Безумцы

— Мамочка… папочка… Голосок десятилетней Гермионы растворялся во мраке, который поглощал не только свет, но и звук. Она стояла в длинном-длинном коридоре, стены которого были сложены не из камня, а из спрессованных теней. Её маленькая, липкая от страха ладошка тянулась к единственной двери в конце этого тоннеля — высокой, тёмной, из потрескавшегося дерева, на котором проступали прожилки, похожие на застывшие вены. Дверь была холодной даже сквозь сон. Она толкнула её, и та отворилась, открыв за собой… ничто. Только бездонную черноту, которая, казалось, дышала на неё ледяным дыханием. Из этой черноты доносился шёпот — не слова, а лишь их обрывки. — Мама… — её собственный плач стал громче, отчаяннее, эхом отражаясь в непроглядной пустоте. Сердце выстукивало в груди паническую дробь. И тут она почувствовала — не увидела, не услышала, а ощутила кожей спины — смещение реальности позади. Не тепло, а холодную пустоту. Нечто склонилось к ней. Шёпот у самого уха стал яснее, но от этого не понятнее. Он был соткан из змеиного шипения, мерзкого, безумного смешка и обещаний, от которых кровь стыла в жилах. Он не угрожал. Он соблазнял. Говорил о силе, что спит внутри неё, о том, как просто можно заставить всё это… прекратиться. И самое ужасное — в ответ на этот ядовитый шёпот в глубине её души что-то дрогнуло. Не страх. Не отвращение. А пьянящее любопытство. Что, если… прислушаться? Что, если… попробовать? Что, если… И прежде чем сон рухнул, она почувствовала, как к её щеке кто-то прикоснулся.

***

Гермиона дёрнулась и села на узкой железной кровати в своей каморке. Горло было сжато спазмом, а на щеке, там, где в кошмаре прикоснулась тень, всё ещё ощущался холод. Она провела по коже дрожащими пальцами — ничего. Только память о прикосновении. О том призрачном касании, что было единственной нитью, ведущей к самому тёмному дню её жизни. Нити, которую она не могла ухватить, как бы ни старалась. Возможно, её собственный разум наглухо замуровал эти воспоминания. Но сквозь щели всё равно сочился ужас. Она размяла онемевшую шею. Мечтать о нормальной кровати было роскошью, непозволительной для солдата подполья. Каждый галлеон уходил на зелья, оружие и взятки информаторам. Одежда была последним, о чём она думала. Спасал Рон с его поставками от бабушки Тэсси — то партия прочных плащей, то качественных сапог. Правда, лучшие образцы, как водится, оседали на нём самом, его любимом Цветочке и прочих мимолётных утехах его непостоянного сердца. Во рту стояла пустота, знакомая каждому, кто пережил ломку после Скверны. Всё тело ныло, протестуя против вчерашней схватки с патрулём Пожирателей. Особенно саднил бок. Она осторожно размотала пропитанную кровью повязку. Из неглубокого пореза сочилась бурая кровь. — Хорошо, что не чёрная… — прошептала она, надавив на рану, и болезненная гримаса исказила её лицо. Спасибо случаю, что её кровь не почернела вчера на глазах у близнецов и Чарли. Если бы они стали допрашивать её ещё и об этом… Гермиона вздохнула. О её сильной зависимости от Скверны знали только Невилл, с его целебными травами, которые уже не справлялись со скоростью разрушения её тела, и Чарли. А теперь ещё и эти сумасшедшие Уизли. Один — «гениальный» алхимик, создавший её же погибель, другой — безумный пироман с пустотой в глазах и вечной ухмылкой. Психи, которые держали в руках её жизнь и её позор. Когда три года назад Джордж впервые раздавал образцы своего творения, Гермиона отнеслась к этому со свойственным ей скептицизмом. Очередная сомнительная игрушка для тех, у кого и так магия бьёт из пальцев фонтаном. Какой смысл в этой околонаркотической дряни, когда Том Реддл методично опутывал их районы глушителями? Эти устройства, как и всё в этом мире, были выстроены по иерархии: на чистокровных и полукровок они действовали грозно, но не смертельно. Их врождённая магия всё равно пробивалась сквозь подавление. А её вымученные часами тренировок чары — её Империо, Круциатус, Протего — не работали. Она чувствовала на себе взгляды. «Старается», — думали они. «Бедная маглорождённая», — шептались за её спиной. Книги и артефакты стали её крепостью. Пока другие полагались на грубую силу, она изучала древние рунические тексты и чертила схемы устройств, которые могли бы обмануть систему. Её лучшая работа — «Шёпот Арахны», паутина из серебряных нитей, улавливающая вибрации чужих заклинаний на расстоянии. Или тот же зонт, что она улучшила для Хагрида, — лучшие руны, чтобы усилить боевую магию. Это была территория, где её ум значил куда больше, чем её рождение. Меньше