Лезвие под языком

      У Годжо болит голова.       Раскалывается черепушка, свербит в ушах и под тяжёлыми веками взрывается фейерверк. Кажется, что кто-то пустил пулю в упор, и та, застряв в лобной доли, жжёт мозг, — аж рвать волосы на голове хочется.       Чай, отпитый до середины, остывает на столе. Сладкая слюна заполняет рот, Годжо её проглатывает вместе со спазмом. Обхватывает грузную голову ладонями и тяжело вздыхает.       Он сидит на гладкой поверхности секционного стола. На нём Сёко с удивительной лёгкостью вскрывает и исследует трупы. На нём же она сшивала две половинки Годжо, разгоняя по его телу обратную проклятую технику.       Считай третий день рождения.       От второго дня рождения, когда Тодзи на секунду пошатал самомнение Годжо, тот потом пришёл в эйфорический восторг. На кончике собственных пальцев ощутил всю мощь своих сил. Достиг небывалых высот, многому научившись. И всего-то надо было чуть-чуть побиться в агонии.       Третий день рождения совсем другой. В нём нет эйфории и нет ощущения всепоглощающего господства. В нём лишь чувство странной отрешённости. Третий раунд не блещет овациями с небес. Студенты, избитые до крови, улыбаются во все зубы. Годжо смотрит на них и с гадкой досадой понимает: до своей мечты ему, как пешком до Марса. Такая вот ирония.       Придётся ещё поработать. Придётся попотеть и напомнить этому миру, кто его истинный хозяин. Кто держит этот чёртов баланс в своих руках. Кого по-настоящему стоит опасаться. Придётся выпустить дикого зверя из глубин души и заново зажечь своё сердце. А потом вырвать его из груди, как Данко, и осветить им путь новому поколению.       Но для начала хватит и убийства Сукуны.       Годжо идеально помнит уставшее лицо Сёко с её глубокими синяками под тусклыми глазами. Идеально помнит ощущение горячей крови во рту и никак не может избавиться от него. Никаких ложек сахара в густо заваренном цветочном чае не хватает, чтобы перебить этот вкус.       Годжо стягивает повязку с глаз и сует её в карман. Обхватывает ладонями голову и скрипит зубами. В черепушку будто гвозди воткнули, вскрыли её, вынули мозг, опустили в блендер, хорошенько взболтнули и залили обратно. Годжо проглатывает спазм вместе с нарастающим отвращением ко всему мирскому.       — Всё ещё болит? — Сёко внезапно появляется из автоматически раздвигаемых дверей. Кожа её стала куда бледнее. Издалека кажется, что она вовсе посеревшая. Под уставшими глазами глубокие мешки. Острые скулы режут взгляд. Год помотал её тоже — столько обратной проклятой техники она не задействовала никогда.       Как-то ему сказали, что морг всегда пахнет смертью, но Годжо считает, — это всё пиздёж на ветер. Смерть не пахнет, уж он-то точно знает. У смерти вообще нет запаха, у неё есть вкус. Делится она им, когда плотно целует в губы. Годжо вот она не просто поцеловала. Годжо она хорошенько трахнула в рот.       Впрочем, Сёко взять больше не позволила. Она со смертью стала бодаться раньше, чем Годжо, так что очередной раунд за ней.       — Таблетки помогают? — она подходит ближе, заставляет посмотреть на себя и прикладывает ладонь ко лбу. — Жара нет.       — Что принесла? — хрипит он, пропуская вопрос.       — Ибупрофен.       — Чистый?       — Да, — она достаёт из кармана упаковку таблеток. — Запей водой.       — Введи ампулу, — тут же отрезает он.       — Внутривенно? — Сёко дёргает бровями.       — А как ещё вводят ампулы по-твоему?!       Годжо стреляет глазами, будто обойму спускает. Видит проскользнувшую дрожь Сёко и нахмуривает брови. Он давно в её присутствии не повышал голос. Сколько лет прошло с того инцидента с Юджи? Два года? Три? Сейчас-то и злиться не на кого: верхушка старых идиотов давно мертва. Из статусных остался лишь Гакуганджи, но он не отсвечивается пока что. Поэтому Годжо не видит смысла убирать его.       — Головные боли стали частыми, — Сёко не спрашивает, просто констатирует факт. Достаёт из шкафа ампулу с ибупрофеном и шприц. Годжо кивает, мол, да, частыми, и закатывает рукав.       — Ты же понимаешь, что становишься зав…       — Мне плевать, я хочу, чтобы эта чёртова голова перестала трещать, — цедит он сквозь зубы и протягивает руку.       Сёко осторожно проводит ваткой, вымоченной в спирту, по руке, нащупывает двумя пальцами вену и вводит иглу. Та неприятно протыкает кожу.       Впрочем, Годжо испытал столько физической боли за столько лет, что подобное сродни укусу комара. Он смотрит, как Сёко выпускает всё содержимое в вену.       — Как будто героин наркоману колю, — хмыкает она.       — Есть такое, — соглашается. Чего уж тут.       — Я получила результаты МРТ головного мозга.       — И? — Годжо опускает рукав куртки и поднимает взгляд.       — Знаешь, что есть три степени сотрясения мозга. Последняя — тяжелейшая.       — И?       — Я бы сказала, что у тебя была не просто тяжелейшая, а неимоверно тяжелейшая, — Сёко на мгновение замолкает.       — Я использовал обратную проклятую технику. Ты — тоже. Разве здоровье не восстановилось?       — Ты прав, — она сглаживает углы, Годжо видит. И правильно делает, что сглаживает. — Но твой мозг, помимо сотрясения, пережил ещё перегорание. Он истекал кровью в огромных количествах. Мне пришлось запускать тебя по частям.       — Знаю.       — Это я к тому, что… — Сёко делает вздох и качает головой.       — Говори как есть, Сёко, — цедит сквозь зубы и нахмуривается ещё сильнее.       — Ты полностью здоров физически. Твой мозг здоров, и я думаю, дело не в физическом состоянии, — она облизывает губы. Годжо остро ощущает напряжение в её теле. — Думаю, твоя психика… Не справляется.       — Что?       — Твоя психика, Годжо. Ты страдаешь не от физического недуга, а от того, что у тебя, скорее всего, посттравматическое стрессовое расстройство.       — Пост…       — Посттравматическое стрессовое расстройство. Это когда…       — Я знаю, что это, — резко отрезает и поджимает губы. — Блядь! — не сдерживается и выругивается, заставляя Сёко вздрогнуть.       Давно это было. Давно он так ругался. Ещё в свои лихие шестнадцать лет, когда юность горела в его венах, как ревущий пожар. В двадцать восемь он не позволял своим ученикам даже о наркотиках говорить. А теперь он палит ругательствами, как из пушки. Какая ирония.       — И что? Хочешь сказать, что обратная проклятая техника не восстанавливает менталку? — Годжо кривит губы в едкой усмешке.       — Если даже у твоих сил есть предел, то у обратной техники — тем более. Вероятно, она не распространяется на психические заболевания.       — И что теперь? Мне проходить терапию, вспоминать юность и собирать слёзки в кулачок? У меня нет на это времени! — почти что рявкает.       — Почему? — мягко спрашивает Сёко.       — Мне учеников тренировать надо.       Годжо поджимает губы и опускает взгляд. Он в них верил и верит. Всем сердцем и всей душой, но одной веры оказалось чертовски мало. И в этом был главный просчёт. Годжо полагался на веру больше, чем на реальные способности учеников. Просчитался в Сибуе. Предвидел свою смерть, но не смог предвидеть, что даже всех собранных сил учеников не будет достаточно и что финальный аккорд будет снова за ним. Как и всегда.       До мечты ещё далеко, поэтому он живёт. Возвращается с блаженного того света и снова рвётся в бой. В посмертии было чертовски хорошо. Настолько, что никакой безбашенный оргазм от драйвового секса не сравнится с тем упоенным чувством.       Годжо себя не жалеет, нет. Не той породы он. Просто так оно бывает: даже сильнейшие среди сильнейших устают до смерти. И Годжо — не исключение. В конце концов, он всего лишь человек. Имеет право на ошибку. Кто бы ещё это понимал, помимо него.       — Ибупрофен помог? — спрашивает Сёко, хлопает себя по карманам и вытаскивает пачку сигарет.       — Хочешь курить — иди на улицу.       — Знаю. Так помог?       — Помог, — устало выдыхает. — Я не хочу каждый раз спускаться сюда, когда мне плохо. Дай всё с собой.       Сёко хмыкает, качает головой, но не сопротивляется. Если потребуется — Годжо возьмёт силой.       — Я словно твой дилер, — посмеивается и складывает упаковку шприцов вместе с капсулами ибупрофена в пакет. — Ты не скажешь им?       — Нет. — Годжо качает головой и берёт пакет из её рук. — Это их не касается, они сами всё ещё восстанавливаются.       — Верно, — кивает Сёко. — Юджи идёт на поправку. Его кошмары сократились.       — У Мегуми всё ещё припадки, — не спрашивает. Констатирует. Прокручивает в голове воспоминание. Вот он смотрит на содрогающегося и кричащего в ужасе Мегуми, — и не может ничего поделать, потому что понятия не имеет, что вообще с этим делать.       — Да, он всё ещё принимает прегабалин.       Годжо понимающе кивает, опустив взгляд. Не удивляется. Пережить такое в его возрасте и остаться в здравом уме — мало кому под силу. Годжо прекрасно его понимает, сам несколько раз через это прошёл. У шаманов судьба такая: сражаться, терять и жить дальше.       Мегуми придётся смириться с потерей сестры, как Годжо мирился со всем, что происходило в его жизни. Просто потому, что судьба такая.       Годжо, тяжело выдохнув, надевает обратно повязку, поправляет пряди волос и сует в карман пакет с медикаментами. Сёко тянет сигарету в рот и прикусывает фильтр. Это нервное.       — Через неделю пройдёт программа обмена с киотским техникумом. Может, это порадует учеников.       — Может, — отсекает, спускаясь со стола. От долгой неизменной позы в ногах покалывает, точно в них кто-то иголками тычет. Терпимо, но раздражает. Раздражает, что у всего в этом мире есть предел. Раздражает, что собственное некогда идеальное тело даёт слабину. Раздражает, что Годжо не чувствует в венах бурлящий огонь, как раньше.       Только тепло — остатки прошлого. Того Годжо Сатору, который жил год назад — до того, как легендарный бой не перевернул мир с ног на голову. Впрочем, Годжо это предвидел и был готов. Так, по крайней мере, он думал, но думать о реальности и принимать её — разные вещи. И это раздражает больше всего.       — Я думал, мы закончили с обменами после смерти Яги.       — Ёшинобу не против обмена. Ты ничего не говорил, поэтому твоё молчание он посчитал за согласие.       — Моё молчание? Я тут при чём?       — А чей теперь этот техникум?       Вопрос встаёт острым ножом под рёбрами. Сдавливает грудную клетку и рвёт барабанные перепонки. Прошел год, а он всё никак не может привыкнуть, что регалии директора токийского шаманского техникума передались ему.       Верхушка старейшин, о смерти которых Годжо порой грезил, гниёт под землёй. Там же гниёт Яга. Ёшинобу не потянет два техникума сразу, поэтому единственной надеждой оказался Годжо.       Директором он себя не признаёт, но от ответственности не бежит. Поддерживает техникум как может, помогает ученикам, продолжает их воспитывать, как прекрасный наставник. Только кроет от этого не по-детски.       Даже сильнейшие устают. В этом-то и проблема. Он слишком сильно устал, и это тоже чертовски бесит. Бесит, что человека в нём становится больше, чем божества. Такая вот ирония.       На Земле и на Небе, он один — павший и восставший. Аж несколько раз. Двойная акция специально для сильнейшего. Получи дополнительную смерть в подарок, найди в ней покой, а потом смотри, как её отбирают. Смотри, как вариант жить дальше и гнаться за мечтой становится единственным верным. Вот так.       — Утахиме там тоже будет, — вдруг бросает Сёко, когда Годжо подходит к двери.       Он поворачивается в её сторону, смотрит хмурым взглядом из-под повязки и всё равно ощущает напряжение Сёко. Что открыты его глаза, что закрыты, — всё едино.       — С чего ты взяла, что мне это интересно?       — Я думаю, тебе стоит сказать ей спасибо. Она помогла мне с тобой…       — Правда? Надо же. Бесполезная Утахиме оказалась полезной, — громко хмыкает, а затем в один миг сдирает улыбку с лица. — Я и без тебя это знаю, — резко отрезает.       Сёко замолкает, кивнув и ухмыльнувшись. Больше она ничего не говорит, лишь провожает взглядом, а затем устало плюхается на стул. Годжо не нужно смотреть, чтобы знать. Он всё видит. Всё и всех. Насквозь, как рентген. Въедается взглядом, проникает под кожу, в кровь, как радиация, — и плевать, что глаза скрыты под повязкой.       Годжо и сам — радиация. Убийственная, мощная. Расщепляет ДНК. Восстаёт из мёртвых и продолжает драться. И терпит головные боли, тошноту, рвоту и отвращение. Такая вот ирония.       Он давно живёт в техникуме. Съёмный дом стал слишком большим; концентрация одиночества там стала запредельной. Годжо, любящему тишину, на удивление стало особенно сильно не хватать подростковой суматохи, когда Юджи гогочет во всю, а Мегуми грозно цыкает. Давно такого не было.       История всё-таки циклична. Было трое. Стало двое. Но Годжо искренне рад, что Юджи есть у Мегуми. Меньше всего он хотел бы, чтобы те сходили с ума в одиночестве. Он видит: Мегуми перестаёт трясти, когда Юджи рядом. А Юджи перестают сниться кошмары, когда он спит в кровати с Мегуми.       Мегуми не особо нервничает рядом с Юджи, хоть дрожь и колотит его тело. Но только тогда, когда Юджи его целует. Он и сам дрожит. Вот так оно бывает.       Они думают, что Годжо ничего не видит. Они думают, что Годжо ничего не слышит. Заткнутый рукой рот, из которого вырываются протяжные стоны. Едва уловимый скрип кровати и жаркое дыхание. Они думают, что он ничего не чувствует, но запах терпкого пота и спермы свербит у него в носу.       Годжо вставляет беруши и устало плюхается в постель. Хотел бы он тоже мять простыни и чувствовать, как чужая глотка изливается кровью от невыносимо громких стонов. Как скрипит кровать, как дрожат стены и сыпется штукатурка с потолка. Как потом этот человек пахнет им.       Да, ему определённо тоже этого бы хотелось. И чтоб одиночество заткнуть к чёртовой матери и чтоб сердце не болело, и чердак не тёк.       Очень бы хотелось.       

***

      Неделя тянется так долго, что время можно ощутить кожей. Оно царапается когтями, кусается острыми клыками. Годжо боли не чувствует, его тело давно уже преодолело все пороги. Но раздражается, впрочем, как обычно. Пьёт сладко заваренный чай, сидит в дорогущем кресле и читает документы. Какие-то отчёты по шаманскому техникуму. Раньше этим всем занимался Яга, но теперь вся ответственность на плечах Годжо. А он вертел всё это на большом и толстом.       Но какой же тогда из него прекрасный учитель Годжо Сатору, если он не покажет пример своим ученикам. Если ещё и он даст слабину, то чердак потечёт абсолютно у всех. Поэтому надо держаться. Гнать гнилые мысли и цепляться за что-то хорошее. За ту же злосчастную программу обмена, на которой будет Утахиме.       Годжо на секунду осекается, поймав себя на непрошенной мысли.       Он никогда не думал об Утахиме, если не было повода. Простая шаманка без особых навыков, пугливая и вздорная. Но в самый значительный и важный момент оказалась полезной. Такая вот ирония.       Годжо помнит её хмурое лицо, на котором блестело отчётливо заметное недоверие. Он впервые попросил у неё помощи, и она ему не поверила. Но когда Ёшинобу подтвердил его слова — согласилась, не раздумывая. Её раздражение сменилось готовностью, а затем — хмуростью.       Она шла рядом с ним, и Годжо чувствовал своей спиной её напряжение. Мышцы налились свинцом, голова гудела. Она пахла стиранной одеждой, сквозь которую просачивался лёгкий шлейф холодного пота. Он щекотал ноздри и заставлял слюну заполнять рот. Перед боем не надышишься, но Годжо глотал воздух полной грудью, преследуя острое желания надышаться.       Годжо трясет головой и списывает это на усталость. А тот раз — на минутную слабость. Всем в моменты напряжения хочется ощутить тепло человека, окунуться в него с головой, зарыться. Впитать его не только телом, но и душой. Классическое человеческое. Погода была холодной, промёрзлый ветер кусал щёки. А от Утахиме веяло теплом. Вот так оно бывает.       Он снова качает головой и резко сжимает бумаги в ладонях. Листы мнутся меж пальцев. Снова злится, снова скрипит зубами. В голову начинают ударять импульсы, точно сквозь его тело пускают лёгкий ток. Годжо не дожидается, когда боль вновь охватит его тело. Достаёт из тумбочки лекарства и пускает их по вене.       Плюхается на огромную пружинистую кровать, вытягивая вверх руки. Когда Сукуна был повержен, проклятия, испугавшись до смерти, перестали особо показываться. Они затаились в тёмных углах городов в надежде, что до них Годжо не доберётся.        Впрочем, среди них были лишённые страха и полные самоуверенности, за которую те поплатились жизнью.       Годжо никого не жалел: убивал с присущей ему задорностью. Ошпаривал блеском своих глаз и широкой, похожей на оскал, улыбкой. Светил острыми клыками, загоняя в угол, как диких зверей, агонизирующих от страха перед охотничьими собаками. Вот так.       