Лезвие под языком

      Ресторан Арасияма дышит пафосом и роскошью так глубоко, что у Утахиме кружится голова с момента, как она пересекает порог. Приветливый менеджер тут же подскакивает, почтенно кланяется, чуть ли не ломая спину. Годжо же отвечает коротким кивком. Его губы трогает лёгкая ухмылка, взгляд устремлён вперёд. Он о чём-то думает, но Утахиме не может понять, о чём. Лишь вздрагивает, когда Годжо опускает руку ей на спину, но не касается. Держит ладонь на расстоянии пары сантиметров, и Утахиме ощущает эти сантиметры каждой клеточкой своего тела. Хочется сильнее закутаться в пиджак, но она сняла и отдала его как только вышла из машины. Распрощалась с таким напускным отвращением, словно носила нечто ужасное, богомерзкое, отвратительное. Словно не плавилась в этом пиджаке от аромата, так ласкающего её обоняние. Годжо возражать не стал, взял пиджак обратно, кинул его на предплечье и повёл Утахиме вперёд.       По мере каждого их шага вглубь ресторана, Утахиме ощущает взгляды, прикованные к их спинам. Больше к Годжо, меньше к ней. Оно и понятно. Его красота, его роскошь, его влияние вне вопросов. Высокий мужчина с белоснежными, как песок на райском пляже, взъерошенными волосами. Глаза — чистая, прозрачная глубина моря, обласканного летним солнцем. Стан — прямой, важный, стоический. Поступь — ровная, широкая.       От Годжо пахнет величием, могуществом, благородством. И каждый, кто чует этот аромат, ощущает эту ауру, понимает это и благоволит. Каждый богач, пришедший с женой или любовницей, обращает свой высокомерный взор на него и теряет свое мужское эго, свою роскошь в Годжо, потому что ему никто здесь не ровня. Но Годжо нужно быть правильным, ему нужно это напускное шоу из игры в примерного мужчину, поэтому он идёт позади Утахиме. Она чувствует его цепкий, острый взор на своей точёной спине.       Посетители, вдоволь насмотревшись на Годжо, переключаются на Утахиме. Рассматривают её под микроскопом, вертят в своих головах и наверняка думают, кто она ему такая? Любовница или жена?       Обручальное кольцо на безымянном пальце обжигает кожу. Утахиме его не снимает. Оно напоминание, почему она здесь и зачем. Ради Хидео. Всё это — ради Хидео, ради их спокойного будущего, ради размеренной жизни без интриг и попыток Годжо влезть и разрушить всё то хрупкое, нежное, так усердно выстроенное Утахиме.       С этими мыслями Утахиме проходит в закрытую комнату и ужасается, когда видит продолжение роскоши. Конечно же, Годжо снял отдельную комнату, специально подготовленную для особенных гостей. Счёт наверняка влетел ему в копейку, но Утахиме отчего-то радостно. Некогда раздраженная излишним пафосом, теперь она радуется, что кошелек Годжо мог опустеть из-за таких растрат. Если бы она только знала, сколько нулей на всех его счетах… Она бы заплакала.       — Прошу вас, Госпожа. Прошу вас, Господин, — миловидно щебечет менеджер, жестом приглашая к роскошному столу.       — Дальше я сам, — Годжо жестом останавливает мужчину от попытки отодвинуть стул и помочь Утахиме сесть.       — Конечно, Господин. Нажмите кнопку вот тут, когда будете готовы сделать заказ, пожалуйста. Приятного времяпровождения. — Менеджер ещё раз глубоко кланяется и скрывается за закрывающейся дверью, оставляя Утахиме и Годжо отрезанными от основного зала.       Утахиме тяжело сглатывает, разглядывая интерьер. Длинные, свисающие лампы, разливающиеся тёплым светом. Толстые стены с бежево-чёрными росписями, окна во весь рост, открывающие обзор на красивый, японский сад, украшенный песком и камнями. Дверь туда закрыта, но её можно открыть и проникнуть в совершенно иной мир, насладиться красотой, недоступной карману простому смертному.       Здесь благо и богатство смешались в один взрывной коктейль, кружа голову своей безупречной красотой, точным изыском, неподдельным изобилием.       — Нравится? — Годжо постукивает пальцами по стулу, жестом приглашая присесть. Утахиме вновь тяжело сглатывает и осторожно присаживается.       — Неплохо, — выдыхает она, складывая руки на коленях. Утахиме не знает как вести себя в таких роскошных местах, и это видно. Годжо снисходительно улыбается её жалким попыткам выглядеть уверенно и надменно. Ей это место совершенно не идёт, но Годжо не был бы собой, если бы не выбрал самое роскошное, самое дорогое место в Киото.       Ресторан Арасиямы славится своей кухней, своим уникальным интерьером, сочетающим себе как классическую японию, так и запад. Годжо выбрал западный интерьер в уединенной комнате. Привыкшая к избыточному классическому японскому, Утахиме не может оценить его выбор, но точно ценит то, с каким трепетом и заботой персонал подходит к обслуживанию и созданию уютной атмосферы.       Не успевает Голжо сесть напротив, как Утахиме уже нажимает кнопку вызова и постукивает пальцами по идеальной поверхности стола.       — Уже решила, что будешь?       — Просто хочу стакан воды, — пожимает плечом она и вздрагивает, когда в раздвижных дверях раздаётся гулкий стук, а после внутрь проскальзывает миловидная женщина, лучезарно улыбающаяся и спешащая принять заказ. — Можно мне стакан воды со льдом, — тихо говорит Утахиме и невольно поджимает губы.       Жажда оказывается куда сильнее.       — Ещё что-нибудь?       — Сезонное блюдо на ваш вкус, — вмешивается Годжо. Его голос звучит твёрдо и требовательно. Ему всё равно, что есть и просто донельзя всё равно, что пить. Он хочет побыстрее спровадить бедную официантку. Утахиме чувствует укол напряжения под рёбра; грудь начинает чаще вздыматься. Воздух, запёкшийся и густой, отказывается наполнять лихорадочно пульсирующие лёгкие.       Кажется, официантка чувствует этот толстый налёт дискомфорта, поэтому ретируется сразу же, как только получает заказ. Она осторожно задвигает двери, вновь отрезая Утахиме от внешнего мира. Здесь, в ином царстве, полном сезонной красоты глубокой осени, Утахиме чувствует себя ужасно неловко, хотя она первая, кто всегда почитает и отдаёт огромный долг культуре, дисциплине и истории Японии.       Киото Китчо славится своим выбором дизайна, где долг отдаётся древним рукописям, берущим своё начало из глубин веков существования Японии. Роскошный сад, тянущийся вокруг их комнаты, манит к себе, притягивает своей ослепительной красотой и идеальным моделированием. Утахиме делает глубокий вдох.       — Мучает жажда от такой красоты? — лукаво шепчет Годжо. — Или мучает жажда, потому что я рядом?       — Просто хочу пить, — отрезает Утахиме, не отрывая взгляда от сада. Он безумно красив, но она смотрит на него с огромным упорством не ради созерцания, а просто потому, что смотреть на Годжо она не хочет.       — Не устану повторять, как ты красива, — а тот вынуждает.       — Я это уже слышала, — тихо, на выдохе.       — Я буду повторять это каждый раз, — и вынуждает.       — Тебя ждёт разочарование, если думаешь пронять меня комплиментами, — отсекает Утахиме, расправив затёкшие плечи. Вся её напускная сталь, натянутая в мышцах, как дребезжащие струны, даёт понять о том, как прожжёно она лжёт. Впрочем, как и всегда. С Годжо по-другому не получается. С Годжо опасно быть слишком честной, потому что ему это на руку. Ему эта честность придётся по огромному вкусу. Он обласкает её языком в своём рту, как самый сладкий нектар, подающийся, пожалуй, лишь в Киото Китчо, проглотит вместе со слюной и закатит в блаженстве глаза. Пристрастится к этой честности, а Утахиме будет волосы на себе рвать от того, что допустила это.       Но, как бы то ни было, всё к этому и идёт. Потому что Годжо парирует:       — Не думаю. Я просто хочу говорить о твоей красоте, — и изучает её завораживающим взглядом, полным глубокоговожделения. Разбирает под софитами своих глаз каждую деталь её наряда. — Об этом красивом макияже, об этом миленьком платье. И милом колечке, которое ты не сняла. — Его взгляд падает на кольцо, которое Утахиме то и дело крутит на безымянном пальце. — Теперь все думают, что ты — моя жена. А я такой подлец, не надел обручальное кольцо, — Годжо причмокивает с поддельным сожалением и качает головой, а Утахиме хочется придушить его через стол.       — Что ж, они правы, — соглашается она в очередной попытке сохранить лицо. Ну где же чёртова вода? — Ты действительно подлец. Тебе не нужно обручальное кольцо, чтобы не быть им. А это, — Утахиме опускает взгляд на кольцо и поджимает губы, — мой оберег. Моё напоминание, почему я здесь.       — И почему же?       — Ради… — она силится назвать имя своего любимого, но тут же замирает, когда в дверях раздаётся очередной стук. Они замолкают, прожигая друг друга взглядами, пока официантка раскладывает блюда на столе, сервирует их, ставит стакан с водой, а после, поклонившись, вновь так же быстро ретируется. — Ради Хидео, — договаривает Утахиме, тут же припав к стакану с водой.       Холод приятно остужает нагретую напряжением глотку. Острая сухость сглаживается, сердце стучит мягче, спокойнее. Грудная клетка уже не так сильно сжимается. Ей чуточку полегче и, конечно же, Годжо это замечает.       — Ради Хидео, да? — повторяет он, не скрывая тень омерзения, налипшую на его лицо в перекошенной гримасе.       — Да, — в этом вопросе главное держаться уверенно. Остальное должно приложиться. Так думает Утахиме и так она поступает, в который раз натыкаясь на едкий смех, под которым плавится мозг и разъедается кожа.       — А так миленько и сексуально ты вырядилась, — Годжо наклоняется ближе и проговаривает каждое слово, — тоже для него?       — Не смей, — шипит она, вмиг ощетинившись, как зверёк, поглаженный против шерсти. — Не смей…       — Не сметь? — Годжо театрально удивляется. Каждое его действие — игра перед ней. — Но это же правда. Твоё миленькое платьице так и манит, чтобы я…       — Заткнись, чёрт возьми! — почти что рычит Утахиме, стукнув кулаком по столу. — Ты обещал!       — Обещал не трогать, — строго цедит Годжо, нахмурив брови. — И я не трогаю. Да и не я начал эту игру. Кстати, об играх, — он откидывается на спинку стула, возвращая себе прежнюю лукавую улыбку, от которой веет жаром Дзигоку. — Не желаешь сыграть в ещё одну?       — Ни за что, — тут же цедит Утахиме, вжавшись в свою спинку стула.       — Я не буду заставлять тебя касаться меня и не буду касаться тебя сам, я же дал обещание. Это совсем другая игра.       — Все твои игры доводят меня до нервного срыва, — злобно шипит, как маленький зверёк, пойманный в ловушку. С Годжо всегда так — вечный зоопарк, где Утахиме всегда в роли жертвы, а он в роли хищника. Ходит по пятам, преследует, загоняет, лишает рассудка и радуется этому, точно одержимый. Хоть он и есть — одержимый. Но, увы, не дьяволом. Утахиме мерзко и тошно, но она всё ещё здесь, в этом шикарном ресторане, пьёт дорогущую воду из, наверняка, божественных рудников и прожигает злым взглядом. Годжо под её злобным взором, мечущим искры, расцветает, точно цветок после дождя.       — Эта игра очень простая, — уверяет её, как тысячу раз прежде. — Хотя бы выслушай.       — Нет.       — Давай сыграем в «ответ-вопрос», — Годжо всегда умело игнорировал её посылы — что в юношестве, когда они только-только перешагнули порог в подростковую жизнь, что сейчас, когда детки выросли, и игры стали не детскими, а по-настоящему взрослыми, порой жестокими. Но только в такие Годжо и играл, игнорируя и завлекая в них Утахиме. — Ты задаешь мне вопрос, а я отвечаю предельно честно. Потом я задаю вопрос, и ты отвечаешь мне без лукавства и лжи. — Годжо флегматично пожимает плечами. — Как видишь, игра выгода нам обоим. У тебя же всяко есть вопросы, на которые ты хочешь услышать честный ответ.       Зрит в самый корень и убеждает так, что не остаётся и шанса отказать. Утахиме хочет, но не может. Соблазн получить честный ответ на мучающие её вопросы слишком большой. Он давит на её хрупкие плечи, сворачивается в желудке, урчит голодной болью, требующей вкусить те самые ответы, которые она безумно хочет узнать. Вопросы уже вспыхивает в её голове — один за другим, и вот у неё уже вереница прямых вопросов. Отказаться всё сложнее и сложнее, и Утахиме ослабляет хватку своего сопротивления.       — Чёрт с тобой, — она вздрагивает горделиво подбородок, словно делает одолжение. — Ладно.       — Я уступлю тебе первый ход, — в голосе сквозит удовольствие, и Утахиме не сомневается в том, что Годжо доволен исходом событий. Игра выгодна им обоим, но Годжо она выгодна ещё сильнее, потому что его вопросы заставят Утахиме приоткрыть грудную клетку и впустить внутрь, чтобы дотронуться до пылко бьющегося сердца, чтобы посмотреть, ради кого оно действительно так рьяно бьётся.       — Какова вероятность, что ты пойдёшь со мной, если я выйду в уборную? — Утахиме начинает с прозаического вопроса, тянущегося из истоков их последних встреч.       — Ноль, — хмыкнув, пожимает плечами.       — Ноль? — неподдельное удивление вперемешку с откровенным недоверием искривляет её лицо в гримасе. — Что, прям… Ноль?       — Не пойми меня неправильно, — Годжо постукивает пальцем по столу и снова тянет губы в тошнотворной, донельзя сладкой улыбке. Утахиме хочет стереть её плевком, но сдерживается. — Мне бы очень хотелось… — замолкает, поджимая губы и что-то обдумывая. Утахиме следит за каждым его движением, не отводя взгляда, как будто боится упустить мелочь, за которую потом придётся расплачиваться, — близости с тобой. Но я не тебя преследовать. Хоть и забью тревогу, если ты будешь там очень долго.       — Что ж… — вместо «я принимаю твой ответ». — Ладно. Твой черёд. — И снова гордо вскидывает подбородок в бахвальном жесте — «мне нечего скрывать».       Так ли это?       — Ты счастлива со своим мужем?       Она знала, что его вопросы будут ощутимыми и точными, и, кажется, почти была готова к ним, но ход Годжо выходит слишком резким, слишком сильным. Голос ровный, звучный, будто ответ и так ему понятен, и спрашивает он лишь для галочки. Утахиме замирает и, кажется, даже не дышит, а затем, словно отойдя от гипноза, кивает.       — Да, — цедит она, потянувшись к стакану с водой и сделав ещё один глоток. В горле предательски першит, словно организм решил предать её в самый важный момент — в момент уверения, что она действительно счастлива. — Тебе трудно в это поверить, но я действительно счастлива с Хидео. Я действительно люблю его.       — Я понял, — холодно отсекает. Утахиме видит: ответ ему не нравится, но он старается изо всех сил спокойно его принять. Только желваки на хмуром лице слишком явно играют, выдавая недовольством с потрохами. — Твой ход.       — Все твои вопросы будут про мужа и секс?       Ответ она знает, но спрашивает для галочки, чтобы быть уверенной и готовой к тому, что все вопросы Годжо будут про одно и то же. И все вопросы заставят Утахиме вытаскивать свою нутро наружу, раскрывая его перед человеком, совершенно не заслуживающим этого.       — Большинство.       Ну кто бы сомневался. Секс и Хидео — всё, что интересует Годжо сейчас, и он не скрывает этого, как не скрывает своё откровенное, кричащее навзрыд желание обладать Утахиме. Она видит это в его скованных жестах, в поджатых губах, в глубоком дыхании. Годжо держит эмоции и самого себя на контроле — на коротком поводке, за который он сам же дёргает, не осмеливаясь перейти очерченную линию в виде данного Утахиме обещания.       — Задавай свой вопрос, — строго говорит она, словно у них не очередная дурацкая игра, а допрос с пристрастием.       — Я переформулирую: ты счастлива с ним в постели?       Утахиме тяжело сглатывает. Вопрос в очередной раз загоняет её в угол, спирает дыхание, заставляет сердце биться чаще. Глаза бегают по тарелкам с едой в поисках ответа. Соврать не получится — Годжо поймёт. Сказать правду — подставить себя и выдать с потрохами. Утахиме лихорадочно ищет ответы в своей голове, пока не находит один единственный, пожалуй, самый верный — сыграть в дурочку и надеяться, что Годжо это проглотит.       — Он… — начинает она, сжав кулаки. — Он даёт мне всё, чтобы я была счастлива.       — Уходишь от ответа, Утахиме. — Видит её подноготную насквозь. Сканирует её, пробирает, рассматривает. Выворачивает душу наизнанку. Видит её истинную натуру без Шести глаз. Утахиме безбожно юлит. — Давай, скажи мне. Ты счастлива с ним в постели?       — Да, счастлива, — твёрже, громче, в надежде, что поможет.       — Ну и кто тут у нас маленькая лгунья? — Годжо давит. Искусно, постепенно, как медленно опускающийся пресс. Давит, чтобы посмотреть, что будет. Играется с особым наслаждением, упиваясь загнанной реакцией Утахиме. Она теряется в словах, в ощущениях. Путается в мыслях и не знает, что ответить, кроме как гнуть линию до последнего в очередной надежде, что Годжо — не проглотит, нет, — но хотя бы отстанет. Сбавит нажим, даст глотнуть воздуха и наполнить болезненные лёгкие. Даст ей возможность дышать.       — Я не вру, Годжо, — сипло выдыхает Утахиме, а затем её осеняет. Ответ приходит в её грузную голову так внезапно, что она быстро выдавливает его, будто боится, что мысль вот-вот поблекнет и исчезнет, затерявшись в паутине страха. — Я счастлива ложиться с ним в одну постель и засыпать вместе, зная, что он будет рядом.       — Ах, вот ты про что, — тихо смеётся. — Что ж, принято.       Облегчение после услышанного отпускает напряжённые плечи. В желудке развязывается крепкий узел, расслабляются раскалённые нервы. Утахиме тянет к стакану с водой и снова делает глоток, затем вызывает официантку и снова просит воды. Каждое её действие кричит о непомерно растущем напряжении.       С Годжо не получается расслабленно и хорошо. С ним получается напряжно и плохо. Очень плохо, потому что Утахиме хочет пить после каждого вопроса. Лишь надежда на правдивый ответ в случае уборной греет её душу. Утахиме хочет верить, что Годжо не пойдёт за ней, но не хочет проверять. Вместо этого она спрашивает:       — Чем ты занимался до того, как тебе приспичило прилипнуть ко мне?       — Как ты груба, — Годжо театрально цокает языком и качает головой в назидательном жесте. Как же так? Такой холод после всех тех сладостных касаний, что выдержало твоё тело? Она читает в его взгляде издёвку, чувствует острую иглу под рёбрами и проглатывает сильное желание съязвить. Годжо на издёвке не останавливается. Вопрос требует ответа, игра — соблюдения правила. — Пытался восстановить здоровье, исполнить свою давнюю мечту — сделать учеников по силе равным себе. Мало-помалу.       Годжо рассказывает это с налётом скуки, как самую очевидную вещь. Этот вопрос не вызывает в нём никакого интереса. Утахиме слышит в его голосе будничный тон, в котором не чувствуется ни сладкой, привычной ноты наслаждения, ни чувственной хрипотцы, ни даже огненного желания. Лишь абсолютно сухая, скучная констатация явных фактов. Налёт рутинной очевидности не вызывает в Годжо никакой реакции, но для Утахиме это целое успокоение.       Глаза Годжо не горят, лицо трогает жестокая апатия. В ней нет ничего интересного и полезного. В потухших эмоциях Годжо нет ничего полыхающего и пугающего. Лишь нудная рутина, веющая тоской, поднимается в радужке его темнеющих глаз, как рябь на чистой воде, а затем вновь опускается.       В это мгновение — в момент абсолютной скуки, в которой Годжо на секунды захлёбывается — Утахиме ощущает настоящее спокойствие, где ей не нужно думать, что дальше сказать: как подобрать слово, чтобы оно не спровоцировало; как произнести его так, чтобы тон не прозвучал вызовом. Это был короткий момент спокойствия, когда запал Годжо потух, как уголёк, залитый ледяной водой.       Утахиме хотела бы — очень сильно хотела бы, — чтобы такое уныние пришло к нему, когда он думал бы о ней. Теперь это её заветная мечта, рушащаяся так быстро, не успев даже толком сформироваться. Взглянув на расцветающую Утахиме глаза Годжо вновь ярко загорелись. Тихая вода уступила место привычному яркому огню, облизывающему языком их души. Душная скука уступила место неподдельному интересу.       Напряжение вернулось.       — Понравился ответ?       — Сойдёт, — Утахиме едва пожимает тонкими плечами. Снова тянется к стакану воды и молится, чтобы мочевой пузырь всё это вынес.       — Тогда моя очередь, — наслаждение ярко отпечатывается на его лицо, не оставляя и следа от былого налёта скуки. — Спрошу по-другому, раз мой вопрос звучал очень расплывчато. Твой благоверный тебя удовлетворяет? В постели.       — Чёрт. Годжо… — возмущается Утахиме. Сердце пропускает удар, а глотка снова в одно мгновение пересыхает. Организм, не привыкшей к этой игре ни на секунду, отравляется каждым вопросом, как быстро действующим ядом. Утахиме не может поспеть за Годжо — ни в технике, ни в скорости, ни в игре.       — Правду, Утахиме, — строго цедит он. От его тона кожа покрывается рубиновыми пятнами. Жар бьёт в горящие щёки. Голова кружится от нехватки воздуха, хоть и двери в душистый сад открыты.       — Что, если я откажусь? Она не думает отказываться, но прощупывает почву просто потому, что должна. Попытать удачу или рискнуть, — всё подойдёт, чтобы описать то отчаяние, с которым она спрашивает.       — Ты нарушишь правила игры, а мне придётся нарушить данное тебе обещание.       Исход очевиден и очень прост. Сомневаться в этом сродни наивности, но Утахиме испытывала эту маленькую, как пламя свечи, надежду, что есть шанс выйти из игры без потерь. Маленький шанс, горящий в её груди пылкой надеждой, и оборвавшийся в одно мгновение с ледяным ответом Годжо. Он не спустит подобное с рук, не позволит ей вывернуть всё лишь в свою пользу. Она завершит игру, нарушив правило, а Годжо нарушит обещание. Они будут равны в обмане, но проигравшей себя ощущает лишь Утахиме.       — Я… — запинается она, подбирая слова. С каждым ответом усталость пробирает её плечи, сковывает осанку. — Меня c Хидео всё устраивает.       — Ты напугана. — Опасение в её глазах ничем не скрыть, как не скрыть кровь от акул. Годжо чувствует Утахиме на внутреннем уровне, разворачивает её подноготную в который раз и заглядывает в самое дрожащее нутро. И найдя в нём липкий страх, стекающий по горячим стенкам, он будто бы проявляет милость. — Я приму этот ответ. Пока что.       — Моя очередь, — Утахиме тут же переводит тему и тянется к ещё одному стакану с водой. Вопрос жжёт её язык достаточно давно, чтобы терпеть. Эта игра стоит свеч ради одного этого вопроса; Утахиме надеется многое для себя прояснить, но отчего-то ей кажется, будто к правде она вовсе не готова. Едва заметно тряхнув головой, она тянет одними губами, сухо и коротко: — Когда ты стал так одержим мной?       «Когда я стала так важна для тебя? Когда ты потерял покой, отдавшись безумию? Когда потерял человеческий облик и стал зверем, пугающим меня до чёртиков? Когда?».       — Я бы не стал называть это одержимостью, — тут же отнекивается Годжо, снисходительно улыбнувшись. — Ты дорога мне. Очень сильно дорога, поэтому тебе кажется, что я тобой одержим, но я просто хочу тебе счастья.       — Мне плевать на твоё распинание, — резко отрезает Утахиме и громко ставит стакан на стол. — Когда, Годжо? Когда?       — Не могу сказать точно, — он поджимает губы и хмурит брови, точно выуживая что-то из своей памяти. — Правда, не могу. Кажется, это было тогда, когда ты использовала свою технику Запретной зоны. Или когда вернула меня с того света.       — Не я одна помогала тебе, — тут же настойчиво напоминает Утахиме. В её нажиме чувствуется горькая доля отчаяния и совсем маленький уголёк надежды, что, может быть, Годжо просто запамятовал от пережитой смерти. — Не я одна возвращала тебя с того света. Почему именно я? Почему не Сёко?       Утахиме ни за что не пожелает Сёко такой опасности, в которую она ввязывается каждый раз, когда её пути пересекаются с Годжо. Она ни за что не пожелает ей почувствовать этот липкий страх, ползущий по коже, как червяки по мокрому асфальту. Но не спросить не может. Дело даже не в простецком интересе, сотканном из голого любопытства. Дело в желании понять — почему именно она. Почему не кто-либо другой?       — Это дополнительный вопрос, — тихо смеётся Годжо, постукивая пальцем по столу. Откровенное желание закрыть пробел этой информацией его очень забавит. Мягкий, но проницательный взгляд ошпаривает и без того накрученные нервы. Снисходительность и милосердие по отношению к Утахиме давно пустили корни в его сердце, и теперь принесли свои плоды. — Но я отвечу.       — Будь добр, — цедит сквозь зубы.       Годжо довольно хмыкает и смотрит, сощурив потемневшие глаза. В тёплом обрамлении лампы его радужка меняется от глубокой синевы дна океана до яркой голубизны чистого неба, и Утахиме, путаясь в освещении, не может отследить, откуда веет его настроение.       Кажется, что Годжо злится, но выглядит он весьма радостным, будто этого вопроса он и ожидал. Утахиме поджимает губы и расправляет плечи, отвечает хмурым взглядом и постукивает пальцем по столу, в такт его. Копирует движение, напоминая о нетерпеливом ожидании. А Годжо медлит, словно испытывает, выжимает из неё все соки, душу вынимает, чтобы рассмотреть, какая она — яркая, как его аура, или тёмная, как его душа.       Органичны они или нет. И когда терпение Утахиме начинает трещать по швам, а сама она напоминает насыщенное покрасневшее пятно, размазанное на белом холсте, Годжо отвечает — долго, подробно и, в какой-то степени, весьма поэтично.       — Невозможно приказать человеку испытывать к кому-то чувства, — начинает он, сложив ладони в замок и положив их на стол. — Да, ты была не единственная. Далеко не единственная, но моё сердце выбрало тебя, — он беззвучно смеётся, облизнув губы. — Маленькую, слабую Утахиме, которая стала такой смелой в этой битве. Тебя здорово задело под конец, и ты знала, что тебя может задеть, но всё равно смело пошла танцевать на ту крышу… Босиком… В мороз. — Медленно, с упоением, будто не слова говорит, а конфету рассасывает. — Ты была необычайно красива. И твоё отчаяние, когда ты пыталась спасти меня, когда вытаскивала из лап смерти, когда ждала, когда открою глаза и была так зла. — Годжо не сдерживается и тяжело вздыхает, закатив глаза. Следующая речь вылетает быстро, как само собой разумеющиеся факты: — Твои эмоции — лучшее, что я могу вкусить. Твоя красота неподражаема для меня. Ты стала для меня больше, чем женщиной, которую я хочу видеть рядом. Ты стала для меня спасением. Когда я думаю о тебе, у меня не болит голова. Мне не нужно колоть в себя чёртов, мать его, обезбол, чтобы, чёрт возьми, выспаться без адской головной боли. Я запал на тебя ещё тогда, когда открыл глаза и увидел тебя. Злое, покрасневшее, мокрое от слёз. Ты злилась и плакала от мысли, что я умер, и я не могу отпустить это. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, моё сердце трепещет. Я понял это слишком поздно, я знаю. Но я исправлю это ошибку. — Годжо резко откидывается на спинку стула, снова облизывает пересохшие от пылкой речи губы и качает головой. — Может быть, ты права. Может, я одержим тобой, если мою привязанность к тебе можно так назвать. Но я не уйду, Утухиме. Никуда не уйду. Не сейчас, когда моя жизнь полностью зависит от тебя. Каждый мой день зависит теперь от тебя — от твоего настроения, от твоих слов, от твоих мыслей. Хочешь — перееду к тебе. Хочешь — уедем куда-нибудь вместе. Хочешь — просто будут твоим любовником. — Утахиме пробивает дрожь на каждом слове. — Я не буду лезть к Хидео, я обещаю. Но я не исчезну, нет. Не проси этого. Я слишком сильно хочу тебя.       Он замолкает. Его пылкая речь окунает её в горячую магму, от которой слезает кожа с костей. Так себя чувствует Утахиме — абсолютно выпотрошенной, раздетой, оглушённой этой речью. Воздуха катастрофически не хватает, адски хочется пить, но не воду, нет. Хочется чего-то крепче.       — Мне надо выпить, — шипит одними губами и жмёт кнопку вызова. Официантка смиряет её непонимающим взглядом, который тут же исчезает под флёром глубокого уважения клиента. Потому что Годжо пробирает официантку хмуростью, не позволяя той ни на секунду оценивать Утахиме. Единственный, кто может это делать — он сам. Другому человеку, будь то женщина или мужчина, запрещается смотреть на неё свысока. Годжо своим авторитетом топит в официантке на мгновение вздыбленное желание подробнее рассмотреть Утахиме, подметить её покрасневшее, как от облучения, лицо, подрагивающие плечи и намокшие от пота волосы.       Он пресекает всё это одним взглядом, оставляя официантке лишь одно действие — быстро принять заказ. Утахиме просит крепкую бутылку самого дорогого вина, и Годжо хочется расхохотаться всласть. Официантка кивает, стрекочет «конечно, сию минуту» и исчезает за раздвижными дверьми.       Они снова остаются одни, очерченные от других гостей в этой просторной комнатке. Будь Утахиме с Хидео, она бы не отказалась пройтись по саду, посмотреть на журчащую воду, льющуюся из бамбуковой трубы. Она бы не отказалась взглянуть на классический японский сад, выполненный в самом трепетном исполнении. Утахиме чувствует в каждой травинке и в каждом камне древних дух старых японских садов, тянущихся из глубин эпохи Мурамоти.       Но она здесь не с Хидео. Она с Годжо, и он неустанно напоминает ей об этом. Поэтому когда ей приносят вино и наливают его в изощрённый красотой бокал, Утахиме осушает его в одно мгновение и наливает себе ещё.       — Жажда от моего откровения? — кривит губы в улыбке. Довольный прищур заставляет хотеть выпить ещё больше.       — Ты же понимаешь, что я не могу быть твоей? — вспыхивает Утахиме, шмыгнув носом. Её ведёт от пары бокалов вина, но она держится изо всех сил, хоть и знает: с Годжо это не нужно, с Годжо это бесполезно. — Я ведь замужем, Годжо. Я — замужняя женщина. — громко цедит она, как будто от её твёрдого и полного нажима голоса в его голове может что-то поменяться. — Я не могу просто взять и бросить Хидео, став твоей любовницей. Я не хочу тайных романов и разводиться с Хидео не буду. Я люблю его.       Утахиме наливает себе третий бокал, но прежде чем осушить его, внимательно смотрит на Годжо. Ищет в чертах его лица реакцию на её эмоциональный всплеск, но находит лишь каменное изваяние из напускного равнодушия. Ему всё равно, замужем ли она, занятая ли женщина. На его лице читается откровенное «плевать мне», обёрнутое в надменное «я это исправлю», и Утахиме ничего не может поделать, кроме как выпить ещё вина.       — Продолжим игру, — Годжо пропускает её хмельной лепет мимо ушей, как тысячу раз пропускал столько же доводов, почему они не могут быть вместе. Он умело игнорирует её высказывания, оставляя для себя лишь то, что выгодно ему. Утахиме этим действиям не удивляется. — Моя очередь. Скажи-ка… С кем у тебя был первый секс? С Хидео?       — Это не твоё… — Утахиме злобно вперивает мечущий искры взгляд и досадно ругается, вспомнив правила. — Чёрт! — срывается она, скривив лицо в гримасе неподдельного отвращения. — Нет, не с Хидео.       — А с кем?       — Это дополнительный вопрос, — тут же парирует она, натянув ехидную улыбку. — Отвечать не буду.       — Хорошо, — Годжо принимает её ответ и вновь откидывается на спинку стула. — Знаешь… Это мой с Сёко самый страшный секрет.       — О чём ты?       — Мой первый секс был с Сёко и Сугуру.       — Что?! — Утахиме давится лающим кашлем.       — Да, — Годжо не может сдержаться: заливисто смеётся, запрокинув голову. — Именно так. Нам был по шестнадцать лет, мы впервые выпили и втроём переспали. Сёко сказала, что я продержался секунд пятнадцать и заснул…       — Как мило, — саркастично тянет она.       — Я был юн! — возмущается Годжо, не сдерживая смех. — Но знаешь ещё что… — он на мгновение замолкает, его взгляд потупляется, вновь темнеет, как глубинная рябь. — Я ведь мечтал быть твоим первым. Все мозги Сёко и Сугуру вынес. Мечтал подарить тебе самый незабываемый первый секс. Но, учитывая, пятнадцать секунд и глубокий сон после… Я рад, что не я забрал твою девственность. Я бы всё испортил.       В том что, что Годжо всё бы испортил, Утахиме не сомневается. Не сумев в юности обладать ею, он пользуется всеми возможностями сейчас и портит ей кровь, жизнь и брак. Упущенная возможность колит тупой болью под, как несбыточные амбиции. Годжо своего не упустит, и это он даёт понять бесчисленное количество раз.       — Твой ход, милая, — напоминает он.       — Не называй меня «милой», — тут же отсекает Утахиме, нахмурив брови и скривив лицо. Она тут же вспоминает Хидео, его мягкую улыбку и то, как нежно и славно он называет её «милой». Воспоминания длятся мгновение, потому что в следующую секунду Годжо выдаёт очередной откровенный залп, не сулящий ничего хорошего.       — Ты очень красивая, когда злишься. — Он говорит это из раза раза, повторяет в сотый, в тысячный, в миллионный, как будто боится, что Утахиме забудет это. — Очень-очень красивая.       — Перестань… — качает головой в неверии. Разглагольствования о её красоте её ничуть не прельщают. Она им не верит, как не верит прогнозу погоды, как не верит в судьбу, как не верит в передачу «магазин на дому», что крутится по телевизору каждое воскресенье. А вот Хидео это всё любит и в это верит. Они очень разные. Хидео, правда, никогда не называл Утахиме безумно-безумно красивой. Вместо этого он называл её смышлённой, хорошей, доброй, справедливой. Милой. Но никогда — безумно красивой.       У Годжо это наоборот — каждая злость Утахиме вызывает в нём взрыв комплиментами. Он извергается ими, словно проснувшийся вулкан. И как от лавы разъярённого вулкана, так и от комплиментов Годжо нет никакого спасения, кроме как смиренного принятия. Но Утахиме не сдаётся. Щебечет канарейкой:       — Я самая обыкновенная женщина, ты просто одержим, поэтому не понимаешь.       — Это ты не понимаешь, — срывается Годжо, едва повысив голос. Прожигает её яростным взглядом, пригвождая к месту. Утахиме поражённо замирает. — Ты, чёрт возьми. Ты не понимаешь, насколько можешь быть обворожительная даже в своём идиотском наряде Мико. — Смотрит глаза в глаза. — Да нацепи ты грязные шмотки, я бы всё равно желал тебя больше всего на свете. Я хочу тебя всю, без остатка. Всю себе.       — Годжо… — умоляет.       — Ты должна мне верить, Утахиме. — Он кладёт ладони на столе и наклоняется ближе: так, чтобы интимность его слов была ещё сильнее ощутима. — Ведь я держусь из последних сил, выполняя данное тебе обещание. Но я так хочу… Я так тебя хочу.       Последние слова срывается с его губ с дрожащим свистом, заставляя Утахиме покрыться мурашками и быстро пролепетать:       — Ты пугаешь меня.       — Прости… — тут же отсекает, откинувшись на спинку стула и крепко зажмурившись. — Чёрт. Прости меня. Я увлёкся… Я не трону тебя, я обещаю. Пока сама не попросишь.       — Я не попрошу.       Гордость погубила немало людей. Гордость проложила дорогу в Дзигоку. Гордость губила немало воинов, правителей, громкую аристократию. Гордость — яд, убивающий медленно и верно. Но гордость — всё, что у Утахиме сейчас есть. И именно гордость толкает её на отчаянные поступки.       — Поверь мне, Утахиме. Ты попросишь… — но Годжо в эту показуху не верит, потому что Годжо знает Утахиме. Всю её подноготную, горящую душу и пылкое сердце. Поэтому говорит: — Рано или поздно. Спустя месяц, полгода, год… Пять лет. Я буду рядом, и я буду ждать. И когда ты попросишь, я прикоснусь к тебе так, как никто никогда прежде. И ты будешь вся моя…       Утахиме ничего не отвечает. Лишь наливает ещё один бокал вина и осушает его в одно мгновение.       — Нам пора, — вдруг строго сообщает она тоном, не терпящим никаких ухищрений. Утахиме пробыла здесь достаточно, чтобы насытиться атмосферой и наиграться вдоволь. С неё хватит. Пустой желудок, в которой то и дело весь вечер лилась вода да вино, начинает болеть, и Утахиме прискорбно понимает: ей нужно в уборную.       — Последний вопрос, прошу, — Годжо тянется к ладони Утахиме.       — Последний, — но та резко одёргивает руку и прячет её под стол. Она разрешает последний вопрос. Идёт на эту уступку с надеждой, что после Годжо, наконец-таки, оставит её в покое и позволит спокойно вернуться домой — в свою тихую гавань, полную рутины шаманских будней и Хидео.       — Если бы…– облизывает губы и пробирает взглядом, полном отчаянной надежды. — Если бы Хидео не было. Если бы вы просто не встретились. Ты бы была со мной?       — Нет… Не знаю… Я не знаю, Годжо.       Утахиме правда не знает. Могла бы она полюбить Годжо, не появись Хидео? Ей кажется, что нет. Годжо никогда не был её мечтой, никогда не был тем, кого она хотела видеть рядом с собой. Он был всегда очень далеко, за пределами её возможностей, а сейчас он вплетается в её жизнь, впрыскивается вирусом, поражает тело и дух, сбивает с пути, как сам дьявол из преисподней.       Утахиме хочется верить, что это всё — страшный сон, что она скоро проснётся, а под боком будет сладко сопеть её любимый Хидео. Она крепко-крепко обнимет его, выдохнув от облегчения, ведь ей не придётся врать, лукавить и юлить. Пусть и во имя сохранения брака.       Но у реальности другой исход, другие правила и другая картина. В ней Утахиме находится в чертовски дорогом ресторане, расфуфыренная, раздраконенная, опьяневшая и неуёмно жаждущая попасть домой.       Ответ на вопрос слетает с её губ на одном выдохе и кажется самым честным ответом за все те вопросы, что были заданы. Годжо принимает её ход и ставит точку в игре, добавив напоследок:       — Не знаешь? — иронично хмыкает и тянет губы в мечтательной улыбке. — Не знать не значит отрицать. Я приму этот ответ.       Утахиме коротко кивает и допивает остатки вина.       — Мне нужно в уборную, — лепечет она почти что заплетающемся языком. Вино постепенно ударяет в голову, туманит разум и лишает ясности, но кое-что Утахиме помнит, как молитву: — Ты обещал.       — Я помню, — уверяет Годжо, вновь вальяжно откинувшись на спинку стула. Он чувствует её настроение, считывает сигналы тела, почти что слышит мысли и упивается тем, какое влияние производит. Хуже вина, пожалуй. Как коньяк на голодный желудок. Рубит наповал. — Иди. Я расплачусь и буду ждать тебя на улице.       Утахиме коротко кивает и тут же срывается с места, точно током ужаленная. Выскакивает из комнаты, минует гостевые столы, и ураганом врывается в дамскую комнату. Запыхавшись в испуге и клокочущих нервах, она облокачивается на позолоченную раковину в попытке отдышаться. Время тянется тяжёлой резиной, вязнет в воздухе духотой. Утахиме открывает кран с водой и брызгает ледяную воду на своё горящее лицо.       Пытается хоть как-то отойти от разговора и стойкого ощущения, что вот-вот Годжо ворвётся в уборную, вот-вот прижмёт её прямо к раковине, нарушив обещания. Засунет ладонь ей под платье, скользнёт в бельё и накроет трепещущее лоно. Сожмёт его, проведёт пальцами меж половых губ, соберёт горячую влагу и заставит Утахиме задыхаться, цепляясь дрожащими руками за его рубашку.       Хмельная фантазия несёт её на крутых поворотах, как американские горки. В голове целая горячая ванна из липких, исходящих паром и скомканных друг с другом фантазий. Утахиме дёргает головой, мочит руки в холодной воде и прикладывает их к пылающим щекам. Дыхание, некогда лихорадочное, постепенно выравнивается. Выпитое вино обжигает взмокшее лицо, облепляет рдеющими пятнами тело, громко урчит в желудке. Утахиме старается держать себя в руках изо всех сил.       И когда она почти приходит в себя, стойкой дисциплиной, взятой из глубоких недр воспитания, срывая с себя пелену наваждения, она слышит звук открывающейся двери, и отчаяние — громоздкое, вязкое, сковывающее — накрывает её с головой.       — Так и знала, что ты нарушишь своё обещание, ты грёбаный… — Утахиме резко разворачивается, готовая влепить хлёсткую пощёчину, но замирает, увидев в двери перепуганную женщину. — Ох… Я… — язык заплетается, мысли путаются, а губы резко высыхают. — И-извините! — стрекочет, облокотившись на раковину, на мгновения потеряв равновесие.       Страх доводит её до точки кипения, прожигает вены и сводит с ума. Утахиме провожает женщину виноватым взглядом, а затем, закрыв кран, быстро выбегает из туалета. Она проносится меж столов тайфуном, экспресс-поездом, резко выезжающим из длинного тоннеля. Каждый шаг Утахиме — порыв ветра. Она выскакивает на улицу, большими глотками хватая чистый, свежий воздух, пробегает лестничный пролёт, чуть не упав и останавливается возле припаркованной машины.       Годжо уже поджидает её с пиджаком и взятой с собой едой. Он отдаст ей пакет после того, как довезёт до дома, умело, как и прежде, проигнорировав все отказывания. Он скажет, что это самые дорогие сезонные блюда, какие только есть в излюбленном Утахиме городе и что она дура, если не хочет их съесть. Он скажет, что она может есть их, пока звонит благоверному и спрашивает. как у него дела, пока врёт ему, что крепко заснула и только что проснулась. Он скажет, что она может выкинуть их, если ей действительно так омерзительна эта роскошь в виде еды.       Он много что скажет, но Утахиме ещё не знает об этом. Она лишь гордо вскидывает голову и, отказавшись от пиджака, юркает в салон автомобиля, не утруждая себя ожиданием джентльменских действий Годжо. Она знает, что он прожигает её спину едким взглядом, полным наслаждения. Годжо упивается её испугом, её расшатанной гордостью. Утахиме на него не смотрит. Полностью игнорируя его присутствие, она утыкается взглядом в окно и лишь крупно вздрагивает, когда Годжо садится рядом, заводит тачку и резко срывается с места, чёрной молнией устремляясь вперёд.

***

      Утахиме не знает, почему их дорогая пустеет настолько, что машин, едущих в том же направлении, можно по пальцам посчитать. Годжо несётся, точно бессмертный гонщик. Двигатель машины тихо урчит, а спидометр показывает страшную цифру, от которой у Утахиме сжимаются все органы и начинает тошнить. Она жмётся в сидение, хватается за края платья, теребит меж пальцев и почти что вскрикивает, когда машину подбрасывает на кочке.       Годжо в скорости не сбавляет, за машинным окном улицы начинают сливаться в одно длинное, размытое пятно. Утахиме тяжело сглатывает и плотно сжимает ноги. Её взмокшее от напряжение тело начинает подводить — контроль теряется, уступая место грохочущему в пульсе и крови адреналину. Глаза наливается слезами, грудная клетка тяжело вздымается, а пересохшие губы размыкаются, пропуская в себя удушливый воздух.       — Медленнее, — одними губами шепчет она и крупно вздрагивает, когда Годжо сильнее топит педаль газа, минует светофор за светофором, ни разу при этом не взглянув на Утахиме. Он смотрит лишь вперёд, и Утахиме кажется, будто он озабочен гонкой больше, чем ею, но этот наивный флёр тут же высасывается, стоит Годжо открыть окно.       Порывистый ветер беснуется в некогда красивой укладке Утахиме. Ворошит волосы, путает их, кусает горячую кожу, слизывает капли пота. Делает всё, чтобы увеличить дискомфорт, но Утахиме, помимо жуткого испуга, начинает чувствовать кое-что ещё.       Странное, колющее чувство в низу живота. Оно густится там магмой, обжигает органы, завязывает их в тугой узел. Между ног разливается жар, и Утахиме со жгучей досадой понимает: она возбуждается.       И Годжо это тоже понимает, как понимает все сигналы её тела, все мысли и все жесты. Пока он с силой давит на педаль, Утахиме с силой сжимает свои ноги, поджимает губы и тяжело дышит. Со лба течёт пот, спутанные волосы липнут к мокрой коже. Дыхание, глубокое, быстрое, горячее, сбивается с каждым рёвом двигателя.       Утахиме чувствует вибрацию на сидение и понимает, что ищет угол, под которым бы это ощущение усилилось. Невольно, будто ею управляет кто-то другой. Адреналин шарашит в её теле, пропускает ток, огонь по венам; он бежит по её телу, испепеляя всё на своём пути, оставляя лишь голое, откровенное желание. Кожа меж ног предательски горит, колено требует непростительного, хозяйского касания — сжатия, шлепка, скольжения. Ближе, сильнее, глубже.       — О боже, — срывается Утахиме, сильнее сжимая ноги и прикрывая глаза. Под плёнкой дрожащих век яркой россыпью точек взрывается пёстрый фейерверк. У Утахиме импульс бьёт в голову и жар, густой, едкий, зловещий, поражает её тело, точно болезнь. Её всю трясет, и она чувствует приближение предательской, но такой болезненно нужной разрядки.       И когда до падения остаётся пара секунд, машина резко замедляется, пока не останавливается около обочины. Утахиме медленно и неохотно распахивает глаза, бегло разглядывая улицу, пока не понимает, что до её дома остаётся всего пара шагов.       Они приехали.       Утахиме, не изменяя себе, тайфуном выскакивает из машины, забыв свой клатч. Шатающиеся ноги еле её держат, ей приходится тут же опереться на капот. В дрожащие ладони она прячет своё лицо и тяжело вздыхает. Сидит так какое-то время, пока не слышит голос, от которого хочется теперь нещадно метать.       — Ты забыла свой клатч, — Годжо осторожно кладёт его капот, в шаге останавливаясь от Утахиме. — Ты злишься?       — Да, я злюсь, чёрт тебя дери, — выругивается Утахиме. Ягодицы упираются в разогретый край металла. Мозг кричит ей бежать, но все сигналы будто погасли разом. Перегрелись в машине и отключились, оставляя Утахиме в тесном сплаве из нервного, душного желания достигнуть начатого. — Что это было?!       — Что именно? — Годжо непонимающе хмурит брови и наклоняет голову набок. Сохраняет расстояние, подобно зверю. Вечный зоопарк в его персоне. Будь у Утахиме силы и желание отвлечься, она бы расписала его в своей типичной фантазии. Он мог бы быть львом или тигром, или снежным барсом, но сейчас он просто белобрысый волчара, который не может её никак отпустить. Он делает всё, чтобы Утахиме варилась в его мире, при этом даже не касаясь её.       — Ты нёсся, как бешеный. Я… — Утахиме запинается, не в силах подобрать нужные слова. Что вообще можно здесь сказать? Что он специально всё это сделал? Годжо знает, видит, понимает. Годжо, чёрт возьми, этого и добивается.       — Ах, ты об этом, — театрально тянет он, поджав растянутые в улыбки губы. — Интересно, что тебя так разозлило? — он вновь облизывает губы и делает шаг навстречу. Между ними считанные сантиметры, Утахиме сильнее вжимается в капот машины. Но дальше Годжо не действует — замирает в маленьком шаге, умело пригвождая взглядом. — То, что я не соблюдал правила? — Годжо зажимает палец, перечисляя всё, что натворил пару минут назад. — Или то, что подрезал парочку людей? — ещё один палец. — Или то, что на красный пролетел несколько раз? — ещё один. — Или то, что чуть не сбил кого-то? — и ещё. — Или… — Годжо с поддельным интересом разглядывает сжатый кулак, а затем переводит цепкий, прямой взгляд на Утахиме. Его глаза опасно блестят перламутровой синевой; в них читается голый азарт, жажда до очередной игры и откровенное наслаждение ситуацией. — Или то, что я не дал тебе кончить?       — Заткнись, — выпаливает Утахиме. Вместе с лицом краснеют и уши. Насыщенный бордовый не оставляет её тело. Покрывает каждый сантиметр; можно подумать, что она только что из эпицентра радиационной катастрофы или прямиком из горящей бани. Останови любого — посмотрит и удивится, насторожится, испугается. Спросит — «всё ли хорошо, нужна ли помощь?», а затем быстро ретируется, подавившись испугом, потому что взгляд Годжо будет злее, чем у Цербера и свирепее, чем у берсерка.       — Из-за чего ты так злишься, Утахиме? — лукаво, точно дьявол, спрашивает он. Конечно же, знает ответ, но хочет его услышать. Хочет насладиться услышанной фразой. Хочет смаковать её в своей голове, пуская по кругу, как заезженную пластинку. От неё Годжо не устанет, она ему не надоест. Он будет проигрывать её в своём мозгу каждую секунду, пока не сойдёт с ума. Но не от фразы, нет. От того, что дал обещание и не может его нарушить. Не сейчас.       — Я не злюсь.       Утахиме лжёт так по-детски глупо, так наивно и так явно, что Годжо не сдерживается в сиплом смехе.       — Лгунья, — цокает языком в назидательной манере. Соблазн наказать вспыхивает в его глазах, как взрыв газового баллона. Блестящая синева поражает замертво, заставляя Утахиме замереть на месте. Годжо на мгновение замолкает, а затем выдаёт очередную пылкую речь, полную тесного сплава безумной, животной похоти. — Знаешь, когда я гнал, всё, о чем я мог думать — это ты, — Годжо сокращает расстояние на пару сантиметров. — Я думал о том, как сильно промокло твоё бельё, пока ты сжимала ноги. Думал о том, как бы хотел положить руку на твоё колено, провести по нему, сжать.       — Прекрати… — лепечет Утахиме и сильнее вжимается в капот, когда Годжо подходит плотную. Она раздвигает ноги, совершенно не отдавая себе отчёт. Она позволяет Годжо вклиниться меж её бедёр, но при этом остаться на минимальном расстоянии.       — Я думал о том, как стянул бы с тебя твои трусики и обнаружил большое мокрое пятно. Как прижался бы носом к нему и втянул твой запах. Я уверен, ты пахнешь просто божественно. Каждый раз, когда чувствую запах твоего тела, схожу с ума. Не могу перестать об этом думать. Я тоже злюсь, Утахиме. Злюсь, что не могу довести тебя до оргазма пальцами или языком. Злюсь, что мне можно только говорить.       Годжо расставляет руки по обе стороны от Утахиме и наклоняется ближе, жарко нашёптывая скабрезные фантазии ей на ухо.       — Пожалуйста… — пыхтит она, чувствуя адское давление между ног. Тело, хранившее в себе жар выпитого вина, отдаёт контроль рефлексам и скрытым желаниям, берущим своё начало из тех глубин, о которых Утахиме даже не подозревает.       — Но я не из тех, кто оставляет женщину неудовлетворенной, — почти что мурлычет. Хрипло, тягуче. Приятно. Утахиме не может даже омерзения почувствовать. Всё, что она ощущает — жгучее пекло, в которое Годжо её засасывает. — Тем более — такую женщину, как ты, Утахиме. — Годжо прижимается чуть сильнее, и Утахиме чувствует как затвердевшие соски едва трутся о его грудь. — Поэтому я хочу, чтобы ты кончила.       — Чёрт… — шипит она, чувствуя как дрожат её ноги и как бешено колотится измученное сердце.       — Хочу, чтобы ты кончила от моих слов, слышишь? — не унимается Годжо. Вес его слов баснословный, адский, такой же, как он сам. Ядом проникает под кожу, травит душу и заставляет низ живота сильнее закручиваться, а ноги лихорадочно дрожать. Пылкая, полная похабностей речь обжигает слух: — Хочу, чтобы ты представила, как я беру тебя пальцами. Как трахаю ими, засаживая в самую глубину. Как беру тебя потом языком. Вылизываю твои соки, сосу твой клитор, толкаюсь пальцами в твоё узкое влагалище. требующую моего члена. Я доведу тебя до такого исступления, что ни пальцы, ни язык больше не смогут тебя удовлетворить. Только член. И тогда ты будешь умолять меня, чтобы я тебя трахнул. Клянусь, Утахиме. Придёт день — и ты будешь умолять меня, чтобы я поцеловал тебя и заласкал до смерти. А потом — трахнул. Сильно и глубоко, как могу лишь я. Никто другой не сможет больше тебя удовлетворить, ты будешь плакать в одиночестве, умоляя, чтобы я пришёл и избавил тебя от боли ноющего влагалища. Ты слышишь? — с упоением лепечет Годжо, задыхаясь на каждой фразе. — Твоя щель будет жаждать меня, мокрая и покрасневшая Вся-вся для меня. И ты — вся для меня. Слышишь?!       — Годжо! — Утахиме кричит и нарушает своё же правило — хватается за рубашку Годжо и с силой прижимается к нему. Грудь к груди; она прячет лицо в его плече и надсадно стонет его фамилию. Она саднит язык и прожигает его, точно кислота, но Утахиме не может сдержать этот бешеный порыв, выворачивающий её внутренности наизнанку. — Годжо!       — Кончай, — почти что рычит он, клацнув зубами возле уха. Животное. Ей-богу, животное. — Ну же, Утахиме, кончи для меня!       Речь, не достойная дисциплинированного и грамотного учителя, доводит Утахиме до исступления. Речь одержимого безумца, потерявшего рассудок в бою, кидает её в кипящую пучину из острого наслаждения. Яд смешивается с вином и травит организм, оставляя лишь голое, глубинное желание. Разрядка выходит такой сильной и выжимающей, что у Утахиме льются слёзы. Она содрогается всем телом, цепляясь за его плечи, сжимая их, царапая сквозь рубашку. Она пачкает его рубашку ценной в, наверняка, двести тысяч йен своими слезами и слюнями и чувствует трепет, рождающийся в глубине души.       — Умница, — ободряюще шепчет Годжо. — Моя умница.       Утахиме вдруг понимает, что сама первая нарушила своё правило, прижавшись и позволив себе прикоснуться. Но Годжо же напротив — остаётся верен обещанию и держит руки по обе стороны.       — Ты сама ко мне прижалась, — довольно тянет он, одобряя её действия. Утахиме знает: ему бы хотелось больше, сильнее. Но то, что он с ней сотворил — это максимум, который он мог вообще получить. Утахиме спешит сказать, чтобы он не строил фантазий и приберёг их для кого другого, но Годжо перебивает её и вновь окунает в пучину стыдобы.       — Будь ещё раз умницей, Утахиме, — ласково шепчет он. — Сними для меня трусики.       — Что?! — вспыхивает она, резко дёрнувшись.       — Возьму сувенир на память, — Годжо делает шаг назад, давая ей возможность действовать, и пожимает плечом.       — Что, если я откажусь?       — Уверена, что хочешь мне отказать?       Одним лишь взглядом даёт понять, что эту игру затевать опасно. Эта игра не будет по обоюдным правилам, удовлетворяющим их обоих. Эта игра будет надрывной, бешеной, животной. В этой игре Годжо покажет, что будет, если его проигнорировать. Больно не будет, нет. Будет страшно и очень хорошо, и Утахиме страшится этих ощущений, потому что в глубине своей трепещущей, разрывающейся на части души она знает — ей это понравится.       Ей понравится, если Годжо резко раздвинет её ноги, схватит за края трусиков и сдёрнет их одним махом. Её понравится, если он развернёт её, толкнёт на капот и, задрав платье, возьмёт сзади. Ей это чертовски понравится, и Утахиме очень сильно боится спровоцировать эту реакцию. Потому что сопротивляться ей будет очень сложно.       — Чёрт… Ладно.       Поэтому она сама осторожно снимает трусики и вкладывает их в ладонь Годжо. Поджимает губы, а затем округляет глаза, когда Годжо расправляет ткань и, сладко прокомментировав: «Розовые», утыкается носом прямо в мокрое пятно, со свистом втягивая воздух.       — Божественно, — упоенно шепчет, закатив глаза.       — Чёрт, Годжо! — возникает Утахиме, покраснев до кончиков ушей. Она неловко поправляет платье и озирается по сторонам. Ни одной машины, будто Годжо и город выкупил заодно. Или заранее повесил табличку на дорогу: «Любой, кто проедет мимо — будет убит. Рискните».       Иначе Утахиме не может объяснить это странное ощущение, что всё сегодня во власти Годжо. В его многоходовках, придуманных специально для неё. Что ещё он уготовил?       Впрочем, Утахиме не хочет знать. Она хочет уйти и поставить точку в этом недо-свидании, как и обещала себе. Расшибиться в пух и прах, но закончить на этом. Именно так она и делает — берёт свой клатч и быстро поправляет платье.       — Полагаю, на этом всё.       — Да, — кивает Годжо, а затем чернеет, как грозовая туча, изрешеченная яркими молниями. — Но есть ещё кое-что, что я хочу тебе сказать. Знаешь, почему твой супруг так спокоен и холоден?       Утахиме замирает замертво. Готовая ощериться, словно зверёк, она шипит сквозь зубы:       — Он не холоден.       — Я всё думал, как тебе сказать, но скажу прямо, как есть, Утахиме. Мы же с тобой не юлим, да же?       Годжо складывает руки в карманы брюк и вальяжно облокачивается на капот машины. Утахиме тут же отстраняется на несколько шагов. Оргазменная нега полностью сходит, оставляя после себя напряжение, закручивающее все внутренности. С чего он взял, что Хидео холоден? Он ни черта не холоден! Он прекрасный супруг, чудесный партнёр, изумительный слушатель. Утахиме и мечтать не могла о таком чудесной мужчине, не требующем от неё ничего.       — Так мы не юлим, Утахиме? — Годжо повторяет вопрос. Голос пропитан вдумчивостью, взгляд — хмуростью.       — Не юлим, — сквозь зубы повторяет она, как будто произносит что-то до ужаса мерзкое.       — Тогда выслушай меня, — строго начинает он, облизнув обветрившиеся губы. — Я сначала подумал, что мне показалось, но как только я пропустил внутреннюю энергию через себя, я сразу всё понял. — Пробирает строгим взглядом, пригвождая к месту. Утахиме чувствует, как разрывается сердце в грудной клетке, как крошатся рёбра от сильного напора и судорожно стягиваются лёгкие. — Ты же знаешь, что я могу чувствовать своими Шестью глазами людей? Их подноготные, их потаённые чувства, их скрытые желания. Как с тобой.       — И? Я не понимаю, к чему ты клонишь.       — Как давно тебе интересны асексуалы, Утахиме?       Она бледнее и вытягивается в лице. Её окатывает судорога, точно в лицо брызнули ледяной водой. Тяжело вдохнуть, тяжело сглотнуть. Утахиме замирает на месте, не в силах даже издать звука. Он застревает острой костью в содрогающейся глотке вместе с отчаянным криком.       — Что… — хрипло, через силу выдыхает она, чувствуя, как вязкий ком подкатывает к горлу. Хочется вырвать. Хочется вцепиться в шею Годжо, сжать её до хруста и кричать, что это ложь, враньё, неправда. Это не так. Он всё придумал. Снова играется, чтобы выставить Хидео в невыгодном свете. Снова использует её чувства, манипулируя, подталкивая к нужным ему выводам. Это всё ложь.       — Как давно тебе — той, кому нравится секс — интересны те, кому секс не нужен? — Годжо продолжает надавливать, и Утахиме чувствует липкие касания его ауры, оказывающей давление на её тело, дрожащее от пронизывающего холода.       — Что ты… Что?       — Никогда не думала об этом, да? — хмыкает. На всё это время натягивает улыбку и качает головой в привычной себе манере.       — Хватит качать головой, придурок! — практически рявкает она, сжав кулаки до ярких отметин. — Объяснись, чёрт возьми!.       — Никогда не думала, почему твой супруг холоден в постели? Ты не рассказывала о своей брачной ночи. Она вообще у тебя была?       — Была! И он был очень чуток и нежен! Он был прекрасен.       — И ты кончила?       — Кончила!       — Лжёшь, — Годжо скалится так сильно, как будто распознал мировую ложь или разгадал великой загадку и стал ещё могущественнее, чем есть сейчас.       — Нет… — отнекивается Утахиме, надломив брови в мучительной истоме. Она поджимает губы, качает головой, делает шаг назад. — Нет… Это ты лжёшь… Ты.       — Сама подумай, — пожимает плечами. — Как давно у вас было?       — Это не твоё дело, — почти что рычит. От отчаяния, страха и злобы.       — Полагаю, очень давно. В первую брачную ночь, да? И на этом всё?       Утахиме тушуется, не зная, что ответить. Она никогда о таком не думала, никогда не представляла подобного. Никогда даже не задумывалась, а сейчас вполне разумные доводы сыпятся на её голову, точно снаряды. Она чувствует себя снова загнанной в угол, но на этот раз не дурацкой игрой, а ледяной реальностью.       — У каждого человека есть своя сексуальная энергия. Она не связана с красотой или умением подать себя. У тебя она очень яркая даже тогда, когда ты одета в свой простецкий наряд Мико. Но у Хидео она в любом виде очень тусклая. Он может вырядиться, как сам бог или дьявол во плоти, — Годжо дёргает губами в надменной насмешке. — Надеть дорогие шмотки последнего писка моды и заставить всех женщин хотеть его, но его сексуальная энергия будет очень слабой. Понимаешь? Раньше я думал, что он ублюдок, которые мучает тебя и держит подле, благодаря твоему сексуальному голоду. Но теперь я понял, что он, видимо, считает тебя такой же.       — Такой же? — Утахиме сильнее нахмуривает брови и кусает щёку изнутри.       — Такой же асексуальной, Утахиме. Твой супруг, твой благоверный, любимый, ненаглядный — асексуал.       — И что? — тут же выпаливает она, дёрнув плечом. Сжимает губы в попытке вернуть утраченный контроль, но тщетно. Судорога сковывает свинцовое тело, оттого стоять становится так тяжело, что кажется, будто горит и лопается кожа на спине. — Думаешь, он не сможет меня трахнуть?       — Сможет, — Годжо пожимает плечами. Взрывной всплеск провокации он тщательно игнорирует, хоть и блеск, на мгновение мелькнувший в тёмных зрачках, говорит о том, что шпилька до него всё же долетела. — В теории. Но это не удовлетворит твой голод. Это как закуска для человека, умирающего от голода. Вот настолько ты истощена. Твой сексуальный голод огромен и он требует больше, чем простая закуска. Понимаешь?       — Я… — Утахиме тяжело сглатывает, не в силах подобрать нужные слова. Не в силах вообще подобрать слова. Всё, о чём она может думать — Хидео. Всё, что она может сказать: — Мне надо… Мне надо идти.       — Прости, но я должен был тебе это сказать.       — Мне надо идти, — повторяет она, разворачиваясь на ватных ногах и готовая сорваться с места.       — Хорошо. Утахиме?       — Что? — тихо шипит через плечо.       — Спасибо за вечер. Ты очень красивая. Помни это. Всегда.       Утахиме ничего не отвечает, лишь срывается с места, бежит по переулку и, быстро выудив ключи из клатча, ныряет в долгожданное, тёплое волокно любимого дома.       Клатч летит на пол, туда же летят туфли. Утахиме несётся по коридору, прямо в ванную, чуть ли не сносит отремонтированную дверь и сгибается возле унитаза. Её полощет так сильно, что больно дышать. Её выворачивает наизнанку. Комок нервов, так туго затянутый в её жилах, постепенно разматывается. Напряжение отпускает организм самым отвратительным способом. У Утахиме текут слёзы из глаз, выпитое изо рта. Она сгибается над унитазом минуту, пока её окончательно не отпускает. Падает рядом, смывает и под слив воды начинает плакать.       Нервы, ещё до конца не раскрученные, отпускают её медленно и мучительно. Её обидно и больно. Неужели это правда? Но даже если и так, почему это должно ей мешать? Муж-асексуал — не приговор. Она счастлива с Хидео. Пускай он не будет в сексе удовлетворять её так, как нужно, пускай они вообще не будут им заниматься, ей плевать. Она будет любить его так же сильно, как и сейчас. Она будет рядом. Она будет в его ногах постоянно, она будет самой верной и послушной женой.       Они будут счастливо жить в своё удовольствие, будут постоянно говорить, делиться переживаниями, смотреть вместе фильмы, обсуждать их перед сном. Будут засыпать в обнимку, утопая в объятиях, просыпаться вместе, робко и нежно целоваться. Пускай её тело будет голодать, Утахиме плевать, ведь Хидео стоит каждой частички её души и сердца.       Она влюбилась в него. Полюбила за ум, за преданность делу и бесконечному уважению к ней. И если для того, чтобы сохранить эту идиллию, нужно пожертвовать собственной сексуальностью — Утахиме это сделает.       С этими мыслями она поднимается с пола, ополаскивает своё лицо, полощет рот и выплевывает содержимое в раковину. Смотрит на себя в зеркало — на своё бледное, заплаканное лицо. А потом вспоминает, что так и не позвонила Хидео. Берёт телефон и видит от него смс-ку.       