затрат никчёмной, поддельной магии. Меньше унизительного позора, когда за спиной слышен снисходительный смех. Это был её способ выжить. Способ доказать, что её разум стоит дюжины их врождённых талантов. Но потом её пальцы, сами того не желая, взяли ту самую пробирку. А потом капля, похожая на расплавленный аметист, упала ей на язык. На миг ей показалось, что её кровь наконец поёт ту же песнь, что и кровь Уизли, Блэков, Лонгботтомов. Она почувствовала себя не ущербной подделкой, а настоящей волшебницей. И с первого же раза этого оказалось мало. Пока товарищи по Ордену наслаждались Скверной, как дорогим огненным виски, её тело принимало Скверну как яд. Она не усиливала магию — она заставляла её тело гнить, хотя, казалось, куда уж больше для «грязнокровки»! Сначала это были лишь тени под кожей, синяки, не имеющие источника. Потом её пот приобрёл сладковатый запах. А год назад, порезав палец о страницу очередного учебника, она увидела это: чёрная, как чернила, кровь, медленно сочащаяся из ранки. И рвота. Не просто тошнота, а мучительные спазмы, выворачивающие душу наизнанку каждый раз после дозы. Её организм отторгал надежду с чудовищной силой. Невилл, с его добрыми, ничего не подозревающими глазами, застал её один раз в самом конце такого приступа. Он, пахнущий землёй и ромашками, засыпал её вопросами, а потом потащил к себе, в свою оранжерею, устроенную на руинах старого магловского зоопарка. Он поил её отварами из диковинных серебристых цветков, что росли только при лунном свете, и заставил жевать корень, обещавший «очищение души». Но он был наивен. Он лечил симптомы, не видя корня болезни — её отчаянной, саморазрушительной веры. Она не сказала ему правды. Не сказала, что каждый раз, поднося фиолетовый порошок к носу, она шептала про себя: «В этот раз. В этот раз он исправит меня. В этот раз моя кровь узнает, какой она должна быть». Она верила, верила с фанатичным упорством, что организм должен адаптироваться. Что если продолжать, если вливать в себя всё больше этого фиолетового огня, то её кровь, наконец, сдастся, очистится, переродится, станет настоящей. Чем больше — тем лучше. Её логика никогда её не подводила: чем больше читаешь — тем больше знаешь. Значит, чем больше порошка Скверны вдыхаешь — тем чище и сильнее должна стать твоя сущность. Это была простая и безупречная арифметика. Гермиона скинула пропитанную потом ночную рубашку и облачилась в свой привычный наряд. Сначала — длинная юбка с оборками, сшитая из разноцветных лоскутов: тут бархат цвета пролитого вина, тут шёлк с выцветшим узором, тут грубый лён. Каждый её собственный, неровный стежок, но сделанный с упрямой тщательностью. Каждый клочок ткани был историей, найденной на барахолках Запретного города — Косой переулок и та часть Лондона, что была под управлением Ордена. Затем — короткий чёрный топ, подарок от Джинни. Шёлковый, дерзкий, с замысловатым узором из серебряных нитей, напоминающим то ли паутину, то ли руническое заклятье. Подарок от золотой девочки Уизли. Джинни. Чистокровная, ослепительная, с магией, бьющей из неё Адским пламенем, которое могло испепелить пол-Лондона без единого взмаха палочки. Именно поэтому ей, единственной из всех, Скверну не давали. Не из жалости, а из страха. Её и без того необузданный дар, помноженный на ядовитый эликсир, превратился бы в оружие тотального уничтожения. Её не пускали на задания, держали рядом — слишком ценная, чтобы рисковать, и слишком опасная, чтобы выпускать. Вспыльчивый характер и огненный дар — гремучая смесь, которой боялись все, включая её собственную семью. За стеклом её убогой пристройки медленно разворачивался рассвет. Небо, промытое ночным дождём, было цвета сизой голубки, а по краю ползла тонкая полоска меди. Воздух, пробивавшийся сквозь щели в рассохшейся раме, был тяжёлым и влажным, неся с собой сложный коктейль запахов: сладковатую вонь от курятника, где шуршали тощие птицы, дымок от печки Молли и едкую химическую ноту из сарая, где Артур, вероятно, снова пытался скрестить зачарованный артефакт с магловским обрезом. Дрожь пробежала по коже. Весна только начиналась, и ей всё ещё было холодно. Или это тело отзывалось на то, что вчерашняя Скверна окончательно выветрилась? Гермиона потянулась к спинке стула и натянула на себя бесформенный тёмно-бордовый свитер. Он был толстым, колючим и пах то ли Биллом, то ли Перси. Молли вязала их десятками, и они переходили из рук в руки, как униформа. Свитер висел на ней мешком, скрывая и пёструю юбку из лоскутов, и вызывающий топ, и её угловатое тело. Смотреть