Годжо нравится избавляться от проклятий гораздо сильнее, чем раньше. Просто потому, что раньше в его крови не кипела такая концентрация злости. А теперь она пенит его кровь и взрывается в сердце. Её сном не выместить, ибупрофеном не перекрыть. Её лишь вымещать — бить до упора, в самое нутро. И облизываться, когда горячая кровь брызгает на лицо.       Наслаждаться силой в полной мере, — это у Годжо не отнять. Сукуна не смог, а, значит, не сможет никто. Вот так.       А до программы обмена остаётся всего ничего. Годжо облокачивается о стену в душном классном кабинете и обводит взглядом всех присутствующих. Глаза скрыты под повязкой, поэтому под ней не увидеть его покрасневших от недосыпа глаз. Оно и к лучшему. Ученикам не обязательно знать, что происходит в голове у Годжо и как это отражается на его внешности. Всё, что им сейчас нужно — это выбрать соревнование и разойтись по своим делам.       Юджи и Мегуми снова запрутся в комнате и будут в очередной раз практиковать поцелуй с языком. Маки и Юта пойдут тренироваться на поле. Мигель, на которого Годжо возложил роль учителя, возьмёт на себя половину документов. Годжо его мнения не спрашивал: просто поставил перед фактом — вот тебе билет в Токио, вот тебе комната в техникуме, вот тебе ученики. Учи их всему, что знаешь.       Мигель ничего против не сказал, но не потому, что был полностью согласен, а потому, что Юта попросил. За те года, проведённые в Африке, они хорошо сдружились. Мигель нередко прислушивается к нему. Тем же лучше, думает Годжо. Не нужно тратить время на манипуляции и запугивания, чтобы, в конечном итоге, всё было так, как он хочет.       Годжо на мгновение думает, что он сейчас очень похож на Ягу. Тоже выдернул всех от своих дел, посмотрел на скучающие лица и отпустил с миром. Когда-то Годжо сам сидел за партой со скучающим видом и считал секунды. А потом мчался по коридору колледжа под громкую брань Яги. Хорошие дни были. Жаль длились не долго.       — Может, в бейсбол? — вдруг тянет Юджи, подпирая щёку. — Было очень весело тогда.       Годжо дёргает губами. Конечно, было весело. Он столько усилий потратил, чтобы порадовать учеников.       — Все согласны? — он окидывает взглядом класс и, не найдя протестующих, говорит: — Значит, бейсбол.       — Утахиме-сан будет рада, — хмыкает Юджи, заставляя того нахмуриться.       — Что?       — Утахиме-сан будет рада, говорю, — повторяет он, тепло улыбаясь.       Нет ничего удивительного в том, что Юджи знает об Утахиме. Нет ничего удивительно, что его ученики знают о ней. Она помогала с Сукуной, поддерживала жизненные силы и самое главное — помогла Сёко собрать Годжо по частям. Конечно, о ней знают.       Годжо удивляет не это. Его удивляет то, что каждое упоминание Утахиме вызывает в нём зуд под кожей и давление в груди. Он ощущает её внутри себя, как будто с техникой Запретной Зоны она проникла в его сознание и поселилась там, как нежеланная гостья.       Он качает головой, отгоняя мысли. Утахиме нравится ему лишь тем, что её яркое раздражение ласкает его слух и тешит внутренних демонов. Ему нравится её злить и смотреть, как она покрывается красными пятнами от злости. Как пыхтит и кидает в него вещи.       Да, пожалуй, ему это нравится больше всего — выводить на яркие эмоции и питаться, насыщаться ими.       Значит, это хорошо, что она будет на фестивале. Он снова сможет поиграться с ней и ощутить тот сладостный вкус былого задора.       Годжо улыбается этой мысли так широко, что на секунду озадачивает учеников. А затем отмахивается, мол, обрадовался бейсболу. Ложь все проглатывают с удивительной лёгкостью. Лишь Мигель буравит хмурым взглядом, лезет им под кожу, прямо в печёнки.       Годжо считывает всё на ходу, не дурак. Приветливо улыбается ученикам и, кивнув, выходит из класса. Чувствует спиной, как Мигель выходит следом.       — Судя по твоему лицу, ты мне хочешь что-то сказать, — тянет Годжо, разворачиваясь. Под повязкой его такого же прямого взора не увидеть, зато его легко можно почувствовать. Мигелю — тем более.       — У тебя всё хорошо?       — А что, не похоже? — наклоняет голову вбок.       — Ты очень напряжён, — Мигель пожимает плечами. Попадает в точку, но с большой задержкой. Годжо вот уже как год напряжён.       — И что? — хмыкает. — Хочешь сделать мне расслабляющий массаж?       — Я всего лишь хочу предостеречь. Если тебе плохо, то лучше отдохни, — говорит тот.       Годжо слышит: «Если твой зверь рвётся с цепи, то держись подальше ото всех, потому что с твоим зверем никто не справится». Годжо слышит: «Если у тебя течёт чердак, то держись подальше ото всех, потому что с твоим безумием никто не справится».       Годжо слышит это гадкое предостережение и не может ничего ответить. Он опасен, когда спокоен и особенно опасен, когда напряжён. Но достигает своего апогея опасности лишь тогда, когда зол. В этом-то и проблема: Годжо очень легко теперь разозлить. Расшатанные нервы реагируют на всё слишком остро.       — Я в порядке, — отрезает он. — Если мне нужна будет поддержка в твоём лице, я дам тебе знать.       Годжо сжимает челюсти и всем видом даёт понять: он в оборонительной позе и готов к атаке в любой момент. Мигель это считывает. Тоже не дурак. Кивает, дёргает уголками губ в едва заметной улыбке и отходит уходит.       Никто не рискует лезть к Годжо под кожу дальше дозволенного. Могут попытаться, но если залезут дальше — пусть прощаются с жизнью. Вот так. Только Утахиме лезет. Её даже нет рядом, нет в городе, она за сотни километров, но она лезет. И под кожу, и в кровь, и в голову.       Годжо снова трясёт головой. Ему нужно просто сбросить напряжение классическим человеческим образом. Просто пойти в бар, выпить пару безалкогольных коктейлей и соблазнить какую-нибудь красотку. Просто дать организму разрядку и не думать ни о чём.       