мама всё понимала.   Но почему Князев знает? Как?! Кто ему сказал?..   — Хочешь, угадаю? — ехидно выдал Андрей. — Батя у тебя из тех, кто даже в день рождения тебя на плац выгонял? Типа «Сынок, дисциплина — лучший подарок».   Миша не дышал. Висела глухая тишина. Только за окном стучал мяч. Не потому что обидно. Потому что правда. Потому что лезет туда, куда не должен. Потому что да, иногда хотелось просто, чтобы отец обнял. Или хоть что-то мягкое сказал. Хоть раз. А тут — чужой. В лицо. С ухмылкой. И ещё...Уже несколько недель это всё копилось. Миша старался быть спокойным.  Но это, это — перегиб. Словно Князев специально искал, где тонко. И вот нашёл. Миша резко обернулся. Глаза холодные.   — Слушай… — сказал он тихо. — Ты заебал.   — Что? — ухмыльнулся Князев.   — Ты реально заебал, — уже ровно, спокойно, как приговор.   — Я тебя еще не ебал, не переживай, — фыркнул Князев и как бы невзначай толкнул в плечо. И вот это было всё. Последняя капля. В следующую секунду Миша шагнул вперёд и вмазал. Без крика, без размаха. Просто быстро, точно, в челюсть. Князев отшатнулся, но не упал. Сразу рванул в ответ, будто ждал этого. Он впился в грудь Миши, повалил на спину — грохот, воздух вылетает из лёгких, мир скачет. Миша хрипит, лезет локтем в горло, цепляется за ворот, дёргает. Андрей кривится, отвечает кулаком под рёбра, потом ладонью по лицу — хлёстко, звонко, как пощёчина. Миша вскакивает, сбивает его плечом, они катятся по полу. Кровь у кого-то из носа. Или у обоих. Они не разбирают. Ткань рвётся: куртка, рубашка. Миша чувствует, как трескается ноготь, как вкус железа во рту, как трясутся руки, как будто всё тело горит.   Князев вжимает его в стену, шипит, осыпает матом, и вдруг, на секунду, голос срывается. — Ты всегда такой? С чужими нормальный, а на меня как на говно?!   Миша замирает, глаза на секунду расширяются, но потом всё равно толчок, удар, снова в живот. — Заткнись. Просто заткнись, Князев.   В этот момент врывается Поручик сзади, хватает его за куртку, тащит назад: — Горшок, блядь, успокойся! — сипел он, пыхтя, — ты чё творишь?!   Балунов подлетел сбоку, втиснулся между ними, растопырив руки: — Всё, кончили, блядь! Хватит!   Миша вырывался, дышал тяжело, пульс стучал в ушах так, что казалось, вот-вот прорвёт грудную клетку. А Андрей тихо, так чтобы слышал только он, с этой своей кривой ухмылкой, шепчет: — Ну чё, Горшок, слабак? Всё? Закончил?   И этого хватило. Миша рванулся так, что почти сбил с ног Балунова, оттолкнул Поручика плечом. В два шага был рядом. Прижал Андрея к стене. Ладони вцепились в рубашку, тёплую, промятую, пахнущую табаком, этим ебучим мылом с алоэ, чем-то ещё сладким, что сбивало с толку. Тело под руками живое, горячее, будто само поддаётся. Андрей ухмыльнулся сквозь кровь и разбитые губы.   — Ну давай, бей. Или... чего хочешь?   Лицо Андрея в сантиметре. Дыхание горячее, быстрое, смешивается. Глаза серо-голубые, потемневшие. И эта кровь — алая полоска на губах, медленно стекающая к подбородку. Миша смотрел. Не мог оторваться. Зачем? Почему? Сердце сжималось, как в тисках. Вот эта губа, треснувшая от удара. И вдруг мысль, дикая: слизнуть. Он даже чуть склонился ближе. Андрей замер. Смотрел так же, как он — широко, будто ослеп, будто сам не понимал, что происходит. Миша видел, как его зрачки расширились, как дрогнула в напряжении шея. И это не была злость. Не вызов. Что-то другое. Всё исчезло. Не было школы, не было коридора, не было криков Балунова и Поручика. Только они.    — Ну... давай, — почти шепнул Андрей. Голос сиплый, будто сорванный. — Или боишься? Миша дрожал. Он сам не знал от злости ли, от усталости, от этой непонятной, обжигающей тяги. Так хотелось... ещё ближе. Почти хотелось, чтобы Андрей сорвался с места и сам его ударил. Или... или что-то другое сделал. Он чуть наклонился, до смешного близко — губы почти коснулись кожи, почти почувствовали вкус крови. Их взгляды встретились в этом микромгновении. Андрей не отстранился. Не отвернулся. И вдруг, как плетью по воздуху — — Горшенев! Князев! — голос учителя хлестнул по реальности, рвал их из этой зыбкой, опасной паузы. Миша резко отшатнулся, руки опустились, пальцы дрожали. Балунов хватал его за локоть, оттаскивал. Андрей вытер губы тыльной стороной ладони, смотрел с тем же мутным огнём в глазах. Учитель шагал к ним быстрым шагом, лицо пепельное от злости. — Оба! К директору. Сейчас же. Миша шёл, не чувствуя ног. Сердце всё ещё билось, срываясь с ритма. Он не понимал, что это было. Только одно знал точно — так близко к человеку он ещё не был.