Неблагополучное

Здание забором не огороженно. Ни нормальным, прутьевым, ни шифертым каким-нибудь. Идёшь по улочке, идёшь, вокруг двухэтажечки, (разваливающиеся, да, но жилые хотя бы), и стеной впереди вырастает семиэтажная недостроенная больница. Два корпуса, совершенно одинаковых, один из которых облазили уже вдоль и поперёк, разрисовали поверх старых рисунков раза три. Он остаётся в приемлемом состоянии, только потому что больница была заброшена ещё при стройке, и хабарщикам сюда лезть незачем. По большей части, так Веник говорил, в непригодное состояние места приводят хабарщики. В первый корпус они сейчас и направляются. Во второй ходят заметно реже. Там главный ход завален, от чего забраться внутрь можно только через подвал. Мало кто под землю полезет, особенно из любителей, пришедших чисто в прятки поиграть. По крайней мере, Обсидиану так кажется. Как любитель, он имеет право за всех таких же говорить. Находится он здесь по случайности или по приколу, Обсидиан пока не понял. Веник сегодня опять в общине ночевал, пришёл под ночь самую, как будто бы второпях, и спать лёг сразу же. С утра предложил Обсидиану пойти с ним и с его друзьями. Обсидиану отказываться не к чему, у него планов, чем заняться, последние два месяца не существует, сколько он уже без подработки лазит. Из ребят здешних он знает Веника, Клеша и Молвина. Клеш в общину переночевать заглядывает в случайный день, по какой-то собственной закономерности, предугадать которую у Обсидиана пока не получалось. Не сказать, что Клеш ему друг или ещё что. Здесь самым правильным выражением окажется "Я знаю человека...". Молвина же он встречал ещё в тринадцать, будучи бездомным, и, хоть они объективно слабо поддерживали общение, ощущает Обсидиан это общение, как что-то на подобии детской дружбы, как будто знает Молвина много лет. Обсидиан о том, что может не влиться в компанию и проскучать-пронервничать весь поход, думал, но сложилось всё как нельзя прекрасно. Неловкость неловкостью – не может человеку стать ловко в окружении совсем незнакомых за пол часа, но он, что называется, вписался. Из выводов пока: все здесь чутка отбитые. У всех, наверняка, какая-нибудь неблагополучность есть, все они недоученные или недокормленные, или недогретые, или бездомные и воровские. С этим знанием проще – с благополучными общаться сложнее. Благополучные смотрят на всякое причудное странно, кто-то даже с отвращением, (отвращением от чего? От того, что у кого-то бедная семья, а кто-то – бездомный сирота?), и на подсознательном каком-то уровне сторонятся, (за то винить не стоит; родители как воспитали, так воспитали). "Благополучные", "неблагополучные" – это у него от Секби такие разделения позаимствовались. Может, глупые, зато удобные. К больнице при стройке не успели подвести дорогу, а очерченная бетонным ограждением зона под стоянку так и осталась песком присыпана. Они нестройной колонной между кустами лезут, по веткам руками проходясь, – спереди кто-то куст лупанул, вот все и полезли за кем-то этим, а потом над этим ржали. Все, до одного все – сталкеры. Вернее, простите, правильнее: люди, занимающиеся сталкерством. Не знает уж Обсидиан, в чём дело, но никто здесь себя сталкером не называет, хотя само это слово, "сталкерство", здесь на ходу. Он спросит потом у Веника. Хотя, мало ли, Веник и не скажет. Веник же тоже тут человек, занимающийся сталкерством, хоть и недавно. Когда Обсидиан с Веником впервые говорил, он сталкером ещё не был, он "просто ходил иногда со знакомыми". У них сейчас поход и не сталкерский. Сталкерский – это когда новое место находишь, исследуешь, первые граффити оставляешь и, наверно, пугаешься, мало ли что там оказаться может. А у них разгрузочные "посиделки". Стоило внутри оказаться – громкость все посбавляли. Шутить и переговариваться, конечно, продолжили, но значительно тише. Будто прошли какую-нибудь ужасную границу, и дальше им за шум штраф грозить будет. Веник ему, когда Обсидиан согласился идти, все уши про осторожности и правила всякие, которые правилами назвать сложно, прожужжал. Ладно, слово это слишком громкое, "прожужжал", но говорил явно больше, чем стоило. Типо, то, что на заброшке крики тебя от бога отдаляют, да к маньякам всяким приближают, и так понятно. На теме своей любимой с граффити так вообще остановился. Всю его эту часть рассказа можно сократить до: "туда, где нет граффити, соваться не стоит". Ну, если отдать ему должное, Обсидиан и правда раньше о таком не задумывался. В плане, он слышал, что этим правилом часто пренебрегают, но не думал о том, что пренебрегать им здесь, в их местности, не стоит. У них тут, бывает, такое на заброшках и не только происходит, что лезть без оравы друзей в место без граффити себе дороже. И говорил Веник так, будто новичка посвящал. Обсидиан-то здесь ненадолго. Обсидиан тут если не по случайности и не по приколу, то хотя бы из прошлого интереса. Он до того, как неблагополучным заделался, на заброшке был всего раз, с подругой. Долго её уговаривать не пришлось – ну а кому в двенадцать не хотелось на заброшку? И от того похода у Обсидиана эмоции были самые, что ни на есть, положительные; хотелось ещё, хотелось все заброшки обследовать, хотелось набрать группу в прятки поиграть... А подруге стрёмно там было, она решила, что лучше не будет больше таким заниматься. А у Обсидиана не то, чтобы было достаточно много друзей, чтобы звать кого-то ещё. А один кто пойти додумается? Они рыскают недолго по коридорам в поиске лифтовой шахты, потом, от неё отталкиваясь, как от ориентира, находят лестницы. Заминок в поисках никто не пугается – значит, это привычное дело, лестницу здесь не находить. Стены замусоленные, раскрашенные, а пол на первом весь сырой. Окурки, мусор