Безумцы

«Магический мир претерпел кардинальные изменения. Сотни лет волшебники пренебрегали своим предназначением, предавали кровь, связывая себя с маглами. И магия начала вымирать. Волшебство, словно песок, просачиваясь сквозь пальцы, исчезало. Страшный приговор «сквиб» обрушивался на каждую третью семью, решившую продолжить свой род, а священные двадцать восемь сократились до шестнадцати.

Том Реддл, новый министр магии, провел черту, разделяя свет и тьму, добро и зло, порядок и хаос, чистоту и грязь. Его реформы были категоричны и рубили с плеча, однако ему удалось построить новый мир, названный «Аркадией». Здесь процветала жизнь, счастливая и беспечная, магия восстанавливалась, открывая новые границы.

Но вскоре Пожирателям смерти — избранным приближенным Реддла, блюстителям порядка и правосудия, начал противостоять Орден Феникса — предатели крови, грязнокровки и террористы, которые так и не смогли смириться со своей участью. Они не хотели существовать в своем нижнем мире, пытаясь урвать лакомый кусок, который не заслуживали. Так началась Великая магическая война — противостояние праведного света и тьмы, утонувшей в скверне». Зин

— Безумцы… — выдохнула Гермиона. Её пальцы сжимали перо. Остриё неспешно распарывало старые шрамы на предплечье, вскрывая зажившую кожу там, где было выведено слово «Грязнокровка». Глубоко. Она хотела достать до самой кости. Тёмно-алые струйки медленно сползали по бледной коже, падая на испещрённые рунами свитки. Каждая капля оставляла после себя узор на пожелтевшем пергаменте — странный симбиоз крови и чернил, боли и знания. Час назад она осушила крошечный флакон с мерцающей фиолетовой жидкостью Джорджа Уизли. «Скверна» — так он называл своё творение. Она обжигала горло, а потом… Потом мир взрывался. Мысли текли с нечеловеческой скоростью. Тени на стенах оживали и шептали забытые заклинания. Выносливость? Да, она могла не спать сутками. Но главное — руны. Древние символы в потрёпанном учебнике по тёмной магии, предназначенном для избранных студентов Хогвартса, теперь пульсировали у неё перед глазами, складываясь в узор, который никто до неё не видел. Идеальная смертоносная комбинация. Боевое заклинание невероятной силы, которое могло переломить ход войны. Но цена… цена была в крови. Чистой крови. Руны должны были быть нанесены на тело чистокровного волшебника, вживлены в плоть и душу. Превратить его в живой артефакт, практически крестраж. Защита и оружие в одном лице. А она… Гермиона подняла окровавленную руку, разглядывая её в тусклом свете. Её кровь. Кровь, которую в этом мире называли не иначе как «грязная». Кровь, которая делала её чужой в обоих мирах. Остриё пера вошло ещё глубже, и Гермиона издала сдавленный стон — не от боли, а от сладкого восторга. Скверна пела в её венах, превращая агонию в экстаз, а кровь — в чернила для её безумных открытий. Она смотрела, как алая струйка извивается по её коже, как живой ручей, и её губы растянулись в гримасе, нечто среднее между улыбкой и оскалом. Грязная кровь. Слова стучали в голове, ускоряемые наркотическим огнём. Они не были просто оскорблением. Они были диагнозом. Проклятием. Её кровь была не чистой, не благословенной древней магией предков. Она была… разбавленной. Смешанной. И именно это делало её ущербной. Тёмная магия… она не была для неё просто инструментом. Это была навязчивая идея, голод, пожирающий её изнутри. Пока Орден боролся за выживание, прячась в тенях, она рылась в самых запретных уголках знаний, которые они собирали. Она искала не просто силу, чтобы противостоять Пожирателям. Она искала истину. Тот фундаментальный закон, ту изначальную силу, на которой всё держалось. И она всё больше убеждалась, что эта сила рождалась не в свете, а во тьме. Не в порядке, а в хаосе. Не в чистоте, а в… скверне. Её взгляд упал на свиток, где её кровь смешалась с чернилами, образуя новый, кошмарный узор. — Безумцы… — прошептала она снова. Да-да. Все они были безумцами. Весь этот проклятый Орден Феникса. У каждого из них текла в жилах та самая кровь, которую она так отчаянно хотела — хоть каплю, хоть намёк на чистоту. Чистокровные, полукровки… и она. Единственная маглорождённая в этом цирке сумасшедших. Её родители… Но нет, не сейчас. Не о них. Гермиона помнила, как попала в приют к Молли и Артуру. Маленькая, десятилетняя тень, бредущая по лондонским переулкам, где воняло дешёвым алкоголем, потом и чем-то ещё, чего её детский ум тогда не понимал. Бездомные, наркоманы, проститутки… А потом — Косой переулок. И там мрака оказалось ещё больше. Грязи — тоже. Если бы не странная женщина, как позже выяснилось, Сивилла Трелони, её бы, несомненно, забрали. Забрали бы в «Сладкие грёзы». «Сладкие грёзы»… Бордель мадам Розмерты. Место, где девочек растили, чтобы потом продать элитам аристократии, когда те станут «более-менее похожи на девушек». Хотя там предпочитали разных… Особенно девочек. Маленьких. Податливых. И судьба бы была у неё как у Лаванды Браун — стать глупой, пустой куклой, развлекающей Пожирателей Смерти. Или ещё хуже — попасть в зависимость к кому-то вроде Рональда Уизли, который был одержим этим местом и его уродливой красотой. Но Трелони, бормоча что-то о «мраке и мерцающих цепях», отвела её в Нору. Молли и Артур приняли её в приют, поселили в тесной комнатушке с другими девочками. Никто — ни среди мальчиков, ни среди девочек — не был маглорождённым. Никто, кроме неё. Том Реддл истреблял таких, как она, методично и безжалостно. Посылал своих верных псов — и они убивали. Убивали. Убивали. Очищали свой новый прекрасный мир от скверны. От её скверны. Если бы не Невилл, она, вероятно, окончательно бы сгинула в тени своего одиночества. Они нашли друг друга — два тихих, неуклюжих изгоя в этом убежище. Да, был ещё Гарри, но ему была уготована другая дорога, миссия важнее простой борьбы за выживание и признание. Он — Избранный. Его путь был иным. А их с Невиллом путь сложился из шелеста страниц и пыли фолиантов старше их самих. Они ходили хвостом за мадам Помфри, когда та от них не отмахивалась, впитывая обрывки знаний о целебных травах и сложных зельях. А потом были тренировки. Как и всех детей приюта, их муштровал Грюм — суровый, молчаливый волшебник с лицом, изборождённым шрамами. — Заклинание за заклинанием, Грейнджер! Точнее, Лонгботтом! — гремел его голос в тренировочном зале. — Это не экзамены. Это — выживание. В один из таких дней в её сознании вспыхнула навязчивая мечта. Мечта о Хогвартсе. Не о чистокровном оплоте Реддла, а о том, каким он мог бы быть: башни, полные знаний; библиотеки, где хранятся ответы на любой вопрос; сила, даруемая не предками, а разумом. Именно за эту её «умную» одержимость, за то, что она слишком часто утыкалась носом в книгу, близнецы Уизли— двое из целой оравы родных детей Молли и Артура, неугомонные мастера прозвищ — нарекли её «да Винчи». Откуда эти выросшие в подполье волшебники знали о магловском гении, для Гермионы так и осталось загадкой. Но прозвище прилипло, став одновременно и насмешкой, и признанием её странной натуры. Она читала. Читала до тех пор, пока буквы не начинали плясать у неё перед глазами. Она учила. Учила до тех пор, пока заклинания не начинали звучать в её кошмарах, а руны отпечатывались на внутренней стороне век. Годы упорного, яростного поглощения знаний до кровавых заусенцев на пальцах, пока ей не стукнуло шестнадцать. Её выделили. Выдернули из серой массы сирот и торжественно впихнули в ряды Ордена Феникса. Почёт. Яркая ленточка на грязной шее дворняги — позолоченный ошейник, звенящий пустотой. Наконец-то она стала важной. Те самые девчонки, что когда-то задирали её, оставляя синяки и ссадины на её слишком умном теле, чьи плевки и смех преследовали её в коридорах приюта… Они так и остались там. Драят щётками скрипучие полы, моют горы посуды, меняют пелёнки и простыни новоприбывших сирот, нюхают гниль раненых. Их жизни превратились в бесконечный круг грязной тряпки и мыльной пены. А она… Она была важной. Гермиона Грейнджер была значимой. Только значимость эта — фальшь. Клетка, где прутья блестят, а внутри пахнет плесенью. Потому что на деле… На деле она всё равно не преуспевала. Все её заклинания ложились чуть криво. Её магия была чуть медленнее, чуть тусклее, чуть ущербнее. Проклятая кровь. Она чувствовала это каждой клеткой. В её жилах текло не море магии, а сточная канава: мутная, вонючая, с радужной плёнкой на поверхности. Настоящей силы, той самой, первозданной, что дремала в чистой крови, — её было мало. Слишком мало. Магловская примесь разбавляла каждую искру, каждую вспышку, превращая мощь в бледную пародию. Снаружи — важная. А внутри — всё та же голодная, чумазая девчонка из переулка, которая лишь притворяется волшебницей. И вот, три года назад, близнецы Уизли — эти безумцы, мать их! — создали Скверну. Джордж подсадил на неё всех. Весь этот гнилой мир. Нижний мир — их подполье, их Орден. И высший мир — ту самую Аркадию, с её напыщенными аристократами. Все они употребляли. И, о чудо, все получали от неё что-то нереальное. Она усиливала магическую кровь, разжигала её, как Адский огонь. Она приковывала к себе, обвивала горло шёлковой удавкой, заставляла тело и душу скулить: ещё. И ещё. И ещё. У Ордена было противоядие. У Пожирателей, у самого министра Тома Реддла, — нет. Новая элита горела в фиолетовом огне, и это должно было стать их преимуществом. Но Гермиона… Гермиона не хотела противоядия. Она тоже подсела. С жадностью заглотнула этот дар. И что же она получила? Выносливость. И… на этом всё. Только выносливость. Никаких вейловских сил, никакого обращения в оборотня по желанию, никакой неимоверной мощи, превосходящей разум. Просто… просто способность читать днями. Неделями напролёт. И забываться. Как дешёвая сигарета. Как глоток выпивки из грязного стакана. На этом всё. Опять. Снова и снова её предавала её же кровь. Её грязная, ни на что не годная кровь. Её нельзя было улучшить даже этой гениальной Скверной. Она опять оказалась на обочине. Недостаточно хороша. Недостаточно чиста. И вот. Раз за разом она пила эту жижу. Нюхала этот фиолетовый рай, втягивая его так глубоко, что казалось, он прожжёт ей лёгкие. Но кайфа — настоящего, волшебного, того, что переворачивает мир с ног на голову, — она не получала. Никогда. И поэтому ей нужно было больше. Больше этой Скверны. Больше, чем кому бы то ни было. Достаточно, чтобы вены светились лиловым, чтобы взгляд стал таким же фиолетовым, как у Трелони, которая прочно сидела на игле и теперь выдавала не бред, а реальные, леденящие душу предсказания. Ей нужно было больше, чтобы её кровь перестала шипеть и пениться на языке. Чтобы Гермиона Грейнджер, наконец, стала чистокровной. Чтобы она могла взять обсидиановое лезвие и вырезать на всей своей коже, на каждом сантиметре своего тела эти руны. Руны тёмной магии, что она нашла. Чтобы влить в себя древнюю, запретную мощь и стать тем самым оружием. Единственным и значимым оружием Ордена Феникса. Чтобы затмить всех: Джинни с её Адским Огнём, что рвётся из пальцев; Джорджа с его блестящим, но, в сущности, обычным умом; самого Дамблдора с его ветхой мудростью; Избранного с его навязанной славой; Тома Реддла с его культом крови и силы. — Безумцы… — шептала Гермиона, слизывая свою кровь с разодранного предплечья и чувствуя на языке вкус горечи. — Все они безумцы. Она сглотнула, и по горлу прошла судорожная волна — её тело отвергало само себя. Но она всё равно вытянула губы в улыбку, обнажив зубы с алым налётом. И самый большой безумец из всех — это она сама, сидящая в комнате с пустой склянкой в руке. И кровь внутри шипит, киснет, чернеет, и она ненавидит себя за это. За то, что вообще живёт.