Неблагополучное

Двадцать с хреном этажей пешком и без передышки за чужим задыхающимся смехом, собственной широкой улыбкой и подкашивающимися ногами. Обсидиан перепрыгивает через три ступени, на поворотах подошва кросовок скользит по гладкой грязной плитке лестничных клеток. У него ещё этажа три назад окончательно сбилось дыхание, ладони в кровь сцарапаны о гнутые острые прутья ограждения, и улыбка от уха до уха, очень заметная даже через балаклаву и выглядящая, наверно, невероя-ятно глупо (как же плевать) На кроссовках шнурки зелёные, сплетённые Ники из найденой в чулане пряжи, когда Обсидиан – Душ долго смеялся и переспрашивал, как так можно было – потерял свои в том бомбе под фабрикой. У кросовок подошва уже как полгода на клее-пистолете держится, с ними надо бы осторожно. Штаны на коленях расплываются кровавыми пятнами – чёрт бы побрал щебёнку. Обсидиан останавливается перевести дух, кончиками пальцев аккуратно-почти-невесомо проводит по стене, и с неё осколочками осыпается грязно-зелёного цвета краска. Душ нагоняет, врезается ему в плечо. Улыбается ярко-ярко-почти-светится, смеётся хрипло, и этот смех вообще очень сложно назвать смехом, звук такой, будто задыхается – дыхалки на большее не хватает. У Душа в волосах гнилые листья, он лезущую в глазаротнос куда только возможно длинючую чёлку прочёсывает между пальцев (ушастая повязка болтается никто не помнит почему у Обсидиана на предплечье) крошит их, листья оседают на голове обломками-обрывками-пылью, это потом обязательно заметит Ники, будет их своей девчачей расчёской с частыми зубьями вычёсывать. Душ мячиком отскакивает, несётся вверх, часто-часто ногами по ступеням перебирая, оборачивается на каждые несколько шаков – чего это остановился? догоняй давай! У Обсидиана чуть кольцо с пальца не слетает. Душу серёжка-глаз на длинной тонкой цепочке острыми ресницами шею царапает. Душ всегда на один пролёт выше его, перевешивается через перила, почти-почти падает, пищит то ли от страха, то ли от заполошной громкойсвистящейозорной радости, Обсидиан ему всякие гадости неприличные руками показывает и снова догонять рыпается, гнётся от боли в боку – до слезящихся глаз и прорывающегося сквозь смех хныкания. Голова не соображает совершенно, он сейчас либо взорвётся, либо умрёт, либо вознесётся, может, всё разом. На последнем этаже всем телом на Душа наваливается, тот пытается его удержать, спиной больнонеудобно давится о металлическую лестницу на чердак. Душ успел уже немного отдышаться, говорит почти вразумительно (только у Обсидиана всё равно мозги не варят, чтоб хоть что-то понимать) вдруг замолкает, опять смеётся, большим пальцем по щеке утешающе гладит. Обсидиан чужие пальцы переберает, нащупывает кольцо – тонкое, с ржавой и покоцаной бабочкойстрекозойиличтоэто – точно такое же, как у него самого. У них кольца и самые-самые красивые, что нашлись, булавки с глазами цветов друг друга. Половина общей одежды и чёрный лак на ногтях. Обсидиан от Душа отлипает, только чтобы не расплыться прямо здесь счастливой лужицой, задирает голову – висит ли на люке замок? Ему щелбан в затылок прилетает, трёт с несерьёзно-обиженой моськой место даже не там, а просто где-то рядом, и Душ пищит-смеётся, повисает на локте и пальцы переплетает. Дёргает за капюшон зипки. У Душа улыбка несуразная, клыки торчат, губы тонкие и даже на вид сухие, а взгляд вечнохитрый. С тонких(с выступающими костями) запястьях слетают браслеты с крупными бусинами-розовымиглазами, он их накручивает дважды, перекрывая кровоток. Поверх повседневных рубашки и светера странная полосатая на рукавах зипка Обсидиана (ну как, наверно она уже Душу окончательно перешла). Только люк открывают, с него грязьземля мусор, всё чего там быть по идее не должно сыпется. Обсидиану в капюшон бетонный осколок летит – он не замечает. На