и что-то вроде расслоённой древесины, будто кто-то пришёл по приколу ночью разбрасываться стружкой. Они этаж на шестой, вроде, поднимаются, может и пятый, но точно не последний, и по коридору дальше, в самом его конце, оказывается что-то вроде больничного холла. В таком бы дети смотрели перед отключением света телевизор и играли от утренних процедур до обеда, была бы здесь жизнь. В этой реальности здесь одновременно хорошо – прилично выглядящие маты в углу, коробка в качестве столика, а на противоположной стене – космос какой-то, планеты яркой жёлтой краской, – и одновременно ужасно – в разы грязнее, чем на первом этаже; мусор оставался годами, наверно, с чьих-то "посиделок" и игр, но зато пол сухой, сырость подвальная, дело понятное, сюда никак не просачивается. Тут же на матах устраиваются несколько человек, в том числе Клеш, и на коробке-столике оказываются сухари и доширак, купленный по дороге сюда на всех по пачке. Потом начинаются споры и ругань: кто и кому отдал напиток? Минут через пятнадцать Обсидиан случайно обнаруживает его у себя в сумке, и, к счастью, его никто не бьёт и в окно не выталкивает, хотя Клеш очень хотел. На пару партий дурака соглашаются все, кроме Веника, уже успевшего разложить в дальнем углу краски, решившего благородно перекрыть чьё-то неприличное восклицание на стене, появившееся, по его словам, совсем недавно. Веника тащат силой. На этом цивилизованный обобщённый движ и заканчивается – дальше каждый занимается, чем вздумается. БЛС, (имя которого Обсидиан запомнил только оттого, что это определённо не имя), и Молвин пиздятся за курево, потом приплетают как-то в это... Кэт? Она же Кэт? Кто-то остаётся болтать о жизни-смерти на матах, (к ним Обсидиан и присоединяется), а Клеш отходит в сторонку, дабы у Веника над душой постоять, пока тот рисует. Когда формирование на матах расформировывается, Обсидиан решает тоже посмотреть за рисованием, только из далека, чтоб Веник не бесился. – Рисовать умеешь? – спрашивает оперевшийся на стену рядом Душенька, (тоже определённо точно не имя), помахивая зажатым в руке баллончиком. Душенька в список тех, кого Обсидиан знал до этого похода, не входит. Душенька до того тоже сидел на матах, ещё чуть дальше в прошлое – шутил про подрыв этого здания, ещё дальше – отвечал на чей-то вопрос, что огромный глаз на лестнице, да, это он рисовал. У него эти глаза везде. Несколько подвесок, крупные висячие серёжки, кольцо с глазом и по браслету на каждой руке. И радужки у всех глаз – розовые, под стать свитеру и повязке с ушами на голове. Повязка для того, чтоб волосы от лица убирать, создана, но Душенька её явно просто для красоты носит, а от отросшей до кончика носа чёлки никакая повязка и не поможет. Душенька не один с этими глазами: ещё та, которая наверно Кэт, и другая девушка, беловолосая и с ободком красным – рожками. У Душеньки клыки чуть длинее остальных зубов, и улыбается он так, что это очень заметно. Как вампир. – Не-е. Разве что совсем чуть-чуть, – на самом деле просто "не-е", последнее он добавил только потому что Душенька, баллончиком маша, явно собирался предложить ему порисовать, а от такого не отказываются. Это вообще душенькин баллончик или он его у Веника спёр? Скорее второе – не видел он, чтоб при Душе сумка была, где краски лежать могли бы. – Ты про вообще рисовать или именно на стенах? От этой душенькиной вампирской улыбки взгляд отвести сложно. – На стенах всего раз пробовал. Меня Веник учить и пытался. – А чему ж там учиться можно? Веня как всегда в своём репертуаре, – хихикает, голову на бок склоняя и на Веника этого же смотря, – Ну так, показывать, чему научился, будешь? – в руки ему суёт баллончик, а сам в сторону отходит, дабы из сумки ещё один выудить. Обсидиан вертит баллончик в руках. Краска зелёная. Надо другой цвет взять. Находит место чуть поодаль, где рисунки все кривые-косые, явно никому не нужные, чтобы перекрыть их собственным кривым-косым. Ну да. Следующие пол часа уходят на выведение знака его, – Т, продетая через О, – вернее, на попытки выровнять чёрную окантовку. Только Обсидиан закончить собирался, находил новый изъян и кое-как его вычистить пытался. Впрочем, бросил это дело почти довольный. – Душенька, блин, нахера по середите рисовать? Нам как теперь ходить?! А Душа вывел розовый глаз на полу, в самом центре. Причём, достаточно крупный, чтоб это и правда затрудняло передвижение. Но не так сильно, как громко Клеш орал. – Во славу Силам! Как хочешь ходи, хоть летать научись, только чтоб не размазал! А то я тебя размажу, – подходя к Обсидиану, оставляет на стене линию, просто ради того, чтоб ещё балончиком пощёлкать, – О-о-обси, ну а чо ты говорил, что совсем немного? Вполне-таки круто!.. А это чо такое, кстати? Душа имя его тянет и сокращает так... Не знает Обсидиан, как, ну, просто хочется, чтоб Душа так делал. И улыбается мило. В общину они к девяти возвращаются, когда только сумерки по домам бьют, и фонари включают. "Они" – это они с Веником. Веник-то здесь не живёт, он в общину приходит, когда дома плохо, (что конкретно характеризует это "плохо", он не объясняет). Так с самого начала было. Он здесь первый раз оттого и появился. Но обычно он всего только на одну ночь остаётся, а теперь собирается второй раз подряд, – либо дома что-то особенно плохое случилось, (объяснило бы, почему он вчера сразу лёг спать, ничего не сказав), либо ему просто лень идти домой, выяснять, плохо ли там сегодня. В узком коридоре местятся, стараясь не завалиться друг на друга, потом – не вступить в собственные грязные следы, пока протискивают обувь в заполненный-заставленный шкаф. Никакого лишнего шуму из глубин квартиры не наблюдается – сегодня без развлекаловки, вроде просмотра