на себя в зеркало не хотелось. Рёбра проступали сквозь кожу. Резные ключицы, готовые расколоться от прикосновения. Колени, острые и вечно в синяках, напоминали узлы на высохших ветвях. Лопатки выпирали двумя жалкими крыльями — взмахни ими, и она, наверное, оторвётся от земли. Вот только куда лететь? Прочь от Норы, от Скверны, от самой себя? На это у неё не было ответа. В саду уже копошились тени. Сиротки из приюта в залатанных плащиках пололи грядки, где чахлая зелень пробивалась сквозь комья земли. Их фигурки, сгорбленные и маленькие, казались частью этого унылого пейзажа — нищего, пропахшего навозом и тленом, но живущего своей упрямой жизнью. А над всем этим — над ней, над криком петуха и детской бедностью — продолжало разливаться небо тем чистым светом, который был одинаково прекрасен и для грядок семьи Уизли, и для высоких шпилей Министерства Реддла. Обхватив себя за плечи в тщетной попытке согреться, Гермиона вышла из своей конуры и направилась к Норе. Нужно было найти хоть что-то съедобное для завтрака. В Ордене царил свой порядок: каждый выживал как мог, а удачливые — помогали остальным. Вот только удачливых было куда больше, чем таких, как она. Кто-то вроде Билла и Флёр владел подпольным казино «Животный инстинкт», где волшебники проигрывали состояния в атмосфере роскоши. Чарли с Хагридом держали чёрный рынок в Косом переулке, где можно было купить всё — от драконьей чешуи до конфискованных министерских артефактов. Близнецы… Близнецы гребли галлеоны лопатой, получая проценты с каждого грамма проданной Скверны. Рон с его таинственной бабушкой Тэсси вёл дела с дорогими костюмами и аксессуарами. Гарри с детства обладал состоянием, оставшимся от родителей, и тратил его на лучшее оружие и защиту. Даже Молли и Артур, при всей их показной скромности, позволяли Джинни тратить награбленное гоблинское золото на шикарные отпуска в экзотических уголках мира. А она? Она и Невилл. Два учёных, два изгоя, торгующие целебными зельями и мазями. Их склянки пользовались спросом, но прибыль едва покрывала самые базовые потребности. Пока другие обретали дома и состояние, она ютилась в домике, где зимой стены покрывались инеем. Невилл, её верный, добрый Невилл, предлагал ей переехать в его дом, доставшийся ему от семьи. Там было тепло и уютно. Но… она бы чувствовала себя последним щенком в коробке — тем, кого взяли не от большой любви, а потому что жалко, потому что иначе он замёрзнет на улице. Приют из милости. Её гордость не позволяла принять эту жалкую милостыню. Да, Невилл был ей ближе брата. Но согласиться — значило окончательно признать свою слабость. В самом центре кухни у плиты стояла она — Одетта. Та самая, что когда-то, в тесной спальне приюта, «случайно» проливала чернила на её конспекты, шептала «грязнокровка» ей в спину и прятала её единственную пару носков. Та самая, чья жизнь теперь сводилась к тому, чтобы помешивать варево в кастрюлях и с готовностью распахивать двери своей спальни перед кем-то из братьев Уизли. Чаще всего — перед Роном. Гермиона с пятнадцати лет видела, как он выходил по утрам из её комнаты, застёгивая манжеты, с тем же безразличным видом, с каким шёл на завтрак. Одетта обернулась. Её миловидное лицо, с аккуратными чертами и нагловатыми глазами, на мгновение исказилось знакомой гримасой брезгливости, но тут же стало гладким и пустым. Гермиона состояла в Ордене. Она была полезна. Она была под защитой. А Одетта была всего лишь сквибом. Личной кухаркой, служанкой и… развлечением. Красивой вещью, которую держали под рукой. — Что на завтрак? — поинтересовалась Гермиона. Одетта с высокомерным молчанием поставила перед ней миску. Сероватая овсяная размазня без намёка на сахар или ягоды. Еда служанки для служанки. Гермиона прошлась взглядом по ухоженным рукам девушки, по дорогому шёлковому халату — несомненно, подарку Рона. «Почему бы Ордену не получить доход с этой мордашки? Сдать в бордель к мадам Розмерте, к её подружке Лаванде Браун… Пусть научится приносить реальную пользу. Или кто-то не может вдоволь насладиться?». Механически поднося ложку ко рту, она услышала скрип двери. Молли ввела в кухню группу детей с грядок. — Садитесь, мои птенчики, подкрепитесь! Одетта тут же принялась расставлять по столу точно такие же миски с серой овсянкой. Дети ели молча, их глаза — слишком взрослые и пустые для их возраста — безучастно блуждали по столу. Они поглощали пищу автоматически и без намёка на аппетит. Как, впрочем, и сама Гермиона. Молли с материнской улыбкой, которая не достигала глаз, достала из кармана