крыше ветер свистит, лужи в провалинах и холоднохолоднохолодно как везде на улице только ещё хуже, потому что уже давно надо было куртки с дальних полок тащить, а это ну совсем как-то неприкольно, вот заболеют оба тогда только об этом подумают. Груда матрасов и тряпья в углу (откуда столько?) воняет гнилью. Душ смеётся – это там труп птицы зарыт или бомжа? На самый край становиться страшно, как будто их может сдуть вниз ветром, Обсидиан сам не замечает, как говорит это вслух, и Душ ржет ещё громче, носом тычется без разбора ему в плечо и ухо, отросшими ногтями царапает клочок кожи на шее между балаклавой и воротом одежды. Они правда чуть не падают, отступают, потом лезут на край опять, смех мешается с адреналином, бьёт в голову вместе с шумящим в ушах сердцебиением, а в глазах темнеет и они всем телом дрожат от холода, уже будто одним сросшемся переплетёнными пальцами и прижатыми друг другу ладонями. Обсидиан всё прокручивает и прокручивает на чужом пальце кольцоспокоцанойбабочкойстрекозой (почти так же завороженно теребил на рукаве толстовки чужую булавку ночью после первого поцелуя) Под ногами прыгающий разваливающийся трамвай, Обсидиан фантомно слышит его треск и скрежет, хотя до двадцатогосхреном этажа он точно не дотягивает. В горизонт тащутся дома, здесь, поближе, тонущие в гнилойотвратительнойкоричневой листве, справа – вообще без деревьев между ними. Тут, поближе, он когда-то жил, и он очень рад, что дом общины не теряется в этом болотном месиве, а штыком девятиэтажным в далеке стоит. Душ щекой к его прижимается, чтоб точнее пальцем указать на дом Веника – он оказывается знает, где он находится. Может, единственный знает. Веник не обрадуется, когда окажется, что Душ кому-либо рассказывал. Обсидиан указывает куда-то-там-в-случайную-сторону, говорит, в той канаве жил несколько лет назад. Шутка выходит отвратительнонесмешная, но от этого они ржут только громче. Это самое-самое высокое здание не только в этом городке, но и в трех соседних, возле него ещё два штыка торчат, но в тех всего по шестнадцать этажей. Отсюда всевсе видно, и от этого намного круче, чем если б вокруг были такие же высотки – Обсидиан никогда не был в местах, где много высоток, он ваще не в каких местах не был, но уверен в этом почему-то больше, чем в своём существовании. У Душа вишнёвый скандик трещиттарахтит в кармане зипки, а ещё каштаны – «Они же первые в этом году! Я прошлогодние, вон, понаходил, повыбрасывал, нужно их заменить!» – чьи-то вусмерть запутанные наушники и многомного конфетных обёрток. Душ шипитскалится недовольно в чёртый экран звонящего телевона "Звонит – звонит, а экран блять не горит. Совсем подох" Обсидиан тыкает, через плечо чужое заглядывая, авось вызов примется – и это работает. Телефон и правда скоро просто перестанет включаться, ещё месяц назад, вон, слетел мессенджер, теперь до Душа только звонить-то и можно. Веник в трубку что-то спрашивает, что-то "где вы щас?" и как-то "к больнице подите?" Душ кривляется, намеренно что-то тупое уточняет, чтоб позлить (у него в такие моменты голос меняется, в нём прям стервозность какая-то проскакивает, только Душ сам этого не замечает) Обсидиан ногтями обводит старые царапки на защитной пленке, подбородком тычется Душу куда-товозлеуха, ноги свешивает с крыши и сидит-болтает, пятками бьётся о бетон, отшкорябывает какбудтоспециально клееную подошву. Потом тоже что-то в трубку плетёт, такое невразумительно-тупое, что Веник по ту сторону вдруг смехом заливается. У Веника на самом деле оченьочень прикольный смех, прям мелодичный такой, только услышать его можно ой как нечасто. Это прям настроение поднимает, и Обсидиан уже сам, первый, тянется бежать к больнице двадцать с хреном этажей, перепрыгивая через три ступени, ради смеха, компании друзей, ждущих их там и собственной широкой улыбки.