кем-то футбола или карт. Это и хорошо. Он, признаться, устал и, хоть спать сейчас ложиться не собирается, время предпочёл бы провести в сонной тишине. Бывают в общине такие дни, когда все своими делами занимаются, кто-то спать рано ложится, и этого стараются не будить, а гостей нет. Гостей, судя по всему, сейчас и окажется. Ну, кроме Веника. По дороге к спальне, где Обсидиана место, их Крис останавливает. – Обсидиан! Ужинать будешь? Я твою порцию отложил, могу подогреть. Всё равно щас на кухню иду, – идёт он с кухни вообще-то, – А Веназар? Крис у них тут самый главный, Крис ответственный за финансы, за готовку, (сам ей обычно не занимается, только блюдит), за завтраки, обеды и ужины, за то, чтоб гости не буянили, а члены общины возвращались к ночи и исправно просыпались по утрам. Крис дико ответственный, до той степени, когда это уже не нормально, а ещё заботливый и добрый. Он ко всем подходит, спашивает, поели ли, здоровы ли, выспались ли, стоит над кроватями больных, воды с лимоном намешивает от температуры; следит, чтоб гости еду с кухни не тягали, – казны на воришек не хватит, – но таким, как Веник, сам предлагает, отсыпает и делит, чтоб им хватило, себе берёт поменьше, (впрочем, он и так себе не досыпает. Крис ест мало до неприличия). Веник отнекивается импульсивно, мнётся неловко. Венику сколько не предлагай, он не ест. Стыдно ему объедать кого-то, наверно. Он тут не живёт, денег в казну не вносит – на него здешние блага не рассчитанны. А он ведь и часто приходит. Веник может сначала сказать, что голоден, а потом от еды отказаться, может достать из шкафа свёрнутый в рулон тонкий матрас, даже если есть свободная койка. Обсидиан невольно думает, что это глупо. Потом вспоминает себя до вступления в общину, боявшегося злоупотребить общинной великодушностью и лишний раз прийти. А ведь у Обсидиана не дома проблемы были. Обсидиан ведь бездомный был. Ему здесь находиться было намного важнее, чем Венику, особенно под холода. – Ужинать буду, чуть позже только. Порция пускай, где стояла, там и стоит, я потом, как приду, разогрею себе. Веник пару шагов в сторону делает, потом заворачивает в спальню вроде-как незаметно. – Секби сегодня здесь ночует? – Криса кто-то зовёт из зала, он почти уходит. – Не знаю. Секби в обед, когда же Обсидиан с Веником уходили, сам стал собираться к Джасту и Алфёдову. Он, когда с ними бывает, с шансом пятьдесят на пятьдесят ночевать в общину не приходит. Веник на подоконнике, склонившись на скомканное одеяло и сумку на колени поставив, в телефоне клацает. Обсидиан рядом садится, к себе ноги подтянув. Подоконник широкий – на нём, когда места не бывает, кто-то из гостей спит. У Веника переписка с Клешем. Тот отвечает на Веника вопрос "Ты где спишь?", что на рынке. Веник ему реакцией отвечает. На рынке бомжатник, плюс-минус обустроенное местечко в брошенном ларёчке, используемое только по теплу, потому как тонким шиферным стенам ларьков рыночных никакой обогрев не поможет. – Пошёл бы он в подъезде каком-то спать, пошёл бы к Джасту и Алфёдову, сюда бы пошёл – я же предлагал ему! С хера ли его туда потянуло? – комментирует Веник, заметив, что Обсидиан через плечо читает, – Придурок... Место это нехорошее – на рынке. Там много кто бывает, там ночевать опасно. Ну что, простите, делать, если к тебе среди ночи пьяница приставать начнёт? Обсидиан на своём опыте из нескольких ночёвой на рынке, ещё тогда, в тринадцать, проверил, что бежать только остаётся. И скитаться потом до рассвета по улицам. Ну, или на скамейке укладываться. Он неразборчиво что-то мычит, потому что ответить надо, а отвечать нечего. Веник сам знает, что отвечать нечего. Клеш в этом плане непредсказуем. Клеш пойдёт ночевать к чёрту на куличики, раз уж ему так вздумалось, даже если ему предложить мягкую кровать в хорошей квартире, Клеш нигде надолго не остаётся, имеет уйму мест для ночёвок и ходит в ник попеременно, в случайном порядке, будто кубик многогранный кидает, Клешу даже предложение Секби вписать его как-нибудь на милость Крису в общину не по душе. Клеш что хочет, то и делает, а хочет обычно что-нибудь странное. С ним спорить бесполезно, Веник это знает – потому и не спорит, только жалуется. – Тебе как сегодня? – тему меняет откровенно ради того, чтоб просто сменить, – Ещё ходить хочешь? – Можно. Ребята хорошие. – Ну компания-то не всегда такая будет. По крайней мере, не в этом же составе, – телефон откладывает, заваливается на это одеяло к углу. – А что у некоторых за глаза? – сразу объясняет, потому как Веник его смеряет уж очень дебильным взглядом, – Ну, глаза на украшениях, на сумках. Фетишисты что-ль? – добавляет, хихикая. – Не настолько всё плохо, – Веник около позитивный настрой подхватывает, чуть улыбается, – А может, хуже. Культу-у-урная организация у них. Если проще: культ. Ебанутые они все. – Прям-таки ебанутые? Не знаю, Душа мне милым показался. Да и Кэт вроде не сумасшедшая, – Веник его не переспрашивает и не поправляет, значит, девушку всё-таки Кэт зовут, он не попутал. – Душенька ебанутый из ебанутых. – Чего ж? – Во-первых, на лице у него написано. – На лице у него, что милый, написано. Стекло холодит спину, а с улицы, из форточки над головой, приятно пахнет. Свежестью и совсем чуть-чуть – выхлопами машин, и немножко – цветами дерева, под окном растущего, и очень – маем. – Ты просто не знаешь, о чём говоришь. В спальне, (во второй, если быть точнее. У них вообще есть номера), все по кроватям расселись, и ни одного, кроме Веника, гостя. Странно даже. Ну, они наверняка в других комнатах есть? Тепло теплом, но не могут же все сразу решить уйти от привычки здесь ночевать. Здесь нет люстры – вместо неё одна лампочка с потолка свисает, нет ковра – пол под ночь