Любимый: ты, наверное, очень устала за сегодня. Спешу обрадовать — у меня всё хорошо. Кажется, здесь нет никакого проклятия. Но Йошинобу меня не отпускает, говорит, чтобы я ещё пробыл здесь неделю. Не знаю, зачем. Погуляю по городу, наверное. Привезу нам сувениры. Надеюсь, и у тебя всё хорошо. Спокойной ночи тебе, милая.       Утахиме захлебывается слезами, пока читает. Она любит Хидео больше всего на свете и ненавидит себя и Годжо каждой клеточкой своего измученного тела. Ненавидит за то, что он творит с ней — за то, что колышет в ней давно позабытое, похороненное, затоптанное глубоко внутри. За то, что толкает её на путь проститутки, мечущейся между верным супругом и любовником. Но ирония в том, что Утахиме уверяет: она метаться не будет. Она выбрала Хидео и будет верна ему до конца дней.       Утахиме ни за что не расстроит его. Скоро он вернётся, и она приготовит ему вкусный, любимый ужин. Они сходят куда-нибудь вместе, а под конец дня будут в обнимку лежать в тёплой постели, нежно и трепетно целуясь, как верные супруги. Утахиме уже предвкушает эту картину и спешит написать Хидео, что с ней всё хорошо и что она очень скучает, как вдруг получает сообщения от Годжо.       Он присылает ей видео, и Утахиме ещё пуще бледнеет. На заставке видео она видит своё нижнее бельё, а затем:       Белобрысый придурок: ой, не туда отправил. Сейчас удалю.       Утахиме сводит челюсти. И когда он только успел? Телепортировался? Или снова гнал по дороге, как будто завтра не настанет? И ни черта он не удалил, лжец.       Белобрысый придурок: ой, кажется, удалил только у себя. Простииии. Удали сама, если что.       Конечно, чёрт возьми, она удалит! Утахиме ничего не отвечает, хочет поскорее избавиться от видео, захламляющее память её телефона. Вот она уже почти его удалила и уже готовится высказать Годжо всё, что она думает об его «случайной» отправке.       Но вот случается классическое человеческое — неподдельный, сильный интерес берёт верх, преобладая над всеми остальными желаниями. И вот большой палец тянется к кнопке запуска.       И вот её бледные щёки окунается в испепеляющий жар, а дар речи отнимается.       Утахиме опускает крышку унитаза, садится сверху и смотрит, как на видео в полном экране разворачивается чёртово домашнее порно. Она прикусывает губу, чувствуя, как стыд прожигает щёки. Пытается отыскать на дне своего терпения крохи отвращения, подобрать их и вырубить к чёрту проигрыватель, а затем высказать Годжо всё, что она думает. Поставить жирную точку без возможности любого продолжения, отсечь, отрезать, точно опухоль. На корню избавиться, но вместо этого Утахиме продолжает упорно смотреть и поджимать пересохшие губы.       Вот Годжо ставит телефон на штатив, вот он улыбается в камеру, вот он абсолютно обнажённый, в тёплом обрамлении ночной лампы, садится на край кровати, широко разводя ноги и демонстрируя, как крепко у него стоит член.       Утахиме не может оторваться от зрелища — от разведённых в стороны ног, от оголённых бёдер, демонстрирующих всё его достоинство, от налитого кровью члена, толстого ствола и пунцовой головки, с которой капает смазка.       Утахиме снова тяжело сглатывает и прикусывает губу. Годжо медлит по ту сторону экрана — демонстративно проводит ладонью по крепким мышцам, царапает ногтями оставленные шрамы, шипит, прикусывает губу, откидывает голову. Медленно-медленно, пока не срывается в бешеный темп. Утахиме даже не замечает, как это происходит. Привыкшая к вечным издёвкам, она пугается этого откровенного интереса. Раздраконенная, она чувствует жгучий стыд, зноем облепляющий её тело. В Утахиме нет отвращения к увиденному. В ней лишь голый, неподдельный интерес.       Она не отрывает взгляда. Не может. Годжо приковывает её взгляд намертво, когда берёт член в ладонь и начинает его надрачивать, попутно прижимая её трусики к лицу. Утахиме слышит громкий свист втягиваемого воздуха и хриплый, протяжный стон. Годжо закатывает глаза, продолжая вдыхать аромат её нижнего белья.       Утахиме кажется, что она сейчас сойдёт с ума от того, как безумно всё это выглядит — мастурбирующий с её трусиками Годжо. Покрасневшая до кончиков пальцев Утахиме, не имеющая возможности оторваться от зрелища. Она просто не может, как ни старается. Глаза всё равно возвращаются к одному и тому же — к руке Годжо, которой он безбожно себя ласкает.        Проводит всей ладонью по стволу, задерживается на головке, оглаживает её, размазывая предэякулят по пунцовой коже, затем обхватывает пальцами ствол, оттягивает, отпускает, позволяя головке смачно шлёпнуть по лобку.       Утахиме слышит стон, но это не его. Это её. Сиплый стон срывается с её пересохших губ, пока она на наблюдает и наблюдает, как смотрительница в музее за необычайно ценным и редким экспонатом. Наблюдает за атлантом с красотой, достойной божественно сравнения. Утахиме уверена, Годжо это знает, ведь ему это говорили сотню раз. Красота, рождённая из союза божественного и демонического. Он прекрасен, когда просто стоит, смотрит, говорит. И ещё прекраснее, когда отдаётся похоти.       Утахиме не может скрыть своего внутреннего восхищения от понимания, что Годжо чертовски сильно идёт похоть. Рубиновые пятна по всему телу, покрасневшие донельзя щёки, взъерошенные волосы, смазанный взгляд, стоящий колом член, — всё это достойно оваций и громких всплесков, неугомонных аплодисментов.       Вот, почему Утахиме не может оторваться: Годжо слишком красив в своей настоящей стихии — в страсти. В страсти ласкает себя, измученно вдыхая аромат нижнего белья.       — Утахиме, ох, Утахиме…       В страсти нашёптывает её имя. В страсти смотрит камеру — цепко, прямо. Блеск его глаз обжигает, вновь пригвождает к месту. Его нет рядом, но Утахиме взмокшей кожей ощущает его присутствие — жар его тела, речей. Жар его страсти, сочащейся из его члена, когда он продолжает его ласкать, постанывая.       Рот наполняется слюной, Утахиме видит, что он близко. И она тоже близко к тому, чтобы сойти с ума, окончательно потерявшись в ощущениях.       — Да, — стонет Годжо, проводя языком по белью: точно в том месте, где было мокрое пятно. — О да!       Утахиме лихорадочно трясёт. Железные мускулы Годжо напрягаются под слоем кожи — и так Утахиме понимает, что он скоро. Ей хочется обозвать его и чтобы он услышал. Ей хочется кричать, но вместо этого она сжимает ноги и чувствует, как жар, исходящий от тела Годжо, оседает в душном воздухе, устремляется дальше, передаётся за километры, пока не достигает её ванной комнаты. Между ног становится так же влажно, как и между ладонью Годжо и его членом. Пульсирующий клитор требует пальцев, губ. Трепещущая щель требует крепкого члена.       Тело жаждет очередной разрядки. Мозг отключает все сигналы отвращения, оставляя лишь такую же страсть, передающуюся воздушно-капельным, точно вирус.       И вот когда глаза Годжо в очередной раз закатываются, когда его рука остервенело ласкает член, а сам он непрерывно втягивает запах трусиков, трепещущее влагалище Утахиме начинает быстро сокращаться.       Она не может сдержать громкого стона. Ноги плотнее сжимаются, телефон чуть ли не выскальзывает из рук. Утахиме краем глаза видит, как к её оргазму присоединяется Годжо и как сильно он кончает. Как сперма заливает его ладонь, течёт вниз, капая на пол. Как напрягаются его мускулы, перекатываясь под кожей. Как свистит его нос, втягивая запах и как хриплые стоны ласкают её слух.       Он кончает с её именем на губах, сводит брови и крепко зажмуривается, а потом — в типичной себе манере — распахивает затуманенные, потемневшие от безумного вожделения глаза. И, конечно же, не упускает возможности похотливо улыбнуться и подмигнуть.       И только после этого до Утахиме доходит, что сейчас произошло.       Телефон вибрирует, оповещая о сообщении. Утахиме по привычке быстро открывает его, смахнув законченное видео в сторону.       Белобрысый мудила: понравилось?       Страх облепляет взмокшую кожу, в который раз оттесняя оргазменную негу. Утахиме таращится то на телефон, то на дрожащие ноги. И чем больше она тянет, тем больше понимания приходит в её голову.       Наверняка Годжо, уже прекрасно знающий, что она всё посмотрела, не пропустив ни единой детали, считает это непрямым сексом, но Утахиме плевать, что он там думает. Плевать, что он говорит и плевать, какие видео ещё скинет. Она злостно печатает ему:       Утахиме Иори: нет. я не смотрела. не пиши мне больше!       Она хочет выключить телефон к чёртовой матери, но останавливается, когда он снова вибрирует, оповещая об очередном дурацком сообщении.       Белобрысый мудила: лгунья ;)       Оно подвергает Утахиме в животный ужас и заставляет кинуть в безудержную истерику. Она прикусывает губу до крови, кривит лицо, но не может найти отвращения к этой ситуации. Лишь страх, осознание и тяжесть.       Она смотрела, как Годжо дышит её трусиками, пока мастурбирует. Она посмотрела видео от и до, не промотав, не остановив и не отвернувшись. Она кончила во время просмотра и она видела, как кончает Годжо.       И ей чертовски, мать её, не понравилось.       Лгунья ;)