своего передника небольшой мешочек. Из него она извлекла горсть леденцов. Не простых. Тех самых. Упакованное в сахар обещание силы. Детская версия Скверны. Гермиона застыла с ложкой на полпути ко рту. Её голодный взгляд прилип к этим конфетам. Молли с тем же добродушным видом, с каким раздавала пирожки, вкладывала по одному леденцу в каждую маленькую ладошку. — Кушайте, растите сильными, — приговаривала она. Гермиона знала. Знала уже несколько месяцев. Это был чудовищный эксперимент Молли — с детства подкармливать этих несчастных полукровок Скверной. Усиливать их скудную магию, выращивая из них новое поколение солдат для Ордена. Идеальных, послушных, сильных. И абсолютно зависимых. Дети с жадностью отправляли леденцы во рты, и их глаза затуманивались дымкой — смесью восторга и пустоты. В горле у Гермионы встал ком. Она смотрела на этих детей, на их худые шеи, глотающие Скверну, и на Молли, чьё лицо доброй фермерши скрывало самого бесчеловечного учёного. И её собственная потребность в Скверне вдруг закричала. Она захотела одну из этих конфет. Настолько сильно, что её пальцы задрожали. Дверь на кухню скрипнула снова. В комнату вошёл он. — Доброе утро, мам, — Чарли легко чмокнул Молли в щёку. — Птенчики, — кивнул он детям. Потом его глаза нашли её. Мимоходом. Случайно. Но под этим случайным взглядом скрывалась буря, от которой у волшебницы затрепетало сердце. «Он любит меня. Он сказал это». Чарли развалился на скамье рядом, его плечо почти коснулось её. Запах дыма, драконьей чешуи и чего-то дикого, необузданного, что было самой его сутью, ударил в голову сильнее любой Скверны. Под столом его левая рука нашла её холодные пальчики и сжала их. И в этот миг Гермиона почувствовала, как её тьма на мгновение отступила, испуганная этим простым человеческим теплом. Она закрыла глаза, позволив себе на секунду поверить в эту ложь. Теперь на кухне показался Рон. Он был облачён в чёрную водолазку и костюм из глубокого синего бархата, чья стоимость, вероятно, равнялась годовому доходу с её продажи артефактов и зелий. На его пальцах поблёскивали массивные перстни с рунами, подавляющими магию соседа — ненужная роскошь. Он бросил презрительный взгляд на свою миску. — Опять эта бурда? — буркнул он, отодвигая её от себя. — Ладно, слушайте все. Дин Томас сказал, что Реддл снова усиливает свои подавители. Говорят, теперь они будут глушить пассивную магию в ещё большем радиусе. — Эти ублюдки совсем переходят границы, — выругалась Молли и потрепала рыжую девочку по голове. Чарли сжал челюсти, его пальцы переплелись с ладонью Гермионы под столом. Начался тревожный разговор о контрмерах, о новых укрытиях, о запасах. Но Гермиона не хотела слушать. Она хотела другого. Мальчик напротив. С белыми, как молоко, волосами и серыми глазами. Он уже съел свою кашу и теперь облизывал пальцы. А за щекой у него перекатывался тот самый фиолетовый леденец. Гермиона видела, как сахар и магия медленно тают на его вкусовых рецепторах. Хочу. Простейшая мысль, ударившая в виски. Хочу. Она чувствовала его сладкий, вишнёвый вкус на своём языке, ощущала, как он должен таять, как магия должна заполнять каждую клетку. ХОЧУ. Внутри её черепа что-то зашевелилось. Тихое, шипящее, знакомое. Оно заползало в каждую щель сознания, обволакивая его липкой паутиной. «Посмотри на него, — прошипел голос в её голове. — Он даже не понимает, что держит во рту. Это твоё. Возьми». Её пальцы под столом сжались в кулак, вырываясь из тёплой руки Чарли. «Просто подойди и вырви его. Вцепись этому сопляку в глотку, вгони ногти в его тощую шейку, пока не хрустнут хрящики. Разорви. Вытащи. Он не достоин. Это твоё. ТВОЁ. ОН ТРАТИТ СКВЕРНУ ВПУСТУЮ!». Дыхание Гермионы участилось. Она видела только этот леденец, только этот комок в детском рту, который должен был быть в её рту. Её пальцы непроизвольно согнулись, представляя, как впиваются в нежную кожу, как ощущают под ногтями пульсацию жизни, которую она готова была оборвать ради одной лишь дозы. И тут мир с грохотом вернулся к ней. Рон, закончив свою мысль о подавителях, с собственнической ухмылкой громко шлёпнул Одетту по заднице. Гермиона вздрогнула, оторвавшись от своего транса. Шёпот в голове стих. Она сглотнула. Слюна была безвкусной. Пустой. Оглушительная тишина после шлепка Рона была разорвана яростным движением Молли. Она метнулась к сыну и с размаху влепила ему подзатыльник, от которого тот аж ахнул, потирая затылок. — Рональд Билиус Уизли! Держи себя в руках, а член — в штанах, когда мы обсуждаем дела Ордена! Или я сама лично позабочусь, чтобы ты