Годжо не может. Не той породы, чтобы трахаться с кем-попало. В этом-то и проблема: он никогда не нуждался в сексе столь остро, как сейчас. Его организм не нашёл спасения в лекарствах, не нашёл покой во сне, и поэтому требовал большего.       — Твою мать, — тихо выдыхает. Грубая подошва его дорогих ботинок громко цокает по паркету, когда он быстрым шагом сокращает расстояние до своей комнаты.       Влетает в неё с размаху, громко захлопывает дверь и рвётся в душ, попутно скидывая с себя одежду.       Прохладная вода приятно остужает нагретое напряжением тело. Годжо стоит склонив голову и смотрит на белоснежное дно душевой кабинки. С волос на лицо течёт вода, заливает глаза, нос и рот. Годжо сплёвывает на пол и вновь качает головой. Утахиме не вылезает из его мыслей даже сейчас. Организм нуждается в разрядке, душа требует эмоционального насыщения.       Годжо не знает, почему Утахиме в его голове становится невыносимой гостьей. Почему её эмоции сейчас кажутся вкуснее, чем обычно. Или это классическое человеческое — острый тактильный голод в моменты сильного стресса.       Обычная нужда в привычном внимании. О, Годжо просто обожает её внимание, и от этого слюна заполняет рот. Он сглатывает и прикрывает глаза, прогоняя воспоминания один за другим.       Вот ему шестнадцать лет, и он дразнит Утахиме, любуется её злым выражением лица и скалится, когда она скрипит зубами. Вот он дразнит её в классном кабинете, а вот он удирает от неё, несясь по коридору. Вот он наблюдает за ней, когда она заказывает третью кружку пива и опустошает её в два счета. Вот он ухмыляется, когда Утахиме с пива переходит на саке. И вот он держит её волосы, когда её полощет в уборной бара.       Вот он её, пьяную вусмерть, провожает до техникума. Держит её туфли в одной руке, а второй поддерживает под талию. Вот он доводит её до комнаты и укладывает в постель, перед этим поставив стакан воды. А вот на утро он дразнит её воспоминаниями о прошлой ночи и вновь удирает.       Вот он встречает её на улице людного Токио и заставляет попрактиковаться с ним в бейсболе. Вот Годжо смотрит, как она раз за разом выбивает хоум-ран. И вот он принимает решение: бейсбол — идеально подойдёт ученикам.       Вот он называет её слабачкой, а после — истеричкой, когда чаша с чаем летит прямо ему в голову. Вот он насыщается её раздражением, поглощает каждую эмоцию. И широко улыбается, чуть ли не облизываясь от сытости.       А вот ему уже не до шуток. Вот он просит Утахиме помочь. Просит рискнуть своей жизнью вместе с ним. Просит увеличить мощь своей силы. Замысловатым способом выражает свою нужду в ней и натыкается на вполне заслуженное недоверие. Вот он смотрит на неё, пробирает взглядом и удивляется тому, как она отвечает тем же. Не отводит взгляд, а смотрит в упор, словно не чувствует давления.       И вот она соглашается, идёт позади него, смотрит себе под ноги. Вот Иджичи телепортирует его, и вот Годжо своими Шестью глазами видит, как танцует Утахиме. Для него. Из-за него. Босиком по промёрзлой земле, припорошенной первым снегом. Изгибы её тела скрыты под тканью косодэ. Округлые бёдра спрятаны под хакама. Но Годжо чувствует её взмокшее тело, натянутую кожу на шее, покрасневшее лицо.       Ритуальный танец кажется ему красивым, словно она не шаманка, а изысканная гейша, демонстрирующая императору настоящее искусство. Тогда Годжо об этом не думал, но сейчас…       Сейчас он представляет танцующую перед ним Утахиме. На ней шелковый фиолетовый халат, в интимной темноте отливающий глубокой синевой. Под стать её пышным и ароматным волосам. Годжо знает: Утахиме ненавидит сладости. Узнал это от Сёко; но та всё равно пахнет сладко. Будто для него.       Годжо представляет, как Утахиме плавно изгибается, как вытягивает руку с большим веером вперёд, как перекидывает его, ловит и резко раскрывает, прикрывая им лицо. Стреляет глазами, разрывает контакт, кружится вокруг себя, вытягивает руки. Танцует, точно гипнотизирует. Изливает свою душу в танец. Пот покрывает её разгорячённое тело, пухлые губы разлепляются. Жаркое дыхание заполняет и без того душную комнату.       Изумительное изящество; сакральное искусство; чистое наслаждение.       Годжо тяжело выдыхает, утопая в собственных мыслях. Вот он представляет, как шелковый халат спадает с её плеч, оголяя острые ключицы. Они манят для поцелуя. Нежные плечи хочется целовать, кусать, зализывать отметины. Её пышная грудь, скрытая за тонким шелком, быстро вздымается, демонстрируя выпирающие соски. Их хочется заласкать языком до дрожи.       Годжо облизывает губы и сдавленно мычит, когда чувствует пульсацию у себя в паху. Представляет, как Утахиме оголяет свой бюст, предлагая приласкать себя. Расправляет плечи и вскидывает подбородок. Прожигает взглядом тёплых карих глаз.       Он дотрагивается ладонью до своей шеи и представляет, как Утахиме тянется к нему, царапает ногтями его грудь, задевая сосок. Скользит ладонью ниже, прощупывает пальцами литые мышцы на животе, обводит пупок, спускается ниже и замирает. У Годжо подрагивают веки и в тело бьёт мелкая дрожь. Он втягивает со свистом воздух, расставляет ноги на ширину плеч и обхватывает собственный, стоящий колом член.       Представляет, как это делает Утахиме. Как её горячая ладонь заключает его член в плотное кольцо, как большой палец размазывает по крупной головке выступившую каплю смазки. Она круговыми движениями оглаживает головку, вскользь задевая ногтем уретру.       Годжо громко шипит, упирается одной рукой в стенку, запрокидывает голову и сдавленно мычит. Скользит ладонью по члену, оттягивает крайнюю плоть, представляя на своём члене руку Утахиме. Он толкается бёдрами в ладонь, водит ею резко, быстро, грубо. Шипит от острого удовольствия и прикусывает губы. Сердце бешено колотится о рёбра, застревает в глотке, пока в ушах шумит вода.       