укладывают матрасами, даже если гостей нет, просто так уютнее, вдоль стен кровати и кушетки, почти как в больнице, уложенные одеялами и подушками, скомканными простынями, а у стены, где дверь – громадный шкаф-купе. И везде сидят люди, лежат люди, отдыхают после смен на фабрике и готовятся студенты к близкой сессии, на кроватях валяются книги, одежда и мелочёвка всякая, и шкаф набит плотно вещами – у каждого члена общины по полке, где не только одежда, но и всё остальное складывается, и по три тремпеля. Здесь, гости иногда говорят, как-то характерно пахнет. Не неприятно, а по-совдеповски, что ли. Пахнет, как в комнате, куда стащили мебель со всех городских барахолок, где верхний слой старых обой сдирается, открывая взгляду слой ещё более старых, и нет ни одной новой вещи, за исключением некоторой одежды. Общинные этого запаха давно не чувствуют. Общинные делятся на тех, кто это место любит, находят здесь какой-то комфорт, и тех, кто жалуется, мол, как я до такой жизни докатился. Первыми обычно бывают фабричные и заводские рабочие, вторыми – студенты. Как Обсидиан к общине относится, он не знает. В тринадцать, до того, как всё завертелось, он явно не ожидал от будущего такого, но и не сказать, что не доволен. Он особо прихотливым не был никогда, он быстро нашёлся. Дедушку, единственного его родственника, увезли в больницу – Обсидиан об этом узнал от соседки, с ней встретившись в подъезде, когда из школы возвращался, и мягко говоря, ахуел от такой новости. Дело, вроде как, обстояло так, что дедушке стало плохо, когда эта соседка к ним заходила позаимствовать большую кастрюлю. Соседка вызвала сразу скорую, да и об Обсидиане вспомнила – спросила у кого-то, что ему делать, те и сказали, что ничего, позвонят ему позже, взяли Обсидиана номер. Обсидиан следующие несколько дней жил дальше, как ни в чём не бывало, только с волнением и плохим предчувствием. А потом ему сообщили о дедушкиной смерти. Девушка на той стороне трубки добавила что-то, явно намекающее на то, что, куда следует, они уже обо всём доложили, и за Обсидианом приедут. Он с одного потрясения на другое переключиться не успел, всё смешалось. И окажется Обсидиан в детдоме в соседнем ПГТ. В детдоме, о котором такие слухи ходили, (распущенные людьми, кто там бывал), что умереть было бы проще. Он и психанул. Полез в тайник с деньгами в неприметном ящичке в кладовке, загрёб всё, что есть, закинул вещей в спортивную сумку, планировал сюда вернуться позже за другим, что не взял, что забыл, ну и пошёл, куда вздумается. А вздумалось ему ночевать на скамейке в парке. С утра, на свежую голову, решил, что осторожность – это, конечно, хорошо, но так париться не стоило. А потом оказалось, что всё он правильно сделал. Оказалось, что за ним и правда приезжали, что и правда опрашивали соседей, что и правда его увезти хотят и будут проверять, не появлялся ли он. В квартиру он больше не приходил. Так и началась его жизнь бомжатская-неблагополучная. Раньше жизнь всё-таки была не совсем прекрасной, бедной и не предвещающей очень уж хорошего будущего, но была хорошая квартира и был хороший дедушка, и была школа, и были до корней благополучные друзья, и была абсолютная стабильность. Он ночевал и на лавках, и в бомжатниках, общался по возможности с другими бездомными, со всеми, с кем возможно общаться, со всеми, кроме пьяниц и наркоманов, пару раз оказывался жертвой пьяных разборок, но ничего серьёзного там не было, у него украли телефон, (телефон был кнопочный, не нужный с момента смерти дедушки), и он начал носить балаклаву, разведал, какие места будут побезопаснее, а какие – как рынок, от голода не умирал, деньги, всё-таки, были. Скучать по дедушке особо времени не было, хоть и занимался он по большей части ничем. Часто заходил в библиотеку. Оттуда его никто не имеет права выгнать, там кондиционеры и есть, чем заняться. В шахматы, в крайнем случае, поиграть предложить другим засидевшимся. Подружился, (неподходящее слово для данной ситуации, но на другие язык не богат), с другим бездомным, двадцатилетним парнем, почему-то не пошедшим на фабрику, – а на фабрику-то все, кому есть шестнадцать, идут – это самый удачный вариант. Парень работал то в общепите, то в кофейне ночной сменой – и в такие смены пускал Обсидиана переночевать в подсобке. Его перестали искать, но в квартиру попасть больше не выйдет. Её на продажу выставили. У них пустые квартиры очень быстро на продажу выставляют, и соседка говорила, её смотрела какая-то дама, собиралась, если купит, сдавать в аренду. А дальше как-то быстро наступила осень. Школа не наступила, конечно Обсидиан не пошёл туда, но будущее похолодание пугало. Умереть на морозе не хотелось бы, а бомжатники зимами становятся по-настоящему страшными местами. Тот парень, (его вообще Рик зовут), сказал, что слышал от кого-то о странном месте, куда пускают бездомных, и предложил Обсидиану сходить с ним посмотреть. Грех отказываться – каждому из них было стрёмно идти одному. Община, так её называли, оказалась ну очень крутой. В плане, Обсидиан по рассказам представлял это что-то, как затрёпанную квартирку, в которой на голом полу спит два десятка человек, не понять, кто из них бездомный, кто нет, и называется это всё гордо "ОБЩИНА". Всё намного, намного лучше. Никакой даже громкой странной движухи там не было – буйных гостей не пускают или выгоняют; кормить гостей не кормят, оно и понятно, и даже внушает атмосферу какой-то организованности; общинные – дружелюбные, сами с гостями заговаривают, и скоротать время за разговорами приятно. Обсидиан решил твёрдо туда возвращаться. Ночевал теперь либо в подсобке в ночные смены Рика, либо в подъездах, и будили его рано утром бабушки с возмущениями, мол, опять