Лезвие под языком

      Суббота, 21:40       Субботний вечер, храня в себе жар касаний и чувственность слов, тянет в салон машины адское пекло, словно Дзигоку разверзнул своё царство, решив, что с Годжо Сатору хватит правления и, не дожидаясь его смерти, погрузил в персональное чистилище. Столько тщетных попыток убить, начатых ещё тогда, когда ему едва стукнуло пять. Но стоило Годжо стать одержимым Утахиме — ад сразу же пришёл в его жизнь.       Чистилище, созданное по подобию острой нехватки самой желанной женщины по имени Утахиме Иори. Такая вот ирония.       Вспыльчивая и резкая, Утахиме прячется под толстым панцирем показушного смирения, и это сводит Годжо с ума. Он хочет сломать её защиту, стереть в труху, чтобы с наслаждением смотреть, как красиво обнажается её истинная натура. Её настоящие желания, спрятанные в обжигающе горячем нутре.       Она так старательно его тушит, но Годжо чувствует эту жажду в набухших жилах, слышит крик о помощи — «освободи меня, возьми меня». Вой её потаённых желаний настолько громкий, что оглушает, и Годжо следует за этим криком, как верный спаситель.       Утахиме у него в голове семь дней в неделю, без выходных, двадцать четыре на семь, без перерыва. Утахиме у него внутри — копошится под кожей, зудит в костях, вспенивает кровь, поражает мозг. И всё потому, что она где-то там, с мужем, делит одну постель вместо того, чтобы делить её с тем, кто может разрушить кровать к чёртовой матери. И ей бы это понравилось. Ох, ей бы и вправду это понравилось, Годжо уверен.       Густые брызги, смятые, мокрые под её бёдрами простыни. Дрожащие от надсадных криков стены, сломанные от давления ногти, перевязанные, покрасневшие запястья. Утахиме очень-очень понравилось бы. Годжо уверен.       Но Утахиме слишком правильная, слишком преданная, жертвенная, аж тошнит. Она сыграла по его правилам и согласилась на сделку ради благоверного. И та же жертвенная и верная Утахиме хорошенько кончила на пальцы Годжо, а после дождалась его ухода, чтобы лечь с Хидео в постель. А могла бы позволить себе отпустить себя и почувствовать заслуженное, выворачивающее наизнанку наслаждение, от которого трясутся колени и влага течёт по ногам.       Но нет. Конечно же нет. Утахиме диктует ему ответные правила, и Годжо их принимает, поэтому покидает её дом до судороги возбуждённый и взбешённый. Злость он умело скрыл от Утахиме, ей не нужно этого видеть. Годжо опасается, что злого его она будет бояться по-настоящему сильно. Птички, смотревшие за битвой с Сукуной, наверняка нашептали ей, как жестоко и кроваво прошёл второй раунд перед ошеломляющей победой.       Поэтому Годжо не показывает, как сильно злится. И с последствиями его маленькой игры, устроенной специально для Утахиме, он справляется сам. Хотел показать, как та нуждается, но сам же и погорел в собственной ловушке, как будто ему мало крепких стояков от мокрых снов каждое чёртово утро.       — Хочешь меня, Сатору? — сладкий шепот на ухо. Утахиме поднимается на цыпочки; упругая грудь прижимается к его, изящные руки обвивают талию, пальцы скользят по шершавым шрамам. Утахиме тянет липкие от вишнёвого блеска губы в улыбке, а затем тянется ими к его ключицам. Языком скользит по ярёмной ямке. Вишнёвый блеск размазывается по горячей коже. Членом можно гвозди забивать.       Твою мать.       Годжо прикрывает свинцовые веки и закатывает. На изнанке ярко и беспрерывно взрывается фейерверк. Белые вспышки режут взболтанный мозг на полоски, будто в черепной коробке беснуется стробоскоп. И когда чудовищная смесь из ярких ощущений начинает одновременно напоминать ломку и приход, Годжо накрывает.       Как в мощном трипе или передозе, или эпилепсии, — всё подходит, чтобы описать, насколько его штормит. Вот он подносит вымытые пальцы к лицу и со свистом, с оттягом, с наслаждением втягивает запах. Надеется почувствовать терпкую эссенцию прямиком из самого сладкого места на свете, но чувствует лишь душистость мыла.       И вот его кидает из жара в лютый дубак, из «твою мать, как же хорошо» в «блядь, как же плохо». И всё из-за Утахиме. Годжо одёргивал бунтующего Мегуми, когда тот сквернословил в попытке казаться взрослым. Он похоронил весь свой матный арсенал лихой юности в далёком прошлом, а сейчас всё это вываливалось наружу, как скелеты из переполненного шкафа.       И всё из-за Утахиме.       Скрежет зубов, — всё из-за Утахиме. Вибрирующая в грудине и клокочущая в глотке злость, — всё из-за Утахиме. Это она противится ему и соглашается на встречу лишь, когда её загоняют в угол, не оставляя шанса на побег. Игра на время, мать её. Годжо знал, что выиграет ещё на этапе самого предложения. Знал, что Утахиме не продержится, потому что нужно быть настоящим идиотом, чтобы не замечать сигналов её тела.       Но в этом нет её вины, нет. Годжо не простил бы себя, обвини он Утахиме в похоронах собственного удовольствия. Поэтому он винит себя. Его не было рядом, когда всё это началось: когда в её жизни появился Хидео, когда у них завязался роман и когда они сыграли свадьбу. Его не было рядом, чтобы отговорить Утахиме, дав понять: то, что ей нужно — не в здесь, не в Хидео.       Годжо принимает эту вину беспрекословно, оттого желание всё исправить зудит под кожей и сводит с ума. Хотя, казалось бы, куда ещё сильнее. Будто её эмоциональных речей, хмурого взгляда и лица, искажённого в раздражении, мало, чтобы вдолбить гвоздь в шаткое спокойствие.       Будто мало этой показушной лжи о счастливом браке с убийственно прекрасном супругом, чтобы заставить Годжо хотеть взять её прямо перед её благоверным. Заставить его смотреть и исходить в ярости, не в силах остановить.       Утахиме так громко, помпезно, почти что отчаянно кичится, как любит мужа, аж до дрожи. А Годжо до дрожи хочет стереть в труху эту любовь. И её, упрямую, строптивую лгунью Утахиме, он тоже хочет до дрожи.       Вожделеть замужнюю женщину и не мочь заполучить её для него всё равно что ломка. Выворачивает наизнанку, высасывает все соки, всю кровь, весь дух. Всё, что осталось после битвы с Сукуной и всё, что он заново в себе взрастил. Терпение, ранее стальное, трещит и ломается каждый раз, когда он видит, как Утахиме улыбается не ему, обнимает не его и целует не его. Хочет не его.       Мысль о том, что делит постель она не с ним тоже злит до дрожи, поэтому он об этом не думает. Старается, по крайней мере. А то ещё в ярости разобьёт машину всмятку, плати потом городу за ремонт.       Хуже будет, если прикончит благоверного. Утахиме ему никогда, ни за что не простит, поэтому Годжо тоже старается об этом не думать.       Зато думает, как бы так всё обернуть, чтобы убрать безболезненно и быстро. Именно безболезненно, ведь в глубине его гуманной души Годжо не хочет видеть слёзы Утахиме, пролитые не от наслаждения, а от горькой печали. Безутешные слёзы Утахиме его тоже злят, потому что плакать она может лишь от чистого удовольствия и лишь с Годжо. И никогда — от злости, от печали или от секса с другим. Даже если этот другой — её чертов супруг.       Тяжёлая и почти так же невыносимая, как ломка по Утахиме, мысль приходит не сразу, но когда приходит, Годжо злится ещё сильнее.       Будучи абсолютно холодным, потухшим в постели, Хидео ближе всех к Утахиме. Мучает её, горячую и пылкую, сухим холодом. Не заполняет её пустоту, потому что нечем, и думает, что всё хорошо, всё так, как надо. Закрывает глаза на её смелые желания, делает вид, что их не существует.       И в конце концов, Утахиме делает то же самое. Закрывается, тушит, абстрагируется и отрицает. Годжо сначала думал, что ему привиделось, но после попытки пропустить внутренний поток энергии Хидео сквозь себя, он понял: ему не показалось. Осталось рассказать об этом Утахиме и не сорваться, не накричать, не раздавить, когда та мгновенно упадёт в отчаянное отрицание.       Мыслей слишком много, они мешают ему уехать. А ещё ему мешает крепкий стояк в штанах, на которых уже отчётливо виднеется мокрое пятно. Годжо кидает взгляд на тёплый свет, горящий в окне маленького дома, и думает, легла ли уже Утахиме спать. Если да, то в чём? В пижаме, в ночнушке? Или совсем обнажённая, укутанная в одеяло?       Годжо по-дурацки, по-мальчишески ревнует её к чёртовому одеялу, потому что сейчас оно касается безумно красивых, сладких мест, к которым Годжо тоже хочет прикоснуться.       Желание позвонить, озвучить все свои скачущие мысли свербит под кожей, копошится в груди и делает твёрдый член ещё твёрже. Годжо запихивает эту идею глубоко в себя. Ещё не время. Вместо этого он сжимает челюсти, делает глубокий вдох, достаёт телефон и открывает LINE (популярный мессенджер в японии). Утахиме у него в закрепе. Первая в избранных, в важных, в экстренных. Первая, кому он будет звонить, когда хреново. Первая, кого он будет благодарить, когда ему будет слишком хорошо.       Первая, кому он назначает свидание первым: «Будь готова в среду к 16:00. О муже и работе не беспокойся. Я всё уладил».       Ни одной женщине не писал так раньше, потому что женщины сами писали ему, сами вытаскивали на свидания, сами звонили и сами ждали, когда он соизволит снизойти с небес и ответить. Годжо раньше был просто непростительно ленив с первыми шагами, потому что никогда не был так одержим. Настолько, что крыша ехала и крови вскипала.       Настолько, что все миссии, все сражения теперь кажутся пустыми и слишком лёгкими. А миссия «связать Утахиме с собой» теперь кажется сложнее, чем битва с Сукуной. Такая вот ирония.       Годжо быстрым нажатием отправляет лживое сообщение. Ни черта он ещё не уладил, хоть и знает наперёд — проблем с этим не будет. А когда были? Кто сможет ему отказать, зная, каким он может быть настойчивым? Опасно настойчивым. Кому из ныне живущих, не убитых битвой, предательством и самим Годжо, хватит духу отказать ему и не побояться последствий? Кроме Утахиме, конечно же, но ей можно.       Ох, ей многое можно, но она не ценит это и ни во что не ставит. Это распаляет Годжо ещё сильнее, потому что теперь в этом полном хаоса мире не осталось ничего слаще, чем Утахиме.       Она прочитала сообщение, но ничего не ответила. Даже сухое «ок» не отправила.       Как на неё похоже, думает Годжо и, поджав губы, смотрит ещё раз на окно. Свет больше не горит. Что ж… Давить он не будет. Знает, какая реакция последует и знает, что она ему так сильно понравится, что сдерживать себя станет практически невыносимо. Поэтому он переключает вкладку с сообщениями на Йошинобу и коротко печатает: «Дедуль, я заеду на днях. Будь готов».       И, конечно же, тоже не получает ответа после прочтения, но это его ничуть не волнует. Йошинобу может не хотеть встречи с ним как угодно сильно. Может закрываться от него на тысячу замков и поставить свирепую охрану, но он всё равно достанет его из-под земли. Потому что в этом мире нет ничего, чтобы Годжо Сатору не мог.       Ничего.       Кроме, пожалуй, покорения Утахиме. Стихия посильнее шторма будет, потому что шторм Годжо бы остановил. Он трудностей не боится — особенно, когда они связаны с покорением строптивой женщины, спрятанной в толстой скорлупе из дисциплины и стойкости.       Крошить в труху эту скорлупу, оголяя истинное, горячую натуру для него будет сродни оргазму. Оттого предвкушение кидает его в лихорадку, в обильный пот и жажду до разрядки. Он мог бы вспомнить юность и передёрнуть за пару минут, представив Утахиме в самых откровенных позах, как том самом мокром сне. Он бы кончил за пару секунд, но не хочет. Не здесь: не в машине под окном её дома.       Утахиме это ужасно не понравится, хоть ему очень хочется посмотреть на её искажённое в отвращении и злости лицо, увидь она как Годжо ублажает себя под её окнами. Но Годжо этого не делает. Из последних крупиц уважения к её границам или просто потому, что для него это игра, он не знает. Вместо этого заводит машину и, сжав крепко челюсти, выруливает на дорогу. Разгоняется по прямой до максимальной скорости, чувствуя рёв мотора и свист ветра за окном. Разгоняется так, как будто за ним погоня, и думает, что сказала бы Утахиме, сиди она рядом на пассажирском.       Испугалась бы она? Или разозлилась? Или возбудилась бы, как в его влажных фантазиях?       Годжо обещает себе узнать это как можно скорее.

***

      Воскресенье, 13:40       Утро следующего дня приходится для Утахиме тяжким испытанием, перед которым, пожалуй, померкли бы даже самые сложные миссии. Пробуждение липким слоем пота покрывает её кожу. Язык во рту немеет, иссушается глотка. Сон о, казалось бы, давно забытом прошлом бередит затянувшиеся раны и тянет за собой щемящую тревогу. А затем к ней присоединяется стыд, отвращение и сожаление, когда Утахиме вспоминает о вчерашнем чёртовом ужине.       После глубокого сна разлепить заспанные глаза трудно, но Утахиме справляется. В мутном взгляде плывет размазанная спальня; кружится гудящая голова и воздух, спёртый, душный, как сера в преисподне, будто бы отказывается наполнять лёгкие. Утахиме не сразу замечает стакан воды на тумбочке, но когда замечает — опустошает его в мгновение ока. Вода бежит по покрасневшим краям рта, стекает по шее, капает простынь. Утахиме медленно садится, спускает ступни на мягкий ковёр и ещё раз сглатывает.       Отставляет стакан, прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Затем ещё один и ещё. Пытается унять тревогу, проглотить вкус отвращения к себе и собраться с силами, чтобы мочь смотреть Хидео в глаза и не выдать себя острым взглядом, блестящем под пеленой накатывающих слёз.       Утахиме облизывает губы, промаргивается заспанными глазами и прокручивает вчерашние события. В голове проносится вчерашний вечер. Минута в минуту. Утахиме помнит всё так подробно, как будто это было пару часов назад.       Заряженный напряжением вечер; тревожное и раздражительное ожидание приезда; муторная готовка ужина; довольный встречей и недовольный едой Годжо. Вырубленный Хидео; отчаяние, сквозившее в голосе Утахиме, принятый вызов и надрывный проигрыш. Такой же надрывный, как и испытанный оргазм, от которого сквозь плотно сжатые губы протискивались стоны и ноги крупно дрожали. Проигрыш Утахиме и очередная победа Годжо, коих уже не сосчитать.       Годжо вернул Утахиме должок в виде мучительной разрядки, когда она обожгла его язык острой едой. И это было настолько безумно, неправильно и, чёрт возьми, ярко ощутимо, что при одном лишь воспоминание вновь задрожали колени. Чёрт бы побрал Годжо и всё, что с ним связано.       Утахиме резко вздрагивает, вспомнив, что тот сделал с Хидео. Срывается с места раньше, чем мозг успевает среагировать. Босыми ногами бежит по паркету, пролетает лестничный пролёт, чуть ли не свалившись, а затем натыкается на уже готовящего вовсю живого и невредимого супруга.       Живой.       Облегчение развязывает тугой узел в урчащем желудке. Утахиме тут же ругает себя за эту мысль. Конечно же, он живой. Годжо не убил бы её супруга ради своей похоти. Он бы не посмел…       Не посмел бы?       — Ты проснулась, — улыбчиво шепчет Хидео. — Я готовлю яичницу и кофе. Будешь?       Утахиме поджимает губы, приглаживает взлохмаченные волосы и осторожно садится за барную стойку.       — Спасибо, что вымыла посуду, — мягко улыбается Хидео, заваривая кофе.       Утахиме ничего не отвечает, лишь коротко кивает, как будто это действительно её заслуга. Если не знать, что Годжо по милости своей решил облегчить ей мытьё посуды, то может создаться впечатление, будто она действительно хорошая, примерная жёнушка. Годжо от этой мысли расхохотался бы до слёз.       — Слушай, — вдруг начинает Хидео. Утахиме чувствует, как напряжение снова натягивает её скальп и поднимает волосы дыбом. — Это прозвучит очень странно, но я… — он ставит чашку с кофе рядом с Утахиме. Взглядом буравит пенку, поджимает губы и качает головой. На жену не смотрит, словно стыдится. — Я почти ничего не помню со вчерашнего дня. Утахиме задерживает дыхание, тело сковывает предательская судорога. Она складывает ладони, пытаясь скрыть дрожь и проявить стойкость.       — Хотя я помню, что много не пил, — Хидео пожимает плечами и всё же поднимает на неё озадаченный взгляд. — Но голова так раскалывается и тело ватное… Что-то произошло?       Утахиме сдерживает судорожный вздох, когда видит на лице мужа неподдельный испуг. Он передаётся ей, как и гнетущее напряжение, как и бесконечный стыд за то, что что-то действительно произошло. Что-то, что достойно развода и клейма отвратительной жены на всю жизнь. Что-то, что простить Хидео никогда не сможет, поэтому никогда и не узнает. Утахиме об этом позаботиться.       — На самом деле, — начинает она, взяв кружку и отпив кофе, — ты сильно напился.       — Да? — Хидео выглядит настолько изумлённым, что у Утахиме начинают дрожать колени. Ложь обжигает язык, но она продолжает.       — Да, — мягкая улыбка, чтобы снять накал и показать, что в этом нет его вины. Её и правда нет. Вся вина на Годжо. Вся-вся. — Вы с Годжо нашли общий язык, — хмыкает она. — Так много шутили, что бутылки заканчивались одна за другой.       — Но…       — Я уж не стала тебя останавливать, учитывая, как тебе было весело, — Утахиме пожимает плечами и натягивает довольную ухмылку. Внешне — донельзя спокойна, но внутри всё покрывается мерзкой жижей из презрения и отвращения. Утахиме знает, что не заслуживает веры Хидео и знает, что Годжо должен за это ответить. Она впервые врёт и чувствует, как построенный на доверии брак начинает трещать, опадая на пол мелкой крошкой.       — Чёрт, — выдыхает Хидео, понурив голову. — Я очень много дров наломал, да?       — Разве? — она ещё раз отпивает кофе, жестом прикрывая свою нервозность. Утахиме сглатывает тошноту, как и всё то, что сейчас испытывает к себе.       — Дверь в ванную сломана… — угрюмо тянет он. — Её кто-то ногой вынес…       Утахиме на мгновение бледнеет. Она совсем забыла про это. Когда Годжо отнёс Хидео в спальню, а затем покинул дом, она была настолько погреблена усталостью, что даже не заметила выбитую дверь. Этот кусок воспоминания был выжжен из общей картины, а сейчас вспыхивает так ярко, что голова болит и в висках пульсирует.       — Я что-то натворил, да? — сжато спрашивает Хидео. В голосе сквозит горечь и стыдоба, как будто он сделал что-то донельзя мерзкое.       Утахиме хотела бы сказать, что он ни в чём не виноват и что донельзя мерзкое сделал как раз Годжо. И что им стоило бы собрать вещи, уволиться с работы и переехать в другой город, а ещё лучше страну. Куда-нибудь очень-очень далеко, где их сложно было бы найти.       Ирония в том, что это бесполезно.       Утахиме достаточно знает Годжо, чтобы быть уверенной — он достанет её из-под земли, если захочет. И даже если ему придётся искать почти что всю жизнь — он найдёт её. По запаху кожи, волос, духов, пота. Он её выследит, а затем придёт в её дом и, возможно, даже не будет дожидаться согласия. Возьмёт её как есть — кричащую и сопротивляющуюся. Вопьётся пальцами в мягкому кожу, прокусит ее, растянет, надорвёт. Слижет хриплые крики с языка, горячие слёзы с щёк. Посмотрит в пустые глаза и кончит внутрь.       Сама мысль о том, что Годжо может так сделать пугает до трясучки. Оттого Утахиме врёт, хватаясь за несправедливую вину Хидео и раскручивает её в свою пользу.       — Ничего необычного, — тянет она, изо всех сил скрывая дрожь. — Просто ты пошёл в ванную, заперся там и, видимо, заснул от выпитого. Я очень переживала и попросила Годжо помочь…       — Чёрт, — пыхтит Хидео, виновато качая головой.        Утахиме смотрит на краснеющее от стыда лицо. На то, какой жгучей жалостью наполняются его глаза, на то, как бледнеют губы и раздуваются ноздри. Весь его вид говорит о глубоком чувстве вины и что он чуть ли не на колени сейчас опустится, умоляя о прощении. Но это Утахиме должна его умолять. Это она должна опуститься на колени и просить простить её за то, что у неё не хватает сил против Годжо. За то, что она слаба против него, за то, что она всегда рядом с ним жертва, не имеющая права на выбор. За то, что она позволила ему это всё сделать, а сейчас пользуется моментом и нагло врёт.       Утахиме сжимает челюсти и сдерживает горячие слёзы. На подкорке сознания ярко горит мысль — Годжо бы сейчас ею гордился. Сладко бы произнёс бы — «всё правильно, моя девочка, всё правильно». Годжо был бы доволен ею, как доволен своими учениками, овладевшими сложной техникой. И от этого Утахиме просто отвратительно сильно тошнит.       — Ты не виноват, — шепчет она, сглатывая вязкую слюну и громко ставя чашку на стол. — Если бы я остановила тебя…       — Нет, — Хидео кладёт ладонь на её руку, крепко сжимает и впервые твёрдо смотрит в её глаза. Утахиме видит в них сталь и веру. Хидео всегда становится стойким, когда дело касается убеждений. — Даже не думай винить себя, — чеканит он, нахмурив брови. Не даёт и слова вставить, сразу продолжает: — Ты здесь вообще не при чём, ясно? Я сам натворил дел, сам и починю.       — Я могу помочь… — шепчет Утахиме, но тут же замолкает, стоит Хидео сильнее сжать её ладонь.       — Утахиме, дай мне починить самому эту чёртову дверь.       Она ничего не отвечает. Он был таким серьёзным лишь два раза в жизни — когда делал ей предложение и когда во время их брачной ночи тысячу раз спросил, хочет ли она близости или они могут просто полежать в обнимку.       Починка несчастной двери стала третьим разом, когда Хидео был твёрд и напорист. Утахиме не препятствует, лишь мягко кивает и изо всех сил старается понимающе улыбнуться. Встречается с его взглядом, видит в нём тёплый блеск, сотканный из любви к ней. Хидео отвечает ей робкой улыбкой, гладит пальцами её ладонь, а затем резко вздрагивает.       — Чёрт, яичница!       Он срывается к плите в одном мгновенье и начинает причитать, когда находит обгоревший, сморщенный кусок. Тяжело вздыхает, шумно отдирая еду со сковородки. Утахиме смотрит на его спину, на напряжённые плечи, на маленькие родинки на взмокшей шее. Медленно встаёт из-за стола, подходит, ладонью касаясь его спины.       — Ты чего…       — Не поворачивайся, — шепчет она, обнимая его и утыкаясь лицом меж лопаток. Шумно дышит, прижимается грудью и сильнее заключает в объятия. Хидео не шевелится — кажется, даже не дышит. Замирает, точно вкопанный.       — Всё в порядке? — тихо спрашивает он.       — Да, — вымученно выдыхает она в его спину. В сжатом голосе тонет дрожь. В мягкой ткани футболки тонут слёзы. — Просто хочу сказать, что люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, милая, — смеётся Хидео, осторожно проводя ладонью по её рукам. — Могу повернуться?       Утахиме ослабляет хватку и снова обнимает, когда Хидео поворачивается к ней. Прижимается к его груди, чувствуя, как гулко и быстро оно стучит. Прячет своё лицо в его плече, крепко зажмуриваюсь.       — Прости меня, — судорожно шепчет она.       — За что, милая? — снисходительно выдыхает Хидео, губительно нежно приглаживая её волосы.       Она этого не заслуживает. Ни ласки, ни добрых слов, ни губительной нежности. Она заслуживает осуждения и порицания, что за все те годы её жизни она так и не нашла в себе духа набраться сил, чтобы не вестись на манипуляции Годжо. Утахиме думает, что обвинив во всём Годжо, она снимает с себя ответственность, но ни черта не выходит. Вина грызёт её голодным червём, и она глушит её, заталкивает в самую глубину, потому что Хидео не заслужил этой боли.       — Просто прости меня, — поэтому Утахиме безбожно врёт ему, умоляя о прощении за то, в чём она никогда не признается.       — Всё хорошо, милая, — нежно шепчет Хидео, целуя её в макушку. — У нас всё будет хорошо.       Утахиме ещё сильнее зажмуривается и прижимается к Хидео. Тепло его объятий, его вера, любовь и нежность обжигают душу. Предательство пожирает её сердце, пытается отравить разум, но Утахиме черпает решимость из остатков былой гордости и впрыскивает их под кожу, как вирус.       Она во что бы то ни стало остановит Годжо в их грядущую встречу. Поставит точку раз и навсегда. Или же погибнет, утащив его с собой.

***

      Воскресенье, 16:40       С того момента, как Годжо последний раз был в гостях у Йошинобу, ничего не меняется. Всё тот же неброско обставленный кабинет, в котором лишь два дивана да маленький столик. Будучи Старейшиной, Йошинобу пафоса себе не прибавил.       Бес в ребро не ударил — старик не кинулся закупаться роскошью, хоть зарплата его стала на порядок выше. Годжо иронично хмыкает. Надо отдать должное старику: выше простых смертных он себя не ставит, работу выполняет столь же верно и преданно, как и раньше.       И в нужде окружить себя ассистенткой старик себе тоже не изменяет. Шаманка четвертого ранга. Далеко не уровень Мивы и даже не уровень Утахиме. Годжо видит её впервые, но особым вниманием не вознаграждает. Ему плевать, какие шаманки вертятся вокруг дедка. Годжо лишь сухо цедит той, что ему назначено и даже не смотрит в её сторону, когда та возмущается. С довольной усмешкой он входит кабинет и, конечно же, застаёт испуганного и недовольного Йошинобу.       — Всё в порядке, Хара, — старик изо всех сил старается скрыть злость, но не выходит. Годжо чувствует каждой клеткой своего тела и широко улыбается. — Ступай.       Шаманка Хара обидчиво раздувает ноздри, поджимает губы, но ослушаться не смеет. Годжо думает, что ей бы не помешало пару его уроков о том, как важно не ограничиваться побегушками со стариками, даже если ты ничтожный четвёртый класс, но Годжо уже не в том настроении, чтобы раздавать советы всем подряд. Его мечта — сильные шаманы. Ровня ему. Но приехал он, конечно же, не ради этого.       — Смотрю, вы рады меня видеть, — Годжо довольно плюхается на диван, раскидывает руки на спинку и закидывает ногу на ногу. Всей позой показывает, как вертит недовольство Йошинобу и его дискомфорт на причинном месте.       — Очень, — старик отчаянно старается нацепить маску хладнокровия. Кажется, будто он учил Утахиме этому же, потому что у обоих ни черта не выходит прятать свои эмоции– Чем обязан?       — Попросить об одолжении хочу, — Годжо вальяжно качает ногой и наклоняет голову набок. — Мне нужно, чтобы вы отправили Хидео в командировку.       — С чего бы?       — Так нужно, — коротко и резко. — Скажите, что в Фукуяме появился проклятый дух. Для сильных шаманов особого ранга — пустяк, но для молодняков слишком опасно, поэтому пускай едет он. Ну же, дедуль, мне что, всему учить? — Годжо цокает языком и закатывает глаза.       — С чего ты решил, что можешь меня о чём-то просить? — Йошинобу хмурит густые, старческие брови. Его лицо искажается в злости, оттого морщины кажутся ещё более глубокими.       — Я думал, у нас соглашение.       — Какое ещё к чёрту соглашение? — почти что вскипает.       — Понимаю, — Годжо снисходительно кивает головой — Старость не радость, да? Память может подводить. Но так уж и быть, напомню, — он складывает ладони в замок, опуская их на своё колено. — У нас с вами соглашение: вы не путаетесь под ногами и помогаете мне время от времени, а я вас не убиваю.       — Ты в своём уме? — хрипит Йошинобу. — Ты понимаешь, кому ты угрожаешь?       — Старику, который едва ли сможет мне противостоять. Вы ведь понимаете, на что я способен, да? — Годжо слепит широким оскалом хищника.       — Да, — почти что шипит Йошинобу. — А ещё, как бы я тебя не презирал, я знаю, что ты не убийца.       Годжо на мгновение замирает, внезапно окаченный старческим откровением, точно холодной водой, но быстро отходит, возвращаясь к привычному надменству.       — Ошибаетесь, — ухмыляется. — Я утратил этот статус ещё до битвы с Сукуной. Но это не важно. Если вы думаете, что после всего, что произошло, я не побоюсь убрать вас, вы, — разводит руки в стороны в вопросительном жесте, — снова ошибаетесь. — А затем наклоняется ближе и, вернув крупицу пресловутой вежливости, отчётливо проговаривает каждое слово. — Я настоятельно рекомендую вам меня послушать, директор Йошинобу. В ваших же интересах.       — Для чего тебе это? — тяжело, на выдохе. Йошинобу слишком устал, и Годжо видит это. На мгновение разделяет. Он тоже устал — от того, что желанная им женщина сейчас наверняка нежится под боком благоверного. А должна под ним.       — Догадайтесь, — в отличие от Йошинобу, Годжо своё раздражение скрывает умело, оставляя лишь ухмылку.       — Утахиме… — точно приговор, почти что шепчет Йошинобу. — Зачем тебе это? Ладно я. К чёрту меня. Но она! — он впервые повышает голос и поддаётся вперёд. — Она достойна спокойной жизни и того, чтобы быть счастливой.       — Если бы она действительно была счастливой… — Годжо тяжело вздыхает, нахмуривается, зажмурившись. — Вы не видите того, чего вижу я, директор. Шесть глаз не только про чуйку на проклятия, но и про души людей. Их энергии, строение, запах и прочее. Вы ошибаетесь, думая, что она счастлива.       Годжо не врёт. Его Шесть глаз всегда были сканером, способным увидеть все самые мелкие детали. В те дни, когда он довёл их до совершенства, выточив в бесконечных тренировках и боях, Годжо мог видеть каждую мельчайшую деталь с повязкой на глазах. После битвы с Сукуной эти славные дни стали давним прошлом.       Годжо перестал видеть под повязкой столь же хорошо, как раньше. Сила Шести глаз значительно уменьшилась, оставив лишь тот максимум, который у него был в лихие шестнадцать лет. Чертовски мало, но по крайней мере он не ослеп и не потерял технику полностью.       И её с лихвой хватило, чтобы увидеть истинное нутро Хидео и понять, почему он так не подходит Утахиме и почему именно Годжо так сильно подходит ей.       Убедить в этом Утахиме — тяжёлая задача, но такой же тяжёлой задачей сейчас оборачивается общение с Йошинобу. Годжо будто бы спорит не со стариком, имеющим право на голос лишь благодаря своему шаткому статусу, а с отцом Утахиме.       И от этого Годжо тошнит.       — Она счастлива, — утверждает Йошинобу. — А ты разрушаешь её жизнь, как последний ублюдок.       Он выплёвывает эти слова с особым отвращением и мерзостью, которые только можно вообразить. Он отвешивает ими хлёсткую пощёчину, и Годжо видит в его взгляде отсутствие страха. Он спадает с его лица, оставляя лишь голое, неприкрытое презрение.       — Директор Гакуганджи, я прощаю вам эти слова, — цедит Годжо и обжигает горящим взглядом. Злость кипит в нём не меньше, чем в Йошинобу, но тот держит её под сильным контролем. Знал бы старик, сколько ему стоит удержать себя от желания оторвать эту голову от туловища, как предыдущим Старейшинам. — Не только потому, что вы мне полезны, но и потому, что Утахиме почему-то питает к вам дочернюю любовь. Не знаю, почему она так привязана к вам, но ей будет больно, если вы умрёте. — Годжо презренно хмыкает. — И я очень не хочу делать ей больно. Поэтому ещё раз советую подумать. Ради неё.       Злость Йошинобу спадает с его лица вместе с краской, оставляя старческое лицо синеть и бледнеть. Так выглядит отчаяние, оно прошивает его морщины, утяжеляет их, делает взгляд до боли тоскливым, а губы сухими. Будучи загнанным в угол, у него не остаётся выбора, потому что отказать Годжо — подписать себе смертный приговор.       — Ты изменился, сынок, — с глубоким сожалением выдыхает Йошинобу, а Годжо пробивает током, как на электрическом столе.       «Сынок» звучит до боли печально. Слово колет под рёбрами, сжимает грудную клетку и тормошит душу. Йошинобу никогда его так не называл, никогда не видел в нём сына, но сейчас говорит так искренне и так печально, что Годжо хочется орать.       — Не называйте меня так, — опасливо шипит он, скривившись в лице. Ему не нужна эта ничтожная, неизвестно откуда взявшаяся отцовская «любовь» от старика.       — Ты хоть и был раньше негодяем, — понуро тянет Йошинобу. — Но ты был просто мальчишкой с огромным самомнением. Хулиганом, которому скоро стукнет тридцать. — Горькая улыбка трогает его сухие губы. — Но сейчас ты другой. Ты не просто негодяй или хулиган, Сатору.       Годжо сжимает кулаки и стискивает челюсти до скрипа зубов. Держится из последних сил, чтобы не сорваться, но, кажется, Йошинобу уже плевать. Страх полностью исчезает, оставляя после себя лишь глубокое разочарование. Им, Годжо Сатору. Хулиганом, негодяем, которому уже за тридцать, и который теперь…       — Подлец, — выдыхает Йошинобу, прикрыв блестящие глаза. — Ты подлец.       Годжо прикрывает дрожащие веки, зажмуривается до ярких пятен и считает про себя до десяти.       — Гакуганджи…       — Хидео может в эту чушь поверить. Он доверяет мне всецело. Им легко манипулировать, как ты уже понял. Но Утахиме — нет. Она догадается, — Йошинобу перебивает Годжо, возвращаясь обратно к теме и тем самым ставя точку в предыдущей. Годжо молчаливо соглашается с этим решением и внезапно испытывает такое сильное облегчение от этого. Не понимает, откуда оно и почему такое сильное, но оно облепляет его тело, как эйфория.       Впрочем, Годжо отгоняет это наваждение так же быстро, как и отвечает — довольно и сладко, в свойственной себе манере.       — Я вам больше скажу: она знает.       — Как?       — Проиграла в игру, — Годжо нахмуривает брови. — Неважно. От вас надо будет лишь позвонить и убрать Хидео. Билет, отель и остальное я оплачу, не беспокойтесь. Хотя, — ехидно прищуривается, — как у Старейшины, у вас наверняка зарплата уж очень хорошая, да, директор Гакуганджи? — он расплывается в привычной улыбке и хмурит брови, натыкаясь на абсолютное равнодушие со стороны. Йошинобу пропускает шпильку мимо ушей, но парирует острее.       — Она ведь будет тебя ненавидеть, — устало выдыхает он. — По-настоящему.       — Я знаю, — Годжо резко отрезает и встаёт в дивана. Разговор, исчерпав себя, идёт по кругу, а это лишь сильнее распаляет злость вместе с желанием оторвать Йошинобу голову. Поэтому Годжо спешит попрощаться, пока не совершил глупость. Пока не сделал Утахиме очень больно и тысячу раз пожалел об этом. — И я это исправлю.       Годжо достаёт телефон, быстро переводит сумму на счёт Йошинобу и, улыбнувшись, подмигивает:       — Как и обещал, — а затем поворачивается в сторону двери. — И ещё… Кто знает… — он тянет губы в кривой ухмылке и, подойдя к выходу, кидает через плечо: — Быть может, в будущем, вы будете пить саке и на нашей свадьбе.       Йошнобу ничего не отвечает на это, ему нечего. Он готовится звонить Хидео. Годжо не торопится говорить «скорее всего», хотя мысль о свадьбе с Утахиме теплит его душу и греет сердце. Успокаивает бушующий разум. Супруга Утахиме Годжо. Женщина, сумевшая покорить сердце Сатору Годжо. Единственная, кому он смог вновь открыть своё сердце после смерти единственного лучшего друга. Единственная, кого он снова до дрожи… Снова…       Годжо отсекает эту мысль, на мгновение испугавшись. Он никогда не думал об этом в таком ключе и сама внезапность появившегося ощущения испугала его, заставив резко оборвать себя.       Поезд сделал мёртвую петлю на его эмоциональной горке, заставив желудок подскочить к горлу.       Неужели он… Неужели всё-таки…       Годжо трясёт головой и резко покидает кабинет. Столь же резко он покидает киотский техникум и снова гонит по прямой, но уже не в попытке избавиться от возбуждения, а от попытки убежать от самого страшного осознания.       Это становится больше, чем просто желание близости. Больше, чем одержимость.       Больше, чем симпатия.       Это…

***

      Понедельник, 10:30       Когда Хидео днём ранее сообщает Утахиме, что должен уехать в Фукуяму, она не удивляется. Не удивляется, когда он сообщает причину — банальную донельзя и явно сфабрикованную. Утахиме даже знает кем, сомнений нет. Удалённое сообщение в её телефоне служит бесспорным доказательством.       Простая донельзя риторика, изъезженная множеством миссий: в Фукуяме завелось новое проклятие, Хидео должен изгнать. Судя по сводкам от Йошинобу, это проклятый дух, терроризирующий местную школу. Не слишком сильный, чтобы посылать куда более опытных шаманов.       Утахиме думает, что такими духами могли бы заняться ученики, но вслух этого не озвучивает, ведь тогда план Годжо даст трещину. Хидео начнёт догадываться, откажется, а после этот чертила снова нагрянет к ней. И тогда его способ убрать Хидео может стать куда более жёстким. Утахиме судорожно боится этого, поэтому кивает, не задаёт лишних вопросов и откровенно лжёт.       Лгунья, думает она и улыбается Хидео.       Чёртова лгунья.       Она помогает складывать вещи в чемодан и щебечет, что Хидео справится, ведь наверняка дух из ряда детских страшилок, вроде Ханако. Наверняка кто-то просто постучал три раза по туалетной кабинке, услышал свист ветра и до смерти перепугался. Так она его успокаивает, ведь подробностей она не знает, и Хидео тоже. Йошинобу сказал съездить проверить — Хидео согласился, не задав лишних вопросов. Начальство же не будет врать. Тем более, тот, кому Утахиме так доверяет.       Лгунья, думает она и улыбается дрожащими губами. Сдерживает спазм в горле и прикусывает щёку изнутри. Смотрит Хидео в глаза и чувствует острую тоску, коптящуюся в груди. От неё болит сердце и щиплет глаза. От неё хочется выть навзрыд, кинуться Хидео в ноги и умолять простить. От неё хочется всё ему рассказать и позволить тому наказать себя.       Но вместо этого Утахиме желает ему хорошей дороги и смотрит, как Хидео садится в присланную машину с водителем и уезжает из дома.       Он обещает ей быстро вернуться, а она обещает дождаться его, как и сотню раз прежде. Приготовить его любимый ужин и попросить отгул на пару дней, чтобы провести эти дни вместе. Утахиме уверяет его, что уже скучает.       Чёртова лгунья!       Она чувствует, как скручивает желудок и текут горячие слёзы. Хидео этих слёз не видит. Машина скрывается за поворотом. Утахиме шмыгает носом, берёт телефон, наспех переименовывает Годжо, печатает сообщение и отправляет его прежде, чем успевает всё тщательно обдумать.       Утахиме Иори: ненавижу тебя, конченый ублюдок.       Через пару секунд в конце появляются две галочки. Ответ не заставляет себя ждать. Будучи быстрым и коротким, он выбивает почву из-под ног.       Белобрысый мудила: я это исправлю.       Потому что Утахиме прекрасно знает, как Годжо способен исправлять ситуацию, если ему приспичит.

***

      Среда.       Утахиме ненавидит этот день каждой фиброй души, каждой порой своей кожи, каждой клеточкой своего тела. Засыпает во вторник с мыслью — «завтра судный день». Ей снится, как всё построенное ею счастье рушится в один миг — и виной всему она. Хотя это не так. Не так ли?        Она не виновата. Это всё он. Он, он, он, он, он. Он. Утахиме просыпается с этой мыслью, чувствуя слёзы на глазах, и не знает, отчего они прежде всего — от злобы или же от обиды. Хидео сидит сейчас в холодных стенах дешёвого отеля, разбираясь с проклятием, которого не существует.       А Утахиме собирается прихорашиваться на это недо-свидания, на которое она чертовски сильно не хочет идти, но при этом чертовски сильно к нему готовится. Такая вот ирония.       Она драматизирует, как в сопливой дораме, но именно так себя и чувствует. Сегодняшний день для Утахиме сродни гибели. А утреннее пробуждение сродни чудовищному похмелью, после которого хочется весь день валяться в кровати, притупляя тошноту таблетками.       Утахиме предпочла бы умирать с головной болью, дикой тошнотой и безостановочной рвотой. Она могла бы так и написать Годжо, от души солгав, но знает — он бы перенёс свидание и приехал бы её выхаживать. Он бы ни за что не остался в стороне, не сейчас. Прежний Годжо, который посмеялся бы в трубку и пожелал не более, чем удачи, исчез. Утахиме поняла это с того момента, как он проследовал за ней до туалета в тот злосчастный день.       Того Годжо — идиота с глупыми шутками и дешёвыми провокациями — уже нет, и Утахиме не может поверить, что предпочла бы этого придурка тому, кто сегодня собирается за ней заехать. Она бы предпочла слушать дешёвые подколы, выворачивающие её наизнанку от желания придушить. Это в тысячу раз лучше того Годжо, что живёт сейчас.       Совершенно незнакомый, непредсказуемый, абсолютно чужой. Она как будто впервые с ним знакомится, подмечая в его интересе ненормальную, болезненную одержимость. Это не он и это совсем на него не похоже. Утахиме поняла бы, испытывай он влечение к кому-то равному. К Мэй Мэй, например. К богатой, игривой, статной и чертовски красивой.       Они бы идеально гармонировали. Утахиме не удивилась бы, узнай в один день, что они женятся. Их свадьба, пожалуй, гремела бы неделю, разрываясь в небе самым роскошным, дорогим и долгим салютом. Или если бы Годжо отошёл от дел, оставив всё на своих учеников, просто наблюдая, как сбывается с каждым годом его мечта, о которой уже знали все, кому не лень.       Утахиме не удивилась бы, нет.       Но всё это не происходит — он не уезжает, не женится, не гонится за мечтой. Он гонится за другим — за ней. За удовольствием с ней, за близостью — за касаниями, поцелуями. За сексом.       Он гонится за тем, что никогда не получит. С этими мыслями Утахиме заходит в душ. Она могла бы наплевать на это свидание и пойти в чём придётся — в своём типичном наряде жрицы, с заколотыми прядями и белоснежным бантом. Утахиме могла бы не уделять сборам столько внимания — не отдраивать себя в душе вспененной губкой, не делать маску для лица, не драить зубы до блестящей белизны, не выщипывать брови.       Она могла бы пойти серой мышкой, и Годжо всё равно не упустил бы возможности погладить её душу лестным комплиментом.       Но вместо этого Утахиме укладывает причёску. Шелковые, тёмно-лиловые волосы, лоснящиеся в обрамлении тёплого света, красиво ложатся на острые плечи. Обтягивающее, бордовое платье идеально садится на пышную фигуру. Вырез неглубокий, лямки толстые, подол чуть выше колена — классика среди всех платьев.       Гладкие туфли на маленьком каблуке красиво облегают аккуратную ступню. Алые губы на бледном лице, манящие до поцелуя; красивые, изогнутые ресницы в тонкой оболочке чёрной туши. Утахиме вертится в зеркале и тяжело сглатывает, понимая — она нарядилась.       Вынуждено ли?       Годжо вытащил её на свидание, загнав в угол своей дурацкой игрой. У Утахиме нет никакого интереса, но отчего-то она прихорашивается и трепещет внутри от ощущения чего-то нового, будоражащего.       Это всё вина Годжо. Но от чего так колотится ноющее сердце в болезненном ожидании. От чего так пульсирует под кожей. От чего так кружится голова и сухо во рту…       Отчего так хочется выглядеть на этом недо-свидании красивой, а не затасканной серой мышкой, коей Утахиме привыкла быть всю свою жизнь. Хочется напускного хладнокровия — равнодушного взгляда выразительных глаз, губ, изогнутых в неподдельной скуке. Прямой стан, обтянутый красивым платьем кричал бы о высокомерии. Ей хочется быть притягательной — собрать взгляды и быть при этом недосягаемой, далёкой, чужой. Не по зубам никому, даже Годжо. Не его женщиной, но безумно красивой, желанной. Показать, что такая, оказывается, небывалая красотка досталась не ему.       Хочется дразниться, как чёрт.       Вынуждено ли?       Эти округлые бёдра, манящие до укусов, не для него. Не для него эта пышная грудь, выглядывающая из неглубокого выреза роскошного платья. Не для него это красивое лицо под тонким слоем макияжа. Не для него эти душистые, сладко пахнущие, лоснящиеся локоны.       Но для него — её хладнокровие, её отрешённость, её равнодушие и абсолютная незаинтересованность. Для него — желать коснуться этого красивого тела, стереть макияж цепким поцелуем, разорвать ткань одним движением. И для него — не мочь всё это сделать.       И для него это всё — ад.       Сродни гибели, да?       Утахиме нервно дёргает уголком губ, смаргивая влагу от фиксатора макияжа. Смотрит на себя в зеркало, откуда на неё глядит красивая, ухоженная, статная женщина, собирающаяся на вечер, в котором явно не заинтересована.       Действительно ли?