Он сжимает челюсти и жмурится до ярких пятен под веками. Сходит с ума от бешеного желания кончить. Оно настолько сильное, что голову ведёт и ноги подкашиваются. Член в ладони пульсирует так сильно, что хочется выть. Годжо сдавленно стонет, царапает ногтями стенку душевой кабины, с силой скользит рукой по горячему члену.       У Утахиме нет такого напора, поэтому он представляет, как она обеими руками сжимает его член и двигает ими с остервенением. Смотрит в глаза, впивается в них, потрошит душу, выжигает в подсознании клеймо из своего имени. Отпечатывается в его мозгу, пока смазка течёт по рукам. Её так много, а ведь он ещё даже не кончил.       Годжо представляет, что было бы, трахай он Утахиме. Представляет, как заполнил бы её до отказа, заставив кончить от бешеных толчков прямо в шейку матки. Представляет, как спустил бы в неё до последней капли, а затем с безумным упоением смотрел бы, как всё это вытекает из её лона и капает на пол.       Годжо раскрывает губы и громко, надсадно стонет. Рвано толкается в свою ладонь и судорожно кончает. Болезненная дрожь прошивает его тело, заставляя непрерывно стонать. Оргазм сотрясает пронзительной вспышкой, выбивает почву из-под ног, кружит голову. Годжо разлепляет мокрые глаза, смаргивая толстую пелену и загнанно дышит.       Постепенно осознает, что кончил, как мальчишка в пубертатный период. Кончил сильнее, чем в свои безбашенные шестнадцать лет, когда он открыл все прелести своих техник.       Кончил от мыслей об Утахиме.       Годжо сжимает выставленную руку в дрожащий кулак и сдавливает челюсти до спазма. Смывает с себя пот вместе с послеоргазменной негой, затем сперму со стенки душевой. Вырубает душ и резко выходит.       Идея отвлечься в душе оказалась фатальной. Погребла под себя ещё сильнее и заставила полностью утонуть в мыслях. Годжо чувствует этот ком в горле вместе с ликующими демонами в душе. Черти весело скачут, клацают острыми зубами, водят хороводы, точно в ритуальном танце. Ликуют и наслаждаются.       Он знает, что будет, если не кормить этих тварей. Раньше было достаточно выпотрошить пару проклятий и упиться собственной силой. Теперь его тело требует большего, а разум не в силах противостоять ему. От этого головные боли становятся лишь сильнее.       Годжо не вытирается полотенцем. Даже халат не надевает. Прохладный воздух колит мокрое тело, стягивает затылок. Отрезвляет. Годжо собирает разбросанную одежду, кидает в стиралку, вытаскивает из шкафа хлопковую футболку, бельё, штаны. В очередной раз пускает по вене ибупрофен и ложится в кровать.       Голова не успевает как следует разболеться: лекарство действует быстро. Годжо прикрывает глаза с горьким понимаем: это ненадолго. Скоро организм адаптируется, привыкнет, перестанет реагировать — и тогда медикаменты придётся сменить на более серьёзные.       Он уже и не помнит, когда последний раз закидывал химию в организм. За исключением разных сладостей с добавками. Этого всегда было достаточно, чтобы держать мозг в тонусе. Теперь это лишь услада для души — и не более того.       Проблема не в мозге. Проблема в голове. В той самой, где скачут мысли и воспоминания. В той самой, которую одной обратной техникой и лекарствами не вылечишь. В этом-то и проблема. Годжо слишком долго гасил в себе прошлое и теперь оно душит его, как бешеная сука, сходящая с ума от ярости. Такая вот ирония.       Он засыпает лишь тогда, когда сил вообще не остаётся. Ему снится Утахиме. Снова и снова, и снова, и снова. От неё покоя даже во сне нет. Она перед ним в красном кимоно, ткань которого расшита узорами белых лотосов с журавлями. Необыкновенно красивая, изящная, точёная. Поступью кошки сокращает расстояние, касается ладонями его вздымающейся груди. Смотрит снизу вверх, облизывает губы, вымазанные в помаде. Ей не нужен макияж, чтобы выглядеть красивой, необыкновенной. Желанной.       Длинные вороные ресницы, как чернильное небо в глубокой ночи, — притягивают взор намертво. Густые волосы заколоты шелковой белой лентой. Она перед ним как на ладони — совершенно открытая, сладко пахнущая. Смиренная. Упирается пышной грудью, едва скрытой под красивым разрезом, в его.       — Сатору, — шепчет одними губами. Годжо не может сдержаться. Осторожно касается её талии, оглаживает широкими ладонями. — Ах, Сатору, — повторяет она, смыкая подрагивающие веки. Подставляет тонкую шею под горячие поцелуи, скользит ладонями выше, сжимает меж пальцев его хлопковую футболку.       Годжо завладевает её ртом стремительно и резко. Толкается языком, кусает губы, сдирает клыками помаду. Слизывает стоны с её языка, как самый сладкий десерт. Утахиме жмётся к его крепкому телу, дрожит в его руках, постанывает.       Его имя звучит с её уст благоговейной песней. Срывается вместе с жарким выдохом. Ласкает уши, сердце, душу. Выворачивает наизнанку; несётся по венам чистым адреналином. Утахиме кладёт руку на его пах и сжимает так неожиданно, что Годжо не сдерживается в судорожном вздохе. Бёдрами толкается в её ладонь. Губами водит по плечам, прикусывает ключицы, зализывает отметины, закатывает глаза от металлического привкуса.       — Я хочу тебя, Сатору, — жалобно тянет Утахиме, прощупывая пальцами его крепкую эрекцию. — Так сильно хочу тебя.       Годжо не сдерживается в утробном рыке. Скользит ладонями к её ягодицам, грубо сминает их. Гладит круговыми движениями, сжимает по бокам и разводит в стороны. Отнимает руку и резко шлёпает. Громкий вскрик Утахиме звенит в ушах. Годжо оттягивает, а затем шлёпает ещё раз. Ещё и ещё, пока та не начинает захлёбываться от стонов.       — Возьми меня, Сатору, — плачет Утахиме. — Ах, возьми меня. Возьми, возьми.       Годжо резко опускается на пол, утягивая Утахиме за собой. Срывает с неё кимоно быстрыми движениями и чуть ли не стонет. На Утахиме совершенно ничего нет. Обнажённое тело в обрамлении тёплого света лампы. Пышная, упругая грудь с розовыми сосками. Изящная талия, подтянутый живот. Мокрая, идеально гладкая промежность. Годжо разводит её ноги в стороны, жадно впиваясь взглядом.       — Я тебе нравлюсь? — шепчет она.       — Да, — на выдохе.       — Хочешь меня? — ахает, когда тот обводит большим пальцем пульсирующий клитор.       — Боже, да.       Годжо не успевает припасть к её лону. Утахиме со всей силы толкает его в грудь ногой, вмиг седлая его бёдра и наклоняясь к лицу.       — Тогда сделай меня своей, — цедит она. От её мягкого, жаждущего ласки взгляда, не остаётся и следа. — Сделай так, чтобы я никому не принадлежала, кроме тебя. Подчини меня. Растопчи, уничтожь. Заставь нуждаться в тебе.       Годжо смотрит на неё, нахмурив брови. В паху больно пульсирует, член упирается в грубый шов штанов.       — Убей во мне меня, Сатору, — Утахиме подносит его ладонь к своему лицу, втягивает в рот большой палец, осторожно посасывает, прикусывает. А затем кладёт его ладонь себе на шею. — Только так я стану твоей. Без остатка.       — Правда? — выдыхает Годжо, растягивая губы в улыбке. — Правда станешь моей?       — Да, любимый, — ахает, когда он сжимает её горло. — Стану, боже! Я стану твоей!       Годжо приподнимается, водит губами по её мокрым щекам, слизывает её слёзы. Она настолько сладкая, что может заменить ему все пряности мира. Сладкая для него, ради него, из-за него. Вся-вся — ему одному.       — Ты — моя, — выдыхает он прямо ей в рот.       — Я — твоя! — шипит Утахиме.       — Только моя! — рычит.       — Да, боже, да! — почти что рыдает. — Только твоя! — и громко вскрикивает.       Годжо в одно мгновение ломает её шею с характерным хрустом и ловит её обмякшее тело, падающее ему на грудь.       Осознание абсолютной власти над ней не успевает как следует проникнуть ему под кожу и въесться в мозг. Громкий сигнализирующий будильник заставляет Годжо резко продрать глаза и сделать судорожный вздох.       Одежда неприятно липнет к взмокшему телу вместе с испачканным спермой бельём. Годжо прижимает ладони к своему лицу, протирает мутные глаза и тяжело выдыхает. От мокрого сна остаётся приятная нега по телу и абсолютная пустота в голове. Она не приносит облегчения. Она лишь давит. Годжо громко чертыхается.       Впереди целый день подготовки к программе обмена. Куча дел, бумаг, покупок. Впрочем, последним, как всегда, займётся Иджичи. Годжо напишет ему целый список, даст банковскую карточку и перейдёт к следующему списку дел. Будет улыбаться в привычной себе манере, радовать учеников, пробуждать в них азарт и предвкушение.       Будет глушить собственные мысли и пытаться хотя бы пять минут не думать об Утахиме.       Но для начала он примет душ.       

***

      Годжо любит солнечную погоду так же сильно, как и сладости. Любит яркое солнце на чистом голубом небе. Любит молодые ветра, что поддевают пыльные подолы платьев, треплют края футболок и играются в распущенных волосах. Любит потому, что только в эти моменты ощущает себя по-настоящему живым.       Впрочем, он лукавит. Раньше он не предавал этому особого значения. Это стало важно после победы над Сукуной. Стало важно ощущать себя живым. Не просто понимать: сердце бьётся, кровь циркулирует, мозг работает. А чувствовать.       Да, Годжо определённо любит такую погоду. Любит вкус жизни, напоминающий ему его светлую юность, когда жизнь скреблась по асфальту засохшими листьями, шуршала шинами машин по проезжей части, звенела колоколом в часовне школы Рико Аманай. Славные были времена.       Однако, солнечная погода была недолгой. Она лишь позволила днём насладиться игрой в бейсбол. Разбавила нервные дни игровым азартом. Годжо смотрит на улыбчивые и сосредоточенные лица учеников и понимает, что в этот момент — в момент концентрации на игре — в их головах не проигрываются воспоминания прошедшего боя.       Пускай улыбаются победе и злятся из-за неудавшегося хоум-рана. Пускай стукаются лбами из-за злости на неправильную подачу. Всё лучше, чем судорога от проскальзывающих смертей товарищей.       И даже очередной вкус победы токийского техникума не вызывает злости у киотских учеников. Сам процесс игры вышел на первое место. Впрочем, это скорее потому, что среди оставшихся нет Кугисаки. Уж она бы точно клокотала от злости за любую чужую ошибку и упивалась бы победой.       Но Кугисаки нет. И об этом тоже приходится помнить, как и обо всём остальном. Это не выжечь из памяти никакими играми, не выговорить психологам, не выплакать в подушку. Это с тобой навсегда, как глубокий шрам, который лазером не разгладить уже. Поперёк всего тела. Вечное напоминание; боль в глухо бьющемся сердце, жжение в мозгу.       Годжо тяжело сглатывает и отпивает из чашки приторный чай. После матча новоиспечённая верхушка, не изменяя своим традициям, собирается в гостиной, чтобы вдоволь насладиться победой и поблагодарить за хорошую игру.       У учеников отдельная тусовка в закрытых на замок комнатах. Подальше от чужих глаз. Годжо может только догадываться, что там происходит. Впрочем, он и сам это проходил. Спрятанные сигареты Сёко, раскуренные вместе с Гето. Распитое на двоих пиво и отвращение на лице Годжо от резкого запаха алкоголя. Мокрый язык в его рту, мятые мокрые простыни. Славные были времена.       