осень, и опять всех беспризорных по подъездам понесло-откуда-их-столько-взялось-боже-господи... В общине познакомился с Секби, подумал на него сначала, что он бездомный подросток, а оказалось, что он единственный общинный подросток. Секби хороший, Секби шутит и коверкает слова, рассказывает много разного и сам истории "как прошёл день" выслушивает, делится своими амбициями не пахать всю жизнь на заводе, а выучиться к судебному делу и хорошее будущее себе обеспечить, (для этого надо ещё дожить до выпуска со школы, прекрасно сдать экзамены и на бюджет поступить), Секби с ним местился иногда на одном кресле, если гостей было уж слишком много и мест не оставалось, и еду со своей тарелки предлагает, (на такое уж Обсидиан не пойдёт, он не кретин). Потом, к концу октября, резко холодает, в подъезде ночевать становится невозможно, и приходится искать какую-то очень-очень дешёвую куртку – тоже морока. Обсидиан в какой-то момент заболевает, а лечиться без тепла и с минимальным набором лекарств, на что денег хватило, (то есть, одним только жаропонижающим), мягко говоря, плохая затея. Он в один день приходит в общину, перед этим жаропонижающим закинувшись, говорит с Секби, как ни в чём ни бывало, а пока тот отходит поужинать, на кресле его раскладном укладывается, почти засыпает. – Всё нормально? Ты какой-то никакой сегодня, – Секби у него в ногах на край кресла садится, – Как будто бы больной. Это решает не утаивать. – Да вот сёдня с утра горло заболело, – правда, "не утаивать" – громко сказано. – Так может у тебя температура! – Секби как будто пугается. Хотя пугаться есть чего. Болеть, будучи бездомным, – то ещё занятие, сказано уже. – Не-е-е. Я б температуру чувствовал, – врёт, как дышит. Температура неделю уже не спадает. Секби к нему тянется, думая тыльной стороной ладони лоб попробовать, но встречает его ткань балаклавы. Он тогда мычит, чтоб балаклаву снял, Обсидиан не сопротивляется и на кресле приподнимается. Руки от температуры ломит нещадно. – Ты серьёзно не чувствуешь? Ты горячий пипе-ец, – Обсидиан кривится, – Ты дебил не чувствовать? – восклицает громче за десятком секунд молчания. – Да чо дебил-то сразу, я что, виноват, что не чувствую? – он, на деле самом, с детства любое повышение температуры сразу замечает. – Я к Крису за градусником схожу. На градуснике 38.3, Секби ещё пару раз обзывается, уходит снова к Крису побираться, а Обсидиан не говорит, что таблетки у него есть, это б весь обман обличило, хоть и стыдно очень чужие лекарства расходовать, Крис приходит сам, когда уже Обсидиан хотел таблетку глотать, говорит, нельзя их на голодный желудок, и Обсидиана тащат на кухню, заставляют поесть, а он думает, что лучше уж было умереть от закипания крови, потому что есть не хочется от слова совсем. На утро его, понятное дело, никто не отпускает, и в общине он просиживает ещё неделю. Неделю! И всю эту неделю его кормят из казны общинной! После этой недели он тоже не уходит, но уже по другой причине. Потому что Секби предлагает ему поговорить с Крисом, чтоб Обсидиан в общину вступить. Обсидиан даже не сразу соображает, как реагировать, просто офигевает, а потом начинает отнекиваться – он ведь деньги в казну вносить не может. Секби его уговаривает хотя бы попробовать. Обсидиан думает – всё равно никто не согласится. А они, суки такие, соглашаются. И Обсидиан остаётся у них жить на халяву до весны, отнимает у Секби пол этого кресла территории, а весной ему четырнадцать исполняется, и он идёт паспорт получать, собираясь найти работу. С паспортом не складывается – его ему не выдают, но Клайд, человек один из общины, ему делает поддельный, точно такой же, каким бы был реальный, если б он был. Обсидиан сначала предлагает ему в этом паспорте возраст повысить до шестнадцати, чтоб можно было на фабрику пойти, но его заверяют, что не стоит, и остаётся смириться. И вот, через год он здесь, а из планов у него только пойти на фабрику, когда шестнадцать исполнится. – Время скока? – пригибается к Венику. Веник жмёт на баллончик краски, выставляя перед ним ладонь, чтоб в неё пшикнул, а он не пшикает, ни капли не вылетает. Сломался наверно. Веник за телефоном в карман тянется. – Девять двадцать пять. Скоро Обсидиана очередь в душ идти. Секби его будит, Обсидиан не знает, во сколько. Может, к полночи. Ну не в четыре утра же Секби вернулся? Ворчит, чтоб Обсидиан подвинулся, место ему освободил, укладывается так, что лежат они спина к спине, и спокойной ночи желает. Он потом ещё раз соглашается идти на заброшку, уже на другую, но тоже чисто посидеть-повеселиться, с Веником и эфемерной "компанией", куда, как потом оказалось, входит большинство ребят из прошлого сборища. Когда по схожему сценарию все делятся на маленькие группки и чем-то своим принимаются заниматься, Обсидиан с Душей долго говорят, сидя на подоконнике и ноги свесив наружу. – А если я напишу тебе с предложением пойти со мной место поисследовать, – ну и с другими там тоже кем-то, не знаю, кем, – ты согласишься? – Душ улыбается по-вампирски. – У меня телефона нет, – Обсидиан хихикает, наблюдая за чужим ступором. – А... А-а... Такого мой план не предусматривал, – он молчит пару секунд, щурясь забавно и улыбаясь абсурдности ситуации, – Ладно. Если я передам через Веника предложение сходить со мной на заброшку, ты согласишься? – Да, – прямо и резко, – А чего сейчас не предложишь? – Такого рода предложениям стоит содержать дату, время и место встречи, а у меня их пока нет. – В таком случае, ожидать буду прихода гонца с посланием. Душ хихикает пискляво, где-то между смехом протянув "О-о-обси", (а можно он почаще так тянуть будет?), но так и не сказав то, что говорить хотел. У него, когда смеётся, улыбка до чёртиков милая. Веник