***

      Годжо дышит пафосом. Весь его вид визжит о роскоши, богатстве, высоком статусе, вершине в пищевой цепи. Годжо пахнет дорого, одет роскошно, хоть и без излишеств. Годжо — воплощение ходячего люкса даже тогда, когда на нём всего лишь пиджак, рубашка да брюки с наручными часами.       Именно в таком облике он предстаёт перед ней. Стучится в дверь аккурат к указанному времени, когда Утахиме заваривает чай в попытке успокоить нервы. Она то и делала что поглядывала в окно и отчего-то подумала, что у неё есть время на маленькую чашечку чая. Напрасно.       Годжо появляется на её пороге. Ленивый стук костяшек о дверь — Утахиме читает в этом спокойной жесте нетерпение. За столько лет знакомства она научилась распознавать звуки, которые Годжо издаёт — то, как вздымается его грудь, когда он зол, рад или встревожен; то, как сопит его нос, когда он в ярости; то, как стучат его пальцы по поверхности гладкого стола, когда он напряжён или раздражён. Утахиме всё это прекрасно знает, поэтому даже, казалось бы, ленивому жесту не удаётся пустить ей пыль в глаза.       Утахиме разыгрывает ответную карту — открывает также лениво и равнодушно, но в дрожащие пальцы, поджатые губы и раздутые ноздри кричат о внутреннем напряжении. Годжо это тоже считывает, оттого лучезарно, победно улыбается, мягко приветствуя.       — Ты невероятно выглядишь, Утахиме, — аж щебечет. — Мы с тобой идеально гармонируем в цветовой гамме.       — Как будто я специально, — фыркает Утахиме, пожав плечом.       Вот чёрт. Она не думала, что он и в этот раз припрётся во всём чёрном, как ангел смерти.       — Оттого ты ещё притягательнее.       Льстец. Просто непростительный, наглый, эгоистичный льстец.       Но Утахиме должна отдать должное его колкому наблюдению — они действительно отлично гармонируют. Глубокий чёрный и насыщенный бордовый, как буквы, написанные чернилами, на которые пролилась венозная кровь. Ею бы потом тоже вывели буквы.       Чёрным — «люблю». Красным — «моя».       Утахиме нервно кивает. Конечно, она прекрасно выглядит. Она потратила столько времени на этот марафет. Она так на свидания с Хидео не наряжалась, как нарядилась сейчас. Не было необходимости — Хидео она не нужна была расфуфыренной и разодетой. Он принимал и принимает её серой мышкой, в шкуре которой ей так комфортно быть.       Но сегодня она хитрая, проворная лисица. Она не будет жертвой в лапах хищника. Проведя столько лет в шкуре серой мышки, Утахиме хочет примерить лисью шубу.       Вынуждено ли?       — Все вещички взяла? — говорит, точно бархатом по коже проводит — довольно, мягко, тягуче. Утахиме никогда не находила голос Годжо красивым, но сейчас он звучал поистине завораживающе. Или это какие-то чары, наложенные им специально для впечатления. Она не знает, лишь опускает голову в сторону маленького клатча на тумбочке, берёт его в руки и кивает. — Тогда прошу, — он пропускает её наружу и не упускает возможности обмазать её всю оценивающим взглядом.       Она чувствует его голод своей спиной, ощущает на себе Шесть глаз — рентген, прошивающий её насквозь, чтобы узнать, что там у неё под платьем, под бельём, под кожей. Утахиме закрывает дверь и чувствует его так сильно, что едва есть силы развернуться. Свинцовое давление сковывает острые плечи, когда она поворачивается к Годжо и заглядывает в его ледяные глаза. Они так сильно сверлят её тело, что хочется расщепиться в пыль.       Утахиме под прицелом. Размазана по стеклу под толстым микроскопом. Она в его Шести глазах с разных сторон; не удивится, что он может заглянуть даже под её трусики, ведь он уже уверял её в умении чувствовать сокращения её влагалища.       Утахиме тяжело сглатывает и отгоняет сильное желание дёрнуть головой от липких мыслей.       — Ты пойдёшь без накидки? — беспокойство Годжо обжигает, потому что несколько лет назад ему было абсолютно плевать на чувства Утахиме и то, как ранят её его слова, и вот он, восставший из мёртвых, встревожено спрашивает про дурацкую накидку. Утахиме тошно от того, как стремительно меняются их роли, как стремительно разлагается его безразличие, рождая из себя мерзкую, ужасную, пугающую одержимость.       — Мне не холодно, — отсекает она и вздрагивает, когда Годжо, не раздумывая, накидывает на неё свой пиджак.       В нём тепло и приятно, как в бархатном коконе, как в горячей ванне, как в чистой постели после тяжёлого дня. Утахиме потряхивает от того, как приятно ощущается его пиджак на ней и как приятен его невероятно дорогой парфюм. Утахиме чувствует мускатный орех, гвоздику и лёгкую, тёртую меж пальцев сладость черники.       Годжо пахнет так, как ей нравится. Невольный, судорожный спазм стягивает глотку. Он делает всё, чтобы понравиться ей, кроме одного единственного, что действительно могло вызвать у неё и уважение к нему, и даже симпатию, — исчезнуть из её жизни и дать ей жить с Хидео спокойно и мирно, как и раньше.       Но Годжо этого не делает. Вместо этого он осторожно накидывает на её плечи пиджак, едва касаясь пальцами оголённой кожи. Контакт выходит коротким, но ярким, острым — поражает током и заставляет резко вздрогнуть.       — Не нужно, — сипло тянет Утахиме, опомнившись. — Я не…       — Надень.       Не просьба, но и не приказ. Ровная середина, когда она понимает — пререкаться бесполезно и пререкаться опасно. Взгляд, яркий и блестящий, как чистое небо летнего дня, чернеет, углубляется, настораживается, как зверь в прыжке за жертвой. Годжо напрягается, и Утахиме чувствует как натягивается его тело, точно оголённый нерв.       Это её отказ заставил его так напрячься? Маленький мальчик не знает слова «нет»? Хотя с чего бы Годжо Сатору вообще знать слово «нет». Такие, как он, получают всё либо красотой, либо манипуляциями, либо чертовски тяжёлым нажимом. Либо убийством.       Годжо не боится использовать всё сразу, поэтому Утахиме соглашается, хоть и диктует ответное условие:       — Отдам, как приедем.       Она боится не за себя, нет. Годжо ей ничего не сделает, она это точно знает. В его звериных повадках сквозит острое, почти что отчаянное беспокойство, поэтому Годжо скорее всего убьёт того, кто причинит ей боль, но с удовольствием причинит боль Хидео. Пустит месть за своенравный отказ, как гнилую кровь из гнойной раны.       — Хорошо.       Утахиме косит хмурым, подозрительным взглядом — Годжо соглашается для галки, потому что не хочет спорить и ломать Утахиме, подгибая её под свои желания, хоть она и видит — ему очень хочется. Но что-то его останавливает.       Интересно, что?       Что вообще во всём этом беспросветном ужасе, в который он её загнал, может остановить Годжо? Если она вдруг резко откажет ему сейчас, развернётся и уйдёт — он догонит и начнёт упрашивать? Да. Да, чёрт, да! Утахиме не сомневается.       Тогда что ещё может его остановить?       Утахиме обещает себе как можно осторожно, мягко и незаметно прощупать это почву, чтобы не испугать, не насторожить и не дать себя раскусить. Дело сложное, почти что гиблое, но по-другому здесь уже никак. Она вступает в игру с невообразимо опытным и опасным игроком. На этой доске: она против него — Королева, но Годжо против неё — Зверь.       Битва будет долгой и выворачивающей душу наизнанку. Но Утахиме после битвы с Сукуной и тех последствий, которое потерпело её тело, уже не не привыкать. Так она думает, когда молча идёт к машине, молча сдерживает кривую ухмылку, когда Годжо огибает её, открывая дверь на пассажирское сидение. Она молча садится внутрь, молча складывает ладони и молча вздрагивает, когда слышит хлопок двери.       Пиджак обжигает кожу, запах, пусть и приятный донельзя, душит, будто у неё в одно мгновение выступила аллергия и теперь вся слизистая носа походила на одну сплошную набухшую опухоль.       Мысли слишком тяжёлые, неподъёмные; крутятся в голове, скребутся острыми когтями по нежным стенкам черепной коробки. Шестерёнки громко крутятся, измазанные в масле из отчаяния.       Но каждая меркнет, сворачивается и гаснет, когда Утахиме снова слышит хлопок двери и то, как машина прогибается, под чужим весом.       Впрочем, не одна машина.       Когда они трогаются с места, и Годжо резко выруливают на пустующую дорогу Киото, Утахиме кажется, что он выкупил на сегодня эту магистраль, чтобы ни одна машина не могла помешать его планам. Иначе он бы сжёг всю пробку одной из своих техник, Утахиме не сомневается, как и не сомневается в том, что каждое его действие, каждый резкий поворот, каждое ускорение — всё попытки взять на понт. Проверить, докуда можно дойти, как сильно можно нажать и когда с её губ сорвётся мольба сбавить скорость.       Но Утахиме молчит — как в плен взятая — и смотрит вперёд в попытке разглядеть знакомые улицы, но натыкается лишь на пустую дорогу и смазанную, быструю полосу проносящихся мимо домов.       Лишь когда вдалеке начинает виднеться густая бамбуковая роща Арасияма, Утахиме понимает, куда они приехали. Годжо себе никогда не изменяет — и даже сейчас привозит её в самый дорогой ресторан Киото.       — А на ресторан на Луне денег не хватило? — ёрничает она, сильнее укутываясь в пиджак. Жест, вызванный сильным дискомфортом; она совершенно забыла, чью накидку сейчас носит. Ощущение духоты, вызванное сильным напряжением и тяжёлым присутствием Годжо сменяется холодом, покалыванием в пальцах и мурашками по коже.       — Зря ёрничаешь, — хмыкает Годжо и поворачивается к ней. Неужели Шесть глаз дают возможность водить, не глядя? Или это личное умение великолепного во всём Годжо Сатору? — Здесь очень вкусное мясо.       — Я не хочу мясо, — отрезает и отворачивается к окну. Его взгляд — рентген, проникает в душу, в сердце, в тело. Под кожу, в кровь, в мозг. Это его Шесть глаз или это он сам такой, — Утахиме уже не знает, голова идёт кругом и, как назло, очень сильно хочется выпить.       — И очень ароматное и насыщенное вино. — И, конечно же, Годжо словно считывает это желание в её зажатом теле, в её напряжённой шее, взмокшей коже и слишком ровной осанке, которую она старается держать с того момента, как села в эту пафосную иномарку.       — Я не пью вино, — храбрится, как будто от этого что-то зависит.       — И хмельное пиво, и крепкое саке.       — Я не… — Утахиме резко поворачивается и мечет искры свирепым взглядом. Довёл. — Ты специально, да?       Не отвечает. Бальзам переливается на его губах, когда он лукаво тянет их в довольной улыбке, заставляя Утахиме побагроветь.       — Приехали, — почти что шепчет. Ласково, на ухо, убаюкивающе.       — Ты действительно притащил меня в чертовски дорогой ресторан, — сокрушённо выдыхает Утахиме, как будто до этого ещё были сомнения, но сейчас все они размазаны под тяжёлым прессом реальности.       Годжо действительно притащил её в пафосный ресторан, который могут позволить себе лишь отпетые богачи. Кто бы сомневался.       — Но я же плачу.       Ну кто бы сомневался.       — Думаешь, не могу себе позволить? — Утахиме хорохорится, как будто от этого зависит её жизнь. — Думаешь, Хидео не может себе позволить?       — Думаю, нет, — пожимает плечом с такой вопиющей лёгкостью, с такой ухмылкой и таким довольством, что Утахиме отчаянно хочется влепить смачную пощёчину. Отчаянно хочется стереть этот донельзя довольный вид. Годжо упивается её раздражением, видит её насквозь и не скрывает этого.       — Тогда тебе лучше вообще не думать, — отсекает она и, отвернувшись к окну, тянется к двери машины.       — Ты очень красивая, когда злишься, ты знаешь? — Годжо умеет останавливаться одной лишь фразой. Доводить одной лишь фразой, выворачивать наизнанку, раздражать. Он не уступает себе в этом даже сейчас. Заставляет Утахиме опасливо замереть на месте. — Очень красивая, — с упоением, с насыщением, как будто её красота — нектар, который можно пить, лизать, нюхать, а Годжо лишь ждёт, терпеливо, верно, когда же Утахиме даст на это разрешение. Но до тех пор: — Здесь действительно очень вкусно, Утахиме. Цена всегда оправдывает качество. Всегда. Тебе стоит просто довериться мне и хорошо провести время.       Говорит, словно поучает одну их своих учениц. Голос наставнический, расслабляющий, но в то же время держащий в тонусе. Такому голосу внимаешь. Но Утахиме — упрямая Утахиме, своенравная Утахиме, вспыльчивая и стойкая — на его манипуляции старается не вестись.       — Ты меня вынудил прийти на это свидание. — Раздражённо хмыкает, дёрнув губами. — Как я могу расслабиться?       — Ах, Утахиме, — Годжо медленно закатывает глаза и качает головой. Ведёт себя, словно зритель на театральном представлении. Уставший от вечных трений, он выдыхает: — Я не хочу спорить с тобой и доказывать обратное. Обещаю, мы хорошо проведём время.       — Конечно, если ты не полезешь ко мне со своими поцелуями и идиотскими касаниями, — резко парирует Утахиме, обжигая хлёстким взглядом. Она помнит, чем кончилась предыдущая встреча, когда он загнал её в угол в попытке коснуться. И чертовски хорошо помнит, что ему это тоже чертовски хорошо удалось.       — Ну хорошо, — твёрдо кивает он и смотрит прямо в глаза. Взглядом до костей пробирает, ворошит душу, руку под рёбра запускает, чтобы коснуться пылкого сердца и сладостно обжечься. Такие шрамы он любит, Утахиме не сомневается. Она видит это по его жаждущему, яркому взгляду, так напоминающему яркую вспышку умирающего Солнца. — Пока ты сама меня не попросишь, пока не скажешь об этом прямо, я клянусь, Утахиме, я тебя и пальцем не трону. — Уверяет слишком решительно, настойчиво. — Договорились?       Она ищет в приятной хрипотце подвох. Мысленно шерстит руками по гладкой, холодной поверхности непоколебимой уверенности Годжо, но не находит ничего, за что могли бы зацепиться её тонкие пальцы. Утахиме ищет режущую фальшь в чарующем голосе, способную избавить от наваждения и помочь узреть враньё. Но натыкается на надёжную решительность.       Взгляд велит верить. Голос призывает не сомневаться. Годжо не смеётся и впервые не улыбается. Лишь хмуро пробирает прищуром пытливых глаз, так и говорящий одну и ту же фразу по бесконечному кругу — «верь мне, Утахиме».       — Ладно.       И она верит. Не найдя доводов отказать, не найдя слов, чтобы отмахнуться. Не найдя ничего, что могло бы остановить её от того, чтобы довериться, она кивает ему. Смотрит — почти испуганно, загнанно. В дрожащем зрачке отчаянная просьба не подвести. В дрожащих губах «ладно» соскальзывает сокровенно. В нём теплится хрупкое «я тебе верю, не подведи».       — Хорошо.       И он благодарит. Смотрит — тепло, мягко, чувственно — и благодарит. Как будто пообещал что-то до боли родное. Ирония лишь в том, что нарушить данное Утахиме обещание для него сродни казни. Он этого не потерпит и никогда себе не позволит. Не теперь, когда в его мозгу всё приоритеты, все принципы стоят по-другому.       Но Утахиме этого ещё не знает.