Джо никогда не плачет

Пролог Я чувствую жар. Моя кожа горит, будто каждая клетка полыхает неистовым пламенем изнутри и готова расплавиться в любой момент. Мои мышцы все еще напряжены, а нервы натянуты, словно струны. Я подставляю разгоряченное, окровавленное лицо под холодные капли осеннего дождя, чувствуя, как чьи-то ледяные пальцы впиваются в мою кожу, словно клинки. И все пространство вокруг наполняется успокаивающим шумом небесной воды. – Джон! – будто откуда-то издалека, из другого мира, раздается хриплый голос Горо, проглатываемый в эту же секунду дождем. Я снова слышу свое имя, кажется теперь ближе. Голосов становится больше. Все скандируют, словно на митинге. Но у меня больше нет сил. Двигаться, говорить, даже моргать. Мое тело ноет от повреждений и увечий. Разбитые в кровь губы щиплет, а нос уже давно не дышит, потому что сломан. Глаза не разлипаются из-за вспухших гематом. Где-то глубоко внутри я чувствую образовавшийся ком. Мерзкий и липкий, как слизняк, он поднимается вверх по горлу и готов вот-вот вырваться из меня жгучими слезами и криком. Но Миками Джон – лучший боец в уличных драках, никогда не плачет. Я знаю это с детства. Я не могу вспомнить, когда во мне было подобное чувство собственного бессилия и одиночества, поглощающего так, что хочется заплакать, наплевав на собственные принципы. Эта школьная война не принесла ни одной из сторон ни радости, ни хоть какого-то удовлетворения. И сейчас, стоя в крови на крыше когда-то любимого мной учебного заведения, я не понимаю, конец ли это всему или начало еще более ожесточенной борьбы. И как в это все оказалась втянута я – обычная девчонка с психическим расстройством. Глава 1. Наказание. Почти у каждого человека все детские воспоминания являются размытым пятном на карте жизни. Кто-то помнит свои первые яркие впечатления, например, какой-то детский праздник или первый поход в парк аттракционов. Мое первое детское воспоминание было настолько глупым, что даже и представить нельзя. В комнате был включен телевизор и там шел какой-то старый, кажется иностранный сериал. В той серии, уж не знаю, это было начало сериала, середина или конец, но Сиси, кем бы он ни был, вышел из комы, и все были этому очень рады. Я тогда спросила отца, что такое кома и он ответил, что это когда человек очень долго спит. С тех пор я стала задумываться, а не легче ли мне было бы просто проспать всю жизнь, находясь в плену собственных иллюзий. Конечно, в далеком детстве эти мысли не были такими четкими и сложными, но все же… Странно, что я, вспоминая Сиси и всю его семью, не могу продвинуться дальше. То есть вспомнить саму атмосферу того события Кто включил телевизор тогда? Явно не отец, ведь он бы и под дулом пистолета не стал смотреть мыльную оперу. Я тоже не могла, была слишком мелкой. Значит, моя мать? Но я совсем не помню ни ее лица, ни голоса, не знаю даже ее имени. Может быть она была против того, чтобы меня звали Джон? Это воспоминание и вызвало у меня попытки узнать какую-либо информацию о моей матери. Я залезла в документы отца, хоть и не умела читать, в старые фотографии…И когда он вернулся домой, и узнал, что я натворила…Отец впервые наказал меня. Наказал по-настоящему. Он не кричал, не бил меня. Он лишь взял меня за руку и привел в маленькую комнату на первом этаже. Я знала, что она пустая и это помещение совершенно не вызывало во мне интерес. Но вечером, когда на улице стемнело, а свет уличного фонаря не попадал в окно этой комнаты, казалось, будто отец привел меня в чулан и поставил меня в угол, сказав, что я смогу выйти лишь на рассвете. Он вышел на несколько минут, а когда вернулся, у него в руках была кукла. – Ты ведь знаешь кто это, верно, Джонни? – он сел на корточки и приблизил к моему лицу фарфоровую куклу с длинными черными волосам в цветастом кимоно. – Окику, - прошептала я в ужасе. Историю об этой страшной кукле отец не раз рассказывал мне, наверное, с самого рождения. Я помнила, что давным-давно какой-то юноша купил для своей маленькой сестры Окику фарфоровую куклу, но через год девочка умерла от болезни и ее дух переместился в тело любимой куклы. С тех пор у куклы растут волосы, а беспокойный дух несчастной малышки не может упокоиться с миром. Это история, на первый взгляд безобидная, пугала меня до чертиков. И отец прекрасно об этом знал, каждый раз добавляя к рассказу новые детали. Например, он говорил, что кукла могла задушить любого отросшими вмиг волосами. Или что теперь она ходит по миру, живет в разных семьях, чтобы забрать навсегда единственного ребенка. – Особенный интерес Окику питает к маленьким девочкам, - любил подчеркивать он, улыбаясь, как кот, сожравший банку сметаны, будто наслаждаясь моим страхом. Поэтому в качестве моего надзирателя на всю ночь он и выбрал именно эту жуткую игрушку. Он сказал, что Окику будет следить за мной всю ночь, чтобы я не выходила из угла, в который он меня поставил. И я даже не решилась хоть что-то пикнуть в ответ, а лишь покорно отвернулась в угол. Я помню, как мое сердце бешено колотилось, как глаза слипались, а ноги затекли, но я боялась даже двинуться. Мое детское воображение рисовало мне страшные картины, что стоит мне хоть пальцем пошевелить, Окику набросится на меня. Я была уверена, что слышу ее хриплое от болезни дыхание буквально на своем затылке и будто чувствовала кожей, как длинные волосы обвивают мои коленки. Мне было очень страшно, так страшно, что я готова была заплакать, но я понимала, что мой хлюпающий нос и падающие на деревянный пол капли, могут потревожить покой куклы И, когда солнце взошло, и дверь открылась, я стояла, как вкопанная, в том же углу, где отец меня оставил. Больше я не пыталась интересоваться своей родительницей и никогда не видела Окику в нашем доме. И я перестала плакать. Совсем. Сначала я была просто уверена, что меня спасло от злого духа именно то, что я не распустила нюни в такой ситуации. А позже, слезы стали для меня чем-то обременительным. Меня раздражало, что глаза начинает жечь, а из носа льется. Еще и все лицо перекашивается в уродливую гримасу так, что смотреть противно. – Наша Джо никогда не плачет, – с гордостью говорил отец, видя, что я не в слезах даже после какого-то сокрушительного падения. А я смотрела на него с холодной ненавистью. Разглядывая его длинные, почти до пояса, шелковистые волосы цвета тьмы, его темно-вишневые никогда не улыбающиеся глаза, пухлые, но всегда поджатые губы, волевой гладковыбритый подбородок и высокие скулы. Он хотел, чтобы я считала его богом, но лишь оттолкнул меня, заставив почувствовать гнетущее, пожирающее изнутри одиночество, которое не должен чувствовать ни один человек. К тому же такой маленький и беззащитный.