и правда всё передаёт. С таким видом, будто бежал ради этого пять километров, а ему даже не заплатили, (позже до Обсидиана доходит, что это вызвано скорее тем, что Веник Душа ебанутым считает, а Обсидиан тут с ним куда-то идёт). Честно, пошёл Веник с этим своим мнением куда подальше. Место оказывается бомбоубежищем при фабрике, (тоже заброшенной, но уже давным давно обхоженной и разворованной). Они по коридорам фабрики плутают, по коридорам с зелёными стенами и замусоленными стёклами, с кучей выломанных дверей, с кучей граффити, картона и досок, по слоям разодранных, (Обсидиан представить не может, как с ними такое сделать можно). – Вход в подвале, – Душ идёт, разъясняя всё, с ним в ногу, – Там в подвале дверей всяких уйма, и разобрать даже нельзя, какая куда ведёт. Ключ тут лазил и Хайди, и кто-то ещё третий, не помню, кто, просто так лазили, выломали одну из дверей, а там, ебать! – Душ руками взмахнул забавно, и Обсидиан постарался не хихикнуть с того, – Бомб! Остальные чуть впереди идут и тоже говорят, но уже о чём-то своём-повседневном. Тут этот самый Ключ, который бомб нашёл, Ники и Кэт, и Нео, и все они культисты. Не то, чтобы Обсидиан чего-то другого ожидал. Если компанию собирал Душ, культистов там должно было быть или много и все. – Ну они его по-быстрому заприватили, пошли рассказать, чтоб потом компанией побольше пойти. – Заприватили? – Глаз на входе нарисовали, ну и всякое там для отпугивания, – как само собой разумеющееся пояснил тот, – Ну а что, ты бы, вот, полез в странное помещение, которого раньше не видел, и у которого на входе шифрованные надписи? Душа голос от стен отскакивает, о стёкла бьётся, а стук подошв о плитку так вообще с другого конца фабрики, наверно, слышно. Ну ладно, он преувеличивает. Но в любом случае, остаться незаметным при такой -то акустике сложно было бы. – О бомбе пока слухи не пошли, значит его и не замечали особо, и не лезли – точно. А мы скоро придумает, как его прикрыть получше, чтоб точно наш был. – И что с ним делать будете? – Ну... Приходить, лазить? Понятия не имею. Можно, да, использовать, как убежище какое-нидь, но для убежища до него добираться трудновато. И у бомба двери не оказалось вообще. Даже поблизости не лежала, оттащили. А дверь из чего была? Ну, они ж у бомбоубежищ железные должны быть. А железную они б явно по приколу не выбили. И почему тогда она была не железная? Над проходом красный крест, сбоку красный глаз, (оно вообще всё красное. Другой краски, видимо, с собой ни у кого не было), глаз из нескольких линий, просто зрачок и окантовка, с ним никто не заморачивался, и странная ещё надпись, которую наверно Душ и называл шифром. Вроде что-то знакомое, а вроде и нечитаемо. Это у них какой-то предполагаемый верой язык? Ну ладно, шифр. Бомб тесный, хоть и большой. Помещений полно, все они узкие и плотно заставленные. Они поделились на три пары, разошлись в случайном порядке по комнатам. Смысла тесниться нет – ничего страшного они здесь не найдут. Страшное людьми делается, хабарщиками делается, а ни тех, ни других здесь явно не было. Здесь всё застряло во временах работы фабрики, только вот сыро, пыльно и электричества нет. И холодно ещё под землёй. Стены те же, зелёные, но без стёкол, и вдоль них скамейки, столы, да кушетки в некоторых комнатах. Похоже на раздевалку в школе, где Обсидиан учился до всего этого неблагополучного. Раздевалка у них в подвале была. Да. Только вместо скамеек вешалки там были. И помещения были ещё теснее. Он вдвоём с Душем пошёл, это не обсуждалось даже, вроде как само собой разумеется. И ходили, собственно, долго. Пересекались с другими парами, проверяли, насколько здесь эхо хорошее, показывали друг другу вещи, разворотили найденную где-то аптечку на бинты и перекись, по сумкам разложили, порисовали ещё на стенах и пошутили, что надо бы для приличия пентаграмму на полу оставить, (пентаграммы, вообще, в культе этом их не используются), но так в итоге и не оставили. И дальше, после бомба, они ещё много куда ходят. Ходят весь маленький остаток мая и всё лето. Обсидиан чуть ли не постоянной звездой в компаниях культистских становится, и представляют его, как культистского "приёмыша" и как "вот этого, которого Душенька притащил". Его и за культиста из-за того принимают, пока не видят, что глаз на нём нет, и не удивляются тому. Он и просто куда-то ходит, не только на заброшки, и ходит много куда-то с Душем. Они по улицам без дела слоняются и на горках на детских площадках засиживаются, бродят по окраине, самой окраине, такой, когда по одну сторону лес, по другую – дома, почти все заброшенные. На окраине мало заселённых домов. Обсидиану, в общем-то, всё равно, куда ходить. Тем более, если с Душем. Ему делать обыкновенно нечего, он тянется на работу ходить, хотя от него этого сильно и не требуют, потому что, ну а чем ему ещё заниматься? Ему сидеть в общине целыми днями? Спать? Читать? А на этом-то занятия и заканчиваются! У него из друзей были – Секби, да Веник, да немножко Клеш, а тут вдруг появился Душ со своими ежедневными долгими прогулками, заброшками, горками и окраинами, вампирской улыбкой и блестящими глазами, красками, которые для того, чтоб помалевать просто, с которыми они никогда особо не засиживались, (надоело уже с Веником ходил. Веник по три часа рисунки свои мучает, и ладно бы они это время всё смеялись и разговаривали, так Веник говорит молчать, не отвлекать его. Зачем тогда вообще Обсидиана зовёт?). А Душ с предложениями пойти прогуляться с рассветом или по лесу ночью, в больших компаниях тянущий его к каким-то людям за руку, чтоб познакомить, забавно жмурящийся на солнце, очень редко, только на самой-самой жаре снимающий свитер, в рубашке только оставаясь, с