никогда больше не смог нормально сидеть, не то что думать о своих шлюхах! Рон, покрасневший от злости и унижения, пробормотал ругательство себе под нос, с ненавистью глядя на свою тарелку. Дети захихикали, а Одетта с притворной скромностью поправила халат. Обсуждение, сбитое с толку выходкой Рона, вернулось к делам Ордена, когда появился Артур. Он принялся раскладывать на столе карту, испещрённую отметками о передвижениях Пожирателей. — Вчерашняя операция прошла успешно, — заявил он официальным тоном. — Кладбище в Литл-Хэнглтоне уничтожено. Мы лишили противника ключевой точки сбора. — И заодно отправили к праотцам самого Нотта-старшего, — радостно добавил Рон. — Старый упырь больше не будет вербовать новых Пожирателей. «Нотт-старший». Вчерашняя ночь. Дым, вонь гари и пороха. Рёв взрывов. А потом… тишина, и она… она, копавшаяся в груде окровавленного мяса и обгорелых костей. Не в поисках оружия или информации. Её пальцы шарили по карманам мантии, по клочьям плоти, пытаясь нащупать вторую пластинку с таблетками-Скверной. Ту, что не успели израсходовать перед атакой. И этот ошмёток тела, в котором она рылась… это был Теодор Нотт-старший. Тошнота подкатила к горлу. Ей стало противно. От себя. От своих рук. От этого воспоминания, которое теперь обрело личность. Её взгляд оторвался от стола и снова потянулся к тому самому бледному мальчику. Он беззаботно болтал ногами, и его язык снова и снова высовывался, чтобы лизнуть фиолетовую сладость, зажатую в кулачке, которую он успел стащить у сидящей рядом девочки. Леденец был чистым. Он не был испачкан кровью и смертью. Гермиона облизнула пересохшие губы. «Он чистый, — голос в её голове был уже ласковым и более убедительным. А ты испачкана. Он может всё смыть. Сделать тебя чистой. Сделать тебя сильной. Возьми его. Просто возьми». — Ладно, хватит этих мрачных разговоров, — Молли хлопнула в ладоши. — Всем нужно подкрепиться получше перед трудовым днём. Она снова полезла в свой мешочек и начала раздавать по второму леденцу детям. Их глаза, уже и так затуманенные от первой дозы, загорелись жадным блеском. Рон отодвинулся от стола. — Я пошёл, — бросил он отцу, и тот, кивнув, последовал за ним, явно торопясь уйти от этого зрелища. Чарли поднялся и тронул девушку за плечо: — Гермиона? С тобой всё в порядке? Ты выглядишь… бледной. Рана ещё болит? Она заставила себя поднять на него глаза. Заставила мышцы лица сложиться в улыбку. Наверняка вышла гримаса. — Всё в порядке. Просто… не выспалась. Она видела сомнение в его глазах, ту самую тревогу, что заставила его признаться ей в любви. Он хотел спасти её. Но почему-то именно сейчас не увидел демона, что сидел у неё за плечом и шептал ей на ухо о леденцах. — Мне пора, — выдохнул Чарли. — Хагрид ждёт. Новый выводок… проблемы с чешуёй. Я приду вечером… к тебе. Мужчина сжал её плечо в последний раз и развернулся, чтобы уйти. Молли тоже вышла в сад, и Гермиона осталась одна. Одна в комнате, полной детей с фиолетовыми ртами. Мальчик теперь держал в руке два леденца. Один он с наслаждением облизывал. Второй, нетронутый, лежал на его ладони. Шаги Одетты ещё не затихли в коридоре, как Гермиона поднялась. — Дай мне её, — прохрипела она, нависнув над мальчиком. Он испуганно прижал конфету к груди. — Нет! — пискнул он, отступая назад и засовывая руку за спину. — Моя! Это «нет» срезало последние остатки контроля. «Он не отдаёт. Он не понимает. Он должен отдать!». Её рука метнулась, чтобы вырвать заветный кусочек сахара и магии. Пальцы впились в его тонкое запястье. Мальчик взвизгнул от боли. И в этот самый момент, когда кухня замерла в ожидании чего-то непонятного, раздался бархатный насмешливый смех. — Ну и ну, — произнёс Фред, небрежно облокотившись о дверной косяк. На его лице играла ухмылка. Он оглядел комнату: перепуганные дети, сжавшаяся фигурка мальчика, застывшая в агрессивной позе Гермионе. — Что, Грейнджер, решила у ребёнка конфетку отобрать? Как некрасиво! Гермиона отступила на шаг. Стыд залил её лицо. Фред, однако, не стал развивать тему. Он подошёл к мальчику и присел перед ним на корточки. — Хочешь фокус? — спросил он, и в его голосе была такая заразительная весёлость, что даже напуганные дети невольно притихли. — Сыграем? Если я выиграю — получу твою конфетку. Если проиграю… э-э-э… ты получишь… моё безграничное уважение и почтение. Мальчик, заворожённый его улыбкой, неуверенно кивнул. Фред взял у него из руки леденец. Он сжал его в кулаке, сделал несколько быстрых, почти невидимых движений, перекинул из руки в руку и наконец выставил вперёд два сжатых кулака. — Ну-с, юный джентльмен. Где твоё сокровище? Мальчик ткнул пальцем в левую руку. Фред с торжеством раскрыл её — пусто. Затем раскрыл правую — и там, на ладони, лежал тот самый леденец. — Не расстраивайся, — Фред добродушно потрепал мальчика по белобрысой голове. — Против моих чар не устоял бы и сам Дамблдор. Затем он медленно поднялся и повернулся к Гермионе. Его улыбка стала шире, но в ней не осталось и следа веселья. Она была хищной. — А теперь, — обратился он ко всем детям, — давайте поиграем с этой… бешеной тётенькой. Что скажете? Дети, уже опьянённые харизмой Фреда, радостно загалдели. Гермиона стояла в оцепенении, чувствуя, как шесть пар глаз впиваются в неё. Фред же перекатывал между пальцами её желанное сокровище. И смотрел на неё так… будто видел насквозь. Видел всю её грязь, весь её голод и каждую трещину на её душе. Видел то тёмное желание вцепиться в глотку мальчику, лишь бы смыть с себя клеймо грязнокровки. Гермиона сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она подошла так близко, что смогла разглядеть узор веснушек на его лице. Фред наклонился, и его губы почти коснулись её мочки уха. Низким, интимным шёпотом, предназначенным только для неё: — Хочешь, да? — дыхание обожгло кожу. — Вся изводишься, глядя на этот кусочек сахара. Я вижу, как ты дрожишь. Гермиона глухо заворчала. Ногти впились в ладони. Её тело было натянутой струной, гудящей от невыносимого желания и унижения. — Сосредоточься, да Винчи, — скомандовал он громко, вновь сжимая леденец в кулаке. Его ладони двигались с гипнотической грацией, создавая иллюзию, мелькая перед её затуманенным взором. Она пыталась следить, уловить обман, но это было бесполезно. Его пальцы были быстрее её помутневшего сознания. — Ну же, выбирай, — он выставил кулаки, а ухмылка стала вызывающе широкой. — Где твоё счастье? Она ткнула пальцем в его правую руку. Фред медленно, растягивая момент, разжал пальцы. Пусто. Прекрасный фиолетовый леденец был в левой руке! Триумф вспыхнул в его глазах. Он переиграл её. Не отрывая взгляда от лица волшебницы, он поднёс конфету к губам. Влажный и розовый кончик языка скользнул по нижней губе, прежде чем он положил леденец себе на язык. Ярко-фиолетовый шарик контрастировал с нежной тканью, и он прижал его к нёбу, слегка приоткрыв рот, будто предлагая ей разделить этот момент. Из горла Гермионы вырвался стон — звук отчаяния и ненужного сейчас возбуждения. Фред проглотил Скверну, притворно смакуя. — Завтра, Грейнджер, если понадобится… — в его хитрой ухмылке была сталь. — Я лично притащу тебя за шкирку к Джорджу. Чао! Уизли, махнув рукой детям, стал насвистывать какую-то беспечную мелодию и вышел с кухни.

***

Гермиона стянула с себя свитер и принялась яростно разматывать бинты, стягивающие её живот. Если прямой путь к Скверне для неё закрыт, она найдёт обходной. Самый отчаянный. К её несчастью, целебная мазь сделала своё дело слишком хорошо. След от осколка почти затянулся, оставив едва заметный шрам. Невыносимо. Гермиона схватила своё любимое перо для письма. А это уже дорогой подарок от Грюма на шестнадцатилетие и её официальное вступление в Орден Феникса. Перо с адамантовой сталью, улучшенное магией — вскрывает кожу за секунду. Холодный металл приятно отдавал в ладони. Она воткнула остриё в зажившую плоть живота и провела вниз. Острая боль пронзила её. Волшебница зашипела. Тёплая кровь тут же хлынула ручьём, заливая пальцы, капая на пол. «Чем больше, тем лучше», — кружилось в голове её правило. Она обмакнула пальцы в тёмно-алую жидкость. Нужно было попробовать. Убедиться, что её кровь наконец-то очистилась, что она стала лиловой, слилась со Скверной. Она всегда это делала. И всегда — лишь горький привкус железа и разочарования. Гермиона засунула окровавленный палец в рот. Ни намёка на сладость Скверны. Только горечь. Она сплюнула на пол, оставляя кровавое пятно и прижимая ладонь к сочащейся ране. Пошарила на полках в поисках баночки с мазью от Невилла. Нельзя было являться завтра к близнецам… в таком виде. Лишние вопросы. А ещё… Чарли. Он сказал, что зайдёт к ней вечером. При одной этой мысли по щекам разлился жар, а внизу живота заныла тёплая пульсация. Возбуждение, которое и так было в ней после того, как Фред над ней поиздевался, вспыхнуло с новой силой. Чтобы подавить его, она схватила палочку, стиснув её в окровавленной руке: — Акцио, камень. Нужно было доделать маховик времени. Нужно было порадовать Орден. Нужно было сделать хоть что-то, что на мгновение заглушило бы рёв демона внутри, который хотел Чарли.

***

Гермиона оторвалась от работы, когда за окном уже давно стояла глубокая ночь. Маховик времени был почти готов, металлические детали отливали медным блеском в свете единственной свечи. Она чувствовала изнеможение каждой клеткой, но вместе с ним лихорадочное возбуждение. Она приняла душ, смывая с себя запах металла, пота и крови, и переоделась в то, в чём была с самого утра. На столе её ждал ужин, оставленный Одеттой — варёный картофель и скромный кусочек курицы. Едва она проглотила последний кусок, как в дверь вежливо постучали. Сердце пропустило удар. Она знала, кто это. Открыв дверь, девушка увидела Чарли на пороге. Он стоял, нервно проводя рукой по своим волосам. — Извини, что поздно. Выводок шведского тупорылого дракона… — начал он. — Пожиратели наколдовали какую-то дрянь, и у этих малышей теперь чёрный, а не голубой окрас. Пришлось… — К чёрту драконов, Чарли! — вырвалось у неё, прежде чем он успел договорить. Она не могла терпеть больше ни секунды. Ни слова, ни объяснения, ни этот мир за стенами её комнаты. Всё, что она хотела, — это он. Сейчас. Гермиона резко шагнула вперёд, схватила его за воротник куртки и впилась в его губы. Поцелуй был полным всего: голода и ярости, что копились в ней целый день. В нём была горечь её крови, эхо насмешки Фреда и тлеющее возбуждение от его обещания прийти. Чарли на мгновение застыл от неожиданности, но затем его руки нашли её талию, притягивая её ближе, отвечая с той же дикой интенсивностью. Он разорвал поцелуй, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. — Гермиона… — Я хочу тебя, Чарли… Уже так давно… Чарли не ответил словами. Его ответом был новый поцелуй — более медленный, но не менее жаркий. Его губы скользнули с губ на подбородок, оставляя горячий след, а затем опустились ниже, на шею. Гермиона запрокинула голову, издав тихий прерывистый звук, и её руки впились в мужские плечи. Она обвила его мускулистый бок ногой, выгибаясь навстречу его губам, подставляя ему больше кожи, больше себя. Он понял её безмолвную мольбу. Его поцелуи, теперь более влажные, с лёгкими укусами, опустились на её хрупкие ключицы. Его губы обжигали, разжигая в ней пламя, которое всё сильнее разгоралось внизу живота. Затем он прислонил её к прохладной стене, и это ощущение — твёрдая поверхность за спиной и его горячее тело спереди — заставило её задохнуться. Не прерывая дорожки своих поцелуев, он скользнул ладонью вверх по животу и сжал небольшую грудь волшебницы поверх тонкой ткани топа. Сжал нежно, но властно, большим пальцем проводя по уже набухшему, твёрдому соску. Из её горла вырвался низкий стон. Быть в руках укротителя драконов — это было воплощением всех её самых потаённых, самых стыдных фантазий. С самого начала её детской, почти благоговейной влюблённости в этого рыжеволосого великана. Она вцепилась пальцами в его густые, непослушные волосы, когда он одной рукой стянул с неё топ. Лифчика под ним не было — её истощённое, худое тело давно перестало нуждаться в этой пародии на женственность. Но сейчас, под его горящим взглядом, она не чувствовала ни стыда, ни неловкости. Только жгучую, всепоглощающую потребность. Чарли замер на мгновение. Его карие глаза стали тёмными, почти чёрными от желания. Затем он опустил голову, и его губы сомкнулись на одном из её бледно-розовых сосков. Сначала это был просто тёплый поцелуй. Потом его язык обвил тугой бугорок, лаская и дразня, заставляя её бедра непроизвольно дёрнуться. А потом… потом он стал всасывать. Глубоко и с таким сосредоточенным вниманием, что её сознание начало плавиться. Каждое движение его языка, каждое лёгкое прикосновение зубов посылало по её телу электрические разряды, сходящиеся в один пульсирующий, ненасытный комок желания между ног. Она могла только стонать, прижимая его ближе, боясь, что он остановится. — Ещё, Чарли… Хочу больше. Хочу больше тебя. В своих снах и фантазиях она делала с ним всё, что хотела. Это сводило её с ума. Она звала его, когда Скверна застила сознание фиолетовой пеленой. Звала его в ночи, ворочаясь на промокшей от пота подушке. Звала его днём и утром, прикусывая губу, чтобы не произнести его имя вслух. Звала, когда никто не слышал, кричала его имя в глухом лесу недалеко от Норы, пока голос не садился от напряжения. Она хотела, чтобы он пришёл. Спас. Он же спасает драконов — этих огнедышащих чудовищ. Так почему не может спасти её, эту жалкую, потерянную сиротку? О да, для него она будет жалкой, скулящей девочкой, лишь бы он только и смотрел на неё с той самой тревогой в глазах. Переживал. Гладил по голове. Трепал по волосам. Учил читать заново. О да. Целовал её только так, как целует сейчас. — Чарли… — заскулила она снова, уже почти плача от желания, и плотнее прижалась к отчётливому бугорку его напряжённого члена. Он, не разрывая с ней контакта, стянул с себя футболку, обнажив торс, покрытый веснушками и рельефными мышцами, которые она так часто видела в своих грёзах. Затем его руки скользнули к её бёдрам, и он сбросил с неё длинную юбку. Она осталась лишь в простых хлопковых трусиках, влажных от её возбуждения. Его ладонь легла на лобок и начала поглаживать её промежность прямо через тонкую ткань с таким знанием дела, что у неё перехватило дыхание. Она хранила себя только для него. Сколько бы парней ни смотрели на неё с интересом, ни предлагали «поразвлечься» в тёмном углу. Даже Рон пытался как-то — и тут же получил по шее от Невилла. Она хранила себя. Только для Чарли. Для него. Для его широких, сильных рук, покрытых шрамами от драконьих когтей. Для его тела, которым она тайно восхищалась, пока он тренировался с Грюмом во дворе, а она притворялась, что читает книжки рядом с Невиллом. Рядом вечно крутились близнецы, Рон, Гарри с Джинни на мётлах — все они перекрывали ей обзор на этого единственного мужчину. Её подростковое сердечко не выдерживало. Приходилось запираться в какой-нибудь комнатушке и трогать себя, вспоминая, как капли пота стекали по его торсу на залитой солнцем лужайке… — Ах! — непроизвольный крик вырвался из её рта, когда Чарли сильнее надавил большим пальцем прямо на её пульсирующий клитор. Чарли, Чарли, Чарли… Имя пульсировало в её висках в такт яростному стуку сердца. Интересно, если бы он узнал её настоящую, он бы сейчас так отчаянно старался довести её до пика? Если бы он узнал её настоящую, он бы целовал её? Любил бы её? Любит ли он её? Да, он это сказал… Но чей-то навязчивый шёпот в голове стал нарастать: «Не любит. Не любит. Не любит». Гермиона вонзилась ногтями в его мускулистое плечо и начала двигать бёдрами навстречу его руке. Он уже снял с неё трусики, и его палец вошёл в неё. — Ты любишь меня? — спросила она сквозь прерывистое, похожее на мычание дыхание. — Что? — он приостановился, его взгляд был затуманен страстью. — Любишь меня, Чарли? — повторила она. — Да, да… люблю, — прошептал он, снова целуя её в губы, одновременно усиливая движения пальца внутри неё. Гермиона откинула голову назад, упираясь затылком в стену. «Любит, идиотка», — яростно прошипела она в ответ надоедливому шёпоту. «А ты?» — тут же продолжил голос. — А ты? — вдруг произнёс Чарли. — Любишь? Ты любишь меня? Волшебник ускорил движения пальца, и по комнате разнеслись хлюпающие звуки, от которых горели её щёки. Она была полностью мокрой, готовая, открытая. — Я? Д-да! — выкрикнула Гермиона, её тело выгнулось от удовольствия. Чарли вновь припал к её губам, заглушая её стоны своим поцелуем. О, она его любила, конечно. Возможно. Наверное. Очень сильно. Может быть. Только вот… он нужен был ей больше, чем она хотела его. Конечно, она хотела его. «Хочешь, да?» — в памяти возник насмешливый голос Фреда и его слова про фиолетовый леденец. Да, она хотела Чарли точно так же, как и Скверну. С тем же голодом. — Хочешь, да? — повторила она вслух, но Чарли её не услышал — он был слишком поглощён её телом, тем, как довести её до края. Хочешь, да? Голос Фреда в ушах. Стон Чарли на губах. — Да, хочу! — вскрикнула Гермиона и впилась в губы Чарли с новой силой. Конечно, она хотела его. Хотела его доброту. Хотела его тепло. Хотела его уют. Хотела его фамилию. Хотела его семью. Хотела… Хотела его кровь. Хотела почувствовать на своём языке его неразбавленную, волшебную, чистую кровь. Кровь, не осквернённую даже намёком на Скверну. Кровь, которой у неё никогда не было и не будет. Гермиона прикусила его нижнюю губу. Сначала осторожно, потом — чуть сильнее, пока не почувствовала знакомый металлический привкус. О нет… он был сладким. Не от Скверны. Этот Уизли никогда не пробовал Скверну. Он был чист. Чарли, Чарли, Чарли… Его имя давно стало адской молитвой. Если бы он знал, какая тварь прижалась к нему в этот миг, он бы отшатнулся в ужасе. Но он не знал. И его неведение было слаще любого леденца. Мысли уже не принадлежали ей. Они метались между его стонами и навязчивым образом — алой струйкой, стекающей по его шее. Она представляла, как её язык слизывает эти капли с его солёной кожи. Как её зубы впиваются в пульсирующую вену на его шее. Как тёплая, густая жидкость заполняет её рот, горло, желудок… «Ещё», — требовал внутренний голос, и она впивалась сильнее, глубже, её тело содрогалось не от оргазма, а от жажды. Она хотела не просто глоток. Она хотела всё. Каждую каплю, что бежала по его жилам. Она хотела открыть его, как книгу, и выпить каждую строку. Она хотела, чтобы его кровь заменила её собственную, смыла грязь её происхождения, сделала её чистой, настоящей, достойной. Не забирать леденцы у детей, а забрать… чью-то жизнь. Жизнь милого, доброго Чарли. Только его. Он был самый непорочный из всех них. Самый… самый хороший. Гермиона почувствовала, как во рту становится больше крови. Самый… чистый. Самый чистый. САМЫЙ ЧИСТЫЙ. — Гермиона! — Чарли резко оттолкнул её от себя, его лицо исказилось от шока и боли. Он прижал ладонь к своей разорванной, кровоточащей губе. — Ты чего творишь! — Я… я… прости… — Гермиона беспомощно прикрылась руками, пытаясь отогнать наваждение, стыдливо отводя взгляд. — Ты под Скверной, да? — его взгляд стал жёстким, в нём читалось разочарование и отвращение. Не дожидаясь ответа, Уизли накинул свою куртку и вышел за дверь, хлопнув ею с такой силой, что задрожали стены. Гермиона, дрожа, забралась под одеяло, прижимая к себе колени. Уже второй раз Чарли не заметил. Только на этот раз то, что под Скверной она не была. Тьма в ней ликовала. А в голове — тот самый голос из детства: — Хочешь, да? Она сжала веки, пытаясь стереть из памяти вкус — этот чистый вкус его крови. Она провела языком по губам, ловя последние, исчезающие следы. — Хочешь, да? — повторил голос. Она хотела. Боже, как она хотела. Не его любви, не его ласки, не его обещаний. Она хотела той самой крови, что текла по его жилам. Хотела, чтобы она стала её частью, чтобы очистила её изнутри, чтобы сожгла всю грязь, что копилась годами. Она не хотела, чтобы он её спас. — Да, — прошептала она в тишину комнаты. — Хочу.