Среди многих выпивших, Годжо трезвее всех трезвых. Правда, Ёшинобу тоже не присоединился к общему запою. В его чашке плавают ростки цветочного чая. Взгляд его слегка потерянный, губы поджаты. Годжо всё видит и понимает: ему не хватает Яги. Тот бы сейчас с удовольствием обсудил бы с ним что-то своё или в очередной раз попросил бы усмирить Годжо. Только Яги тоже нет. От руки Гакуганджи нет. Такая вот ирония.       — Что, директор Гакуганджи. Скучаете? — Годжо плюхается рядом с ним, ставит свою чашу на стол и тянет в рот кубик сахара.       — Просто размышляю, директор Годжо, — Ёшинобу не пропускает выпада, отвечает той же монетой и дёргает губы в едва заметной улыбке. Годжо тоже ухмыляется.       — О чём думаете? — интересуется искренне. Правда, искренне. О чём сейчас Гакуганджи может думать, когда Яга мёртв, как и вся верхушка магов, Сукуна повержен, Юджи — некогда его главная проблема — продолжает жить и становится лишь сильнее.       — Поколение подрастает, — хмыкает Гакуганджи и делает глоток чая.       Годжо кивает. Соглашается. Конечно, поколение подрастает. Давно пора; время никого не щадит. Одни цветы увядают, умирают, припорошённые толстым слоем снега. Другие, обласканные весенним солнцем, прорезаются сквозь землю. День за днём, месяц за месяцем, год за годом.       Всё правильно, думает Годжо. Так и должно быть.       — Вас это печалит?       — Нет, — Ёшинобу пожимает плечами. — Просто непривычно. Вчера Мива ещё подавала мне чай, а сейчас она уже опытный фехтовальщик.       — Ужас, — игриво поддёргивает Годжо. — Как же вы теперь без поданного ею чая? Держитесь?       — Изо всех сил, — хмыкает тот, ни чуть не разозлившись. Ещё год назад он бы нахмурил свои густые брови и в очередной раз попросил бы Ягу усмирить Годжо. Теперь же он улыбается его шуткам и не видит в них ничего раздражительного.       — Киотские ученики бились достойно, — кивает он. Не врёт. Правда, бились достойно. Просто токийские оказались сильнее, как и всегда. — Лучше, чем в прошлом году.       — Это из-за пережитого, — хмыкает Гакуганджи, поджимая губы. — Выплёскивать эмоции в игре куда лучше, чем копить в себе.       — Знаю, — Годжо делает большой глоток горячего чая и не чуть не морщится от обжигающего тепла, текущего по горлу. Он никак не сравнится с рассечением пополам. Даже близко стоять не будет. — Утахиме вот никогда не сдерживается в эмоциях.       Годжо проглатывает «со мной» и косится на Гакуганджи.       Утахиме среди выпивающих нет. Её не было и во время игры. Она даже не приехала, и это иронично принесло Годжо и лёгкое облегчение, и вязкую горечь. Он хочет и не хочет её видеть. Два желания в одном трескающемся от температуры флаконе. Кипят там, бурлят, вспениваются и взрываются.       Годжо не хочет её видеть, потому что Утахиме слишком много в его голове. Настолько, что он даже покоя во сне не находит. Он не хочет её видеть, чтобы не травить себя ею, не глотать этот яд до последней капли. Не насыщаться им, убивая себя.       И в то же время безумно сильно хочет посмотреть в её глаза и увидеть весь спектр эмоций. Впитать их в себя, насладиться ими, распробовать на языке. Накормить своих демонов досыта. Заткнуть им слюнявые пасти. Хочет увидеть, как изменилась Утахиме за год. Какой она стала после пережитого. Поломали ли её события или же сделали сильнее. Что теперь она думает, как она думает. В чём ходит, что ест. Годжо хочет увидеть всё. В этом-то и проблема.       Он слишком много хочет.       — Утахиме не приехала, — вскользь сообщает он, посматривая на Гакуганджи. — С ней всё хорошо?       — О, с ней всё отлично, — кивает тот и тянет в рот дольку апельсина. — Первые полгода дались очень сложно. Оно и понятно, но, — Гакуганджи вновь поджимает губы и качает головой. — В последние полгода она расцвела.       — Даже так? — хмыкает. — Почему же она не приехала?       — Она собиралась, но задержалась с Хидео. Дела семейные, ты должен понять.       — Хидео? — Годжо удивительно вскидывает брови.       — Ты не в курсе? — Гакуганджи отзеркаливает его взгляд. — Я думал, наши дела токийскому техникуму всегда известны.       — И всё же?       — Замуж она вышла, — улыбается тот. — За нового учителя второгодок, шамана полупервого уровня. Как и она.       Годжо замирает на месте, словно током пришибленный. Смотрит в упор; сквозь повязку взглядом прожигает. Кажется, что голубизна его глаз вот-вот сожжёт ткань к чёртовой матери. Пальцы сжимают чашу до такой степени, что та вот-вот треснет и рассыпется осколками на ковёр.       — Замуж? — хрипло спрашивает он и сводит челюсти до играющих желваков.       Новость прошибает его голову, выкидывает все мысли. Он не знает, почему так реагирует. Даже зацепиться за рациональное объяснение не может. В нём закипает абсолютно всё, как будто в разлитый бензин кинули спичку — и теперь огонь ползёт по мокрым линиям, сжигая всё на своём пути.       Годжо только раскрывает губы, чтобы ещё раз переспросить, как дверь осторожно распахивается, впуская свежую порцию воздуха.       — Утахиме, — воодушевлённо зовёт Мэй Мэй.       Утахиме, проносится в его голове.       Замуж.       Утахиме вышла замуж.       Годжо впивается в неё взглядом и ещё сильнее сжимает челюсти, когда та не обращает на него никакого внимания. Даже в его сторону не смотрит. Сдержанно улыбается Мэй Мэй и тут же вливается в разговор.       Годжо хочет спросить у Гакуганджи, кто её тот самый избранник, но вопрос отпадает сам собой. Невысокий мужчина, одетый в чёрное парадное кимоно, осторожно придерживает её за талию, так же миловидно улыбаясь.       Какая мерзость, думает Годжо.       Чаша всё-таки трескается в его ладони.