маленькими рисуночками-глазами на всей одежде, всей обуви и ручкой на руках. С Душем они сидят на площадках только на закатах, потому что так сложилось, растягивают на-подольше дешёвую газировку, всегда какого-нибудь странного нового вкуса, на пробу, и жуют засыпанный специями сухой дошик. Душ рассказывает что-нибудь, что-нибудь о школе, в которую он, впрочем, не часто является, о культистских делах, о бабушке и каких-то её новых попытках заставить Душа делом заниматься, (что летом является чуть-чуть совсем бесполезным). Душ с бабушкой живёт, которая его всё детство мучала, на улицу в одиночку не выпускала до десяти лет, а в десять – не дальше двора, учиться заставляла целыми днями, да и пристрастием к чистоте заразить пыталась, (под пристрастием к чистоте подразумевая ежедневные уборки везде, где убраться возможно и постоянную слежку за тем, чтоб ни одна вещь не на своём месте не лежала). Душ в какой-то момент и "скатился", просто перестал эти правила соблюдать, и, – логично, – что бы бабушка не говорила, она на самом деле не способна всё это контролировать. Ей только смириться остаётся с тем, что Душ целыми днями пропадает и не учится. И лето это было лучшим по крайней мере за последние лет пять. А может и вообще. Оно скучным не было. И на ворчливого Веника было не плевать, да, но это не сильно волновало, Веник бойкот пол месяца держал, ничего не говоря, только посматривая исподлобья, а в разговорах ведя себя примерно как обычно. Конфликт не разводил, но видно было, что он всем этим не доволен. Потом перешёл на стадию смирения и продолжил звать его на заброшки и посидеть молча рядышком, пока он рисует. С чего Душ ебнутый, Обсидиан так и не понял. Ну, культист, так культист. Что дальше-то? Не замечал он, чтоб в культе жертвоприношения практиковали. Он вообще мало что о культе замечал. Ребята ходят обвешанные глазами, рисуют глаза и периодически в шутку просят друг друга "Сил побояться". На Силах этих весь культ и строится, правда Обсидиан понятия не имел, что они такое. Что бы там Веник не думал, (а что он думал, не ясно, он молча агрессировал и ничего не объяснял), Душ Обсидиан не только ничего не навязывал, но и ничего не рассказывал. Обсидиан в какой-то момент сам спросил. – Ну... Если человек при жизни был очень каким-то, то после смерти он может стать Силой, олицетворяющей это "очень" – туманно бормочет Душ, слова подбирая. – То есть, очень добрый будет после смерти доброту олицетворять? Они в общине сидят, развалившись на кресле Обсидиана и Секби. Секби опять отсутствует и не сказал с утра, куда пойдёт. Вариантов, собственно, не много. Либо он у Джаста и Алфёдова, либо с Клешем. – По сути да, но качества не такие, вроде доброты или вспыльчивости, а вроде удачливости, изворотливости или незаметности. И для того, чтоб стать Силой, надо быть прямо очень-очень, прямо лучше всех на земле в этом. Окно на распашку открыто, и уже стемнело, ветерок с него уже не освежающий, а прохладный, проникает под ткань одежды и мурашками по коже пробегается. Хорошо. – А в культурной организации мы эти "очень" заимствуем. Мы выбираем Силу нужного цвета глаза и какие-то её обозначения носим. Ну, украшения, рисунки, вещи, в общем, всякие. И через эти обозначения это "очень" к нам переходит. – А почему цвет глаза? Они что, только этим отличаются? Душ ворочается, открепляя что-то от свитера, получше Обсидиана за локоть ухватывает. Они вообще-то уселись как-то... Как-то. Так, что Душ, в книгу заглядывая, непроизвольно голову ему на плечо укладывал. Потом Душ ещё и переплёл их руки за локти. Обсидиану значок показывают с чуть кривовато нарисованным силуэтом. Силуэт очень упрощённого вида, такой, что без шеи даже, и с двумя огромными глазами, повёрнутими отчего-то вертикально. Выглядит почти жутко. – Силы все вот так выглядят. У них из отличительного – только глаза, – поясняет Душ ему почти на ухо, – И глаз может быть разное количество, до трёх. – То есть, любой может исползовать это "очень". Вообще любой? Или, там, отбор какой-то есть? – Не, без отбора. Силы всех примут. Прям вообще всех, и убийц, и шизофреников. За то, чтоб в культурной организации таких не было, отвечают только члены культурной организации. Даже верить в них не обязательно. Надел значок какой-нибудь, да пошёл себе. Тишина повисает на минуту, Душ у него под ухом сопит. – И чего вас Веник ебанутыми считает. Ничего ж плохого нет... Если ты, конечно, не забыл упомянуть, что вы каннибалы. Тот хихикает звонко, как и всегда, и смех у него этот, сложно сказать, заражающий или завораживающий. И то, и другое, наверно. Душ весь из себя заражающий и завораживающий. Может, с этим и связано, что потом Обсидиан начал думать о вступлении в культ? Веник его убьёт, а Секби закопает. Ну ладно, объективно, а что в этом плохого? Только само слово "культ" и то, что Веник говорил! Там хорошие ребята, там походы на заброшки, там это "очень", от Сил полученное, там Душ. И он, в конце концов, сам всё решил, его никто не уговаривал. Душ объяснил, да стали говорить о другом, никто Обсидиана после рассказа вербовать не собирался. И когда Обсидиан сам за это заикнулся, Душ смотрел так, будто удивлён. А разве не к этому шло? Или тот за время их знакомства, решил, что Обсидиан сюда точно не полезет? Не столь важно, поскольку дальше он радостно выдал консультацию по вступлению, по большей части говорил о выборе Силы, чьё "очень", собираешься использовать. Оказалось их не так уж и много: красный – незаметность, синий – удача, янтарь – привлекает к человеку внимание, фиолетовый – интуиция, розовый – невинность, (невинность во всяких спорах и обвинениях), бирюзовый – адаптация и серый – реализм, (как способность замечать всякие мелкие детальки и верную картину мира составлять). Обсидиан фиолетовый взял. Просто, понятно и без лишних нюансов – ему подходит. И в КУЛЬТурном доме его принимают, как своего, хоть и удивляются сначала, когда Душ его затягивает в коридор. Там ведь быть никому кроме культистов нельзя, туда гостей не приводят. Объяснения выходят недлинными. Несколько человек, что в зале были, просто кивают, да к своим делам и разговорам возвращаются, кто-то говорит, что, ура, Обсидиан больше не приёмыш. Ему на "складе" находят булавки, кольцо и значок нужного цвета, сразу освящают. Освящение – это просто нагревание, всё просто. В КУЛЬТурном доме можно сидеть целыми днями, и часть членов организации, не имеющая дома, там живёт. Дом заброшен был фиг знает, сколько времени назад, частные дома ведь интересуют всех намного меньше квартир, он двухэтажный и очень-очень захламлённый, с мебелью разномастной, по большей части, наверняка, не найденной уже здесь, а стащенной со свалок и барахолок. Лампы все жёлтые, на лето по всему периметру расставляют вентиляторы, чтоб воздух гоняли, занавески ужасно плотные, а ковры – замусоленные. Всё старое, и, если в общине эта старость уютной становится, то здесь – настораживает, и оставаться здесь одному было бы жутко. Оставаться одному не приходится, здесь всегда полно людей. И больше всего это похоже на кружок по интересам, и ничем новым они не занимаются – те же подвалы и заброшки. Просто теперь Обсидиан с ними официально. Венику он рассказывает как бы между прочем, только через неделю, когда уже осень наступает. Если честно, боится его реакции. А реакция выходит странная. Веник вздыхает шумно, но даже без прежней своей агрессии в глазах. Просто вздыхает и не говорит ничего. Это в замешательство приводит, они так и сидят, в шкаф-купе общинный взглядом упёршись. – И... Как ты к этому относишься? – формулировка тупейшая, но, как бы там ни было, Обсидиан ещё одного бойкота не желает. – Да никак, делай, что хочешь, – Веник смеётся, голову склонив, – придурок... Это ободряет молниносно, ведь не из тех Веник, кто стал бы показательно смеяться, а потом только обижаться, он, если обижен, сразу видно. Смирился, судя по всему... Потом и Секби беспокоится, правда, Секби Обсидиан сам не говорит, тот через Веника или Клеша узнаёт. Сам факт того, что он узнаёт только через пол месяца своими путями... удручает, что ли? Они всё лето общались, только оказавшись под вечер вдвоём в общине, перед сном, а гулять, кажется, раза два ходили. Как будто бы отдалились, только произошло оно само собой, просто Секби постоянно с Клешем или с Джастом и Алфёдовым, а Обсидиан – с Душем и культистами. – Да никто меня не заставлял вступать и не угражал, – хихикает в ответ на шутку Секби, лёжа к нему спиной и всеми конечностями к холодной стене прислонившись, потому что жарко, – Просто, знаешь, это не сложно совсем. У них никакого отбора нет, никаких особых правил нет... – Они людей с улицы подбирают? – Секби шепотом бормочет, чуть успокоевшись, когда проходящий мимо спальник Крис на них шикает. – Обычно находят себе вот так друзей, и две трети их почему-то через пару месяцев вступают... Ники говорила, что ждала всё, пока я приду, думала уже Душа на вербовку надоумить. – Что там за условия такие, что две трети? – Секби на кресле приподнимается, выкручивается, на Обсидиана глядя. – Заткнитесь оба и спите! – восклицает растянувшийся вдоль кресла на полу, на одеяле Клеш, и Секби к нему свешивается, что-то говорит. С дивана кто-то что-то грозно о тишине бормочет, не ясно, ругает болтающих Секби и Обси или орущего Клеша. Зак отрыл на барахолке старый проэктор, да несколько плёнок со случайными фильмами, неделю его старательно "чинил", хотя, вообще, проэктор и так работал, теперь очень настоял на том, чтоб в зале простыню растянуть, устроить "культурный кинематографический вечер". Никто тому не противился, потому что, во-первых, кому не нравится – тех никто не держит, во-вторых, фильм скорее приятную атмосферу представляет, в-третьих, все себе спокойно болтали, хоть и тише, чтоб не заглушать кому. Вот в подобные вечера КУЛЬТурный дом и становится уютным. Они с Душем на дальней кушетке, опирающейся на шкаф, хлипкой и скрипящей, старательно вникают в фильм и обсуждают его, правда обсуждение чаще в беспричинный смех перетекает. Душ сначала "незаметно" улёгся Обсидиану на плечо, потом поворочался, лёг на спину, головой ему на колени, и хихикал всё чаще, улыбаясь не просто по-вампирски, а даже хитро. Обсидиан старательно делал вид, что не так уж и сильно на это отвлёкся, и вообще, нет, он не забыл разом, что там в фильме происходило. Душ за ним наблюдает внимательно снизу, стараясь взгляд словить, и Обсидиан на зло старается на него не смотреть. Потому что потому что. Гляделки приходится установить, когда Душ его за подбородок хватает. В таком странном положении они с пол минуты сидят, и, может на них кто-то уже посмотреть успел, – хорошо бы нет. Душ его вниз тянет, чтоб пригнулся. И целует. Целует, блять. Сквозь балаклаву и всё такое, но блять. Обсидиан глаза вытаращивает, и Душ хихикает уже как-то нервно, отводя взгляд на экран, потом, сжимая в полоску губы. Отцепляет от свитера булавку, с розовым глазом, раза с третьего, и движением, всем из себя неловким и трясущимся, цепляет её Обсидиану на рукав, (что это всё, блять, значит?). Душ ничего так и не говорит, переворачивается на бок, лицом к экрану, но не встаёт. Душ ничего не говорит до конца фильма, и Обсидиан не говорит тоже, и после фильма они кратко неловко прощаются, перед тем, как Обсидиан в общину пойдёт. Секби, увидев Обсидиана, в спальню входящего, спрашивает, что такого произошло, что он планы сменил. Говорил же с утра, что в доме ночевать останется.