Шестой круг

Здесь земля не пашется,

И что-то тут не вяжется…

HELVEGEN — Жатва

Спускаясь с пригорка, Арсений нарочно двинулся правее — к краю деревни, где тускло поблескивала в зарослях камыша небольшая река. Вот-вот начнет темнеть, и пора возвращаться в монастырь — но раз оказался на настоящей полудикой природе впервые за многие годы, надо взять от этого времяпровождения все, что оно только может дать. Кроссовки вязли в сырой почве, путались в желтеющей холодной траве, колючие ветки лезли в лицо и цеплялись за одежду, но Арса это не остановило — и местность уступила, благостно выстелив ему в ноги протоптанную многими поколениями жителей Кладбища тропинку, что сквозь камышовую рощу привела его к небольшому вытоптанному пляжу среди тихих зарослей. Кристально чистая, ледяная даже на вид вода влажно журчала под ногами, смиренно обтачивая камни и подпорки небольших мостков; сделав пару фото, Арс поддался моменту и сел на вросшую в песок деревянную скамеечку, серую и мягкую от времени, вслушался в звуки вокруг, прикрыв глаза. Полный, абсолютный покой. Какой же силой могут обладать все неважные вещи, оставшиеся в городах, если их срочность и важность так легко стираются шелестом деревьев и шумом вольной воды? Где-то рядом, высоко, издает пробную трель какая-то птичка — и замолкает. Арсений ждет, когда она снова осмелеет, вслушивается в ожидании момента, когда природа скроет следы его пребывания здесь — но вместо этого слышит какие-то неясные, не лесные звуки выше по течению. Явно человеческие голоса, молодые, сильные. Вот призрачно пронесся вроде бы даже короткий смех — где-то неподалеку, видимо, собралась компания, и не исключено, что именно трудников монастыря: Арса до сих пор удивляло, почему такие молодые, здоровые, активные ребята добровольно живут в глуши и служат в монастыре. А больше никого он в округе пока не встречал. Подходить к ним и тем более влезать непрошенным гостем в общение он не собирался, поэтому поднялся, чтобы поскорее покинуть пляж — на случай, если они идут сюда; притормозил всего на секунду, услышав знакомые ритмы — снова что-то поют. — Ой, ноженьки, пляшите!.. Меня вперед несите!.. Лейся, реченька моя!.. Через край да через боль — приведи меня домой!.. Усмехнувшись, Арс зашагал по извилистой тропе обратно к деревне, держа пригорок в поле зрения, чтобы случайно не завернуть куда-то не туда. «Не туда» нашло его само. То, что он посчитал случайной рощицей сосен, примостившейся в низине между рекой и деревней, оказалось небольшим кладбищем — Кладбищенским кладбищем, выходит?.. Узнаваемые по советскому дизайну металлические надгробия, покрытые лишайником и хлопьями голубой краски, сожранные ржавчиной покосившиеся кресты, ощетинившиеся острыми пиками оградки с зарослями по пояс — мрачняк тот еще, особенно когда не ожидаешь. Арсений не любил кладбища, по возможности их избегал — хотя и понимал, что при правильном подходе и должной внимательности погост при населенном пункте может рассказать очень много историй о местных семьях. Он быстро прошагал мимо низкой ограды, выстроенной как попало плохими досками, стараясь не глядеть на могилы — понятно, что из опасного там только столбняк, затаившийся в ржавчине, но все равно не самая приятная местность для прогулок. Ему даже красивое Смоленское и величественное Волковское кладбища претили (а ведь некоторые в Петербурге спокойно прогуливались там, словно в парке), что уж говорить об этом осколке мрачной древности. Территория захоронений оказалась совсем небольшой, довольно скоро поворот тропинки вынес его на перекресток — замешкавшись, он остановился, прикидывая дальнейший путь к прячущейся за высоким кустарником деревне, и в этот момент что-то ласково, щекотно тронуло его шею. Дернувшись от неожиданности, он резко развернулся, вскидывая руки, и на секунду обомлел: с ветвей старого полусухого дерева свисали крепко повязанные, выцветшие на солнце и растрепанные ветром разноцветные ленты. Абсолютно не то зрелище, что хочется узреть, только что пройдя мимо погоста. Арсений машинально сделал пару шагов назад, с ужасающей внимательностью (с такой люди не могут оторваться от лицезрения катастрофы) уставившись на дерево — оно росло точно на стыке двух перпендикулярно идущих линий забора, образуя собой полуживой угол, ленты болтались, тихо поддаваясь дуновениям ветра, только на высохшей стороне — живая желтела листьями как ни в чем не бывало. Хорошо, что той ночью на такое не наткнулся — повернул бы домой в тот же момент, до монастыря бы не добрался. Поддаваясь вернувшейся тяге запечатлевать каждое мгновение своей жизни, он открыл камеру на телефоне и сфотографировал дерево, постаравшись, чтобы памятники позади ствола не попали в кадр. Затем, отвернувшись, как можно быстрее зашагал по наугад выбранной тропинке, практически бегом. Видимо, близость православного монастыря не мешает местным жителям придерживаться каких-то ритуальных верований, лихорадочно думал он, взбивая торопливыми шагами пыль. Как давно могут висеть там эти ленты? Задаваясь этим вопросом, Арс даже не знал, что бы его напрягло сильнее: то, что ленты здесь висят испокон века, и никто их так и не снял, или то, что появились они там совсем недавно. Да ну нет, явно же истрепанные, выгоревшие, несколько даже между собой спутались под влиянием ветра в узлы! Арсений оглянулся на бегу — дерева и погоста видно уже не было. Только вот легче от этого почему-то не стало. Лишь ближе к монастырским воротам Арсения пришла в голову неприятная мысль, что Руслан мог отметить на своих картах в качестве места расположения прохода «к трону» вовсе не монастырь. *** Он почти опоздал к вечерне, ещё и не переоделся из толстовки обратно в рясу, чем заслужил от брата Димитрия пронзительный осуждающий взгляд через весь зал. Но негодовать ему было некогда — у кафедры стояла, видимо, вся прибывшая епархиальная комиссия в количестве четырех человек, сам брат Димитрий, брат Павел, и отец Антоний — темнее тучи. Паства замерла перед ними в благоговейном молчании — опять же, только представители мужского пола, видимо, чтобы не сбивать почтенных святых мужей с толку красотой местных девушек. — Непунктуальность, предполагаю, тоже не грех, отец Антоний? — явно продолжая ту же тему, на которой они остановились перед приходом Арсения, язвительно поинтересовался один из пришельцев, в высокой шапке — Арс сделал вывод, что это и есть хваленый дьякон Феодор. — Не грех, — медленно, выковывая каждое слово, проговорил отец Антоний, даже не подняв глаз на опоздавшего, — Просто человеческая слабость. Вам, отец Феодор, должно быть, непривычно иметь дело с простыми людьми. Арс заметил, как Димитрий на мгновение выразительно поднял глаза к закопченному потолку, словно спрашивая небеса, за что ему такой своенравный наставник, и сам едва не прыснул в мертвой тишине зала. — У меня в приходе простых людей нет! Все рабы божьи, — отрезал дьякон. Арсений ожидал, что по вопросу опоздания все-таки обратятся напрямую к нему — но, кажется, прибывшему высокому сану было интереснее практиковаться в скрытых оскорблениях с настоятелем монастыря. — Непунктуальность не грех, — задумчиво, словно продолжая свою мысль, ровно сказал Антоний, хотя Арс наметанным глазом видел — кипит, аж крышечку срывает. Чем комиссия его успела довести, за полдня-то? — Но вот гордыня — грех. Особенно, когда думаешь, что время служит тебе. Братья Павел и Димитрий синхронно пораженно покосились на него, не смея повернуть головы, чтобы не привлечь ненароком ненужного внимания к себе. По рядам монахов вокруг Арсения прокатилось что-то неразборчивое — не шепот, не хмыканье, что-то совсем малое и едва слышимое, тут же утихнувшее. — Это Вы сейчас меня назвали гордецом? — возмущенно осведомился дьякон. — Нет. Почему Вы так решили? Прошу прощения, если мои слова задели Вас, — отец-настоятель поднял голову, взглянув Феодору в лицо — чистая, как горная река, холодная наглость. Дьявол, этому поехавшему священнику попросту доставляет удовольствие ходить по грани. Арс бы восхитился, если бы не понимал, как безрассуден этот напускной авантюризм — если комиссия так страшна, как он понял из обрывков разговоров, и если роль дьякона в ней — решающая, зачем понапрасну портить отношения? Любой дурак знает: приходит начальство — улыбайся, кивай, обещай все исправить, посыпай голову пеплом, если надо; когда-нибудь они все равно уйдут, и жизнь продолжится. А тут прямо неприкрытая конфронтация, ещё и на глазах у всей паствы. Может, отца Антония уже разжаловали из священников, и теперь ему уже нечего терять, потому и ведет себя как хочет? Но почему тогда так волнуются братья рядом с ним?.. — Вы только что… — Я совершенно точно… — Отец Феодор, отец Иоанн, — Антоний не повышает голоса, но все равно непостижимым образом, на правах хозяина этого места, легко перекрывает возмущенное лопотание уже двоих членов комиссии, услыхавших в его речи яд, — Моя паства ждет начала вечерни, чтобы вознести благодарность Господу за сегодняшний день и дары, что он принес нам, — на моменте «даров» он неожиданно неглубоко кланяется в сторону комиссии, и Арс в очередной раз едва сдерживает истерический смешок. Нет, ну натуральный псих, — С Вашего позволения, я приступлю. Брат Димитрий вновь мученически закатывает глаза и беззвучно надувает щеки, прежде чем вернуть лицу каменную непроницаемость и вместе с Павлом сойти к пастве, занимая свои места перед молитвой. Антоний, напротив, поднялся за кафедру и взялся за подготовленный фолиант, мгновенно утопая в тени на фоне распятия. Дьякон, угрюмо захлопнув рот, вместе со своими тремя спутниками бочком сдвинулись в сторонку, не присоединяясь к монахам, загораживая ряд желтых свечей — не по статусу, видать, рядом с простым людом стоять… а может, следить будут, кто как себя ведет? Арсений мысленно пожелал, чтоб хоть одна ряса загорелась от трепещущих язычков пламени, и переключил внимание на священника. Тень накрыла лицо отца Антония, как вуаль, скрывая ото всех его эмоции — лишь в глазах порой поблескивали огоньки. Тем не менее голос звучал все так же размеренно и спокойно, будто он читал какой-то роман викторианской эпохи, а не вел церковную службу. — Благослови, душе моя, Господа. Господи, Боже мой, возвеличился еси зело. Во исповедание и в велелепоту облезлая еси… Это что, церковнославянский? Арсений точно помнил, что тексты, которые читал на службах отец Антоний неполные двое суток его нахождения здесь, были не на церковнославянском — обычные, вполне себе осовремененные, сравнительно легко поддающиеся осмыслению тексты. А сейчас происходит, видимо, второй акт театральной постановки «Делаем вид, что мы нормальный монастырь» — выступление только ради проверяющих. Самое удивительное и забавное — монахи и послушники оторопели не меньше Арса. Выручал первые ряды Димитрий — должно быть, подсказывал обещанными условными знаками, а те повторяли, заражая следующие ряды, в нужные моменты крестные знамения, поклоны и хоровое «аминь»; левая половина паствы украдкой ориентировалась на самих представителей епархии, которые крестились по привычке, как заведенные, больше озабоченные наблюдением за послушниками, чем самой сутью вечерни. Арсению хотелось сгореть от испанского стыда — даже со своего места он видел и чувствовал, как нестройно и нервно действует паства, что уж говорить о комиссии, где у каждого наверняка глаз наметан?.. — Сотворил есть луну во времена, солнце позна запад свой. Положил еси тьму, и бысть ночь… Усталый, скучающий голос отца Антония звучал равномерно, без запинок, несмотря на трудный текст — Арс сам не ожидал, что заслушается, во все глаза глядя на покрытого тенью настоятеля. От трепета свечей по стенам метались неясные тени, и только мрак, сгустившийся вокруг святого отца, казался незыблемым, как черная материя, как та изначальная тьма, в которой, по поверьям, возникло то самое Слово. И слово было «Бог». Интересно, сколь похвально или оскорбительно это сравнение для священника? Последнее хоровое вознесение славы едва успело отразиться от стен — дьякон Феодор, пошушукавшись с коллегами, уже двинулся к кафедре, как огромная уродливая летучая мышь. Отец Антоний, закрыв книгу, с изнуренным, опостылевшим нетерпением посмотрел на него сверху вниз, убрав руки за спину, как и всегда в напряженные моменты. По пастве, довольной, что непривычно трудная молитва наконец закончилась, пронесся ветерок облегчения, но тут же стих, внимая громкому голосу дьякона: — Впервые вижу, чтобы псалом пели столь лениво! Отец Антоний, напомните, Вы скорочтение сдаете, или служите Господу? К кафедре следом приблизился ещё один из комиссии, осмелев, пальцем приподнял обложку фолианта (Арсений был готов поклясться, что он даже сквозь густую тень заметил, как на мгновение гневно расширились ноздри настоятеля) и добавил: — Да ещё не по Синодальному изданию. Кто позволил? Не заинтересованные в ответах и оправданиях, четверка проверяющих набросали ещё с десяток замечаний на счёт одной только вечерни — смутных, на вкус Арса, больше напоминающих придирки; зато теперь понятно, почему Антоний такой дерганный и язвительный — пообщайся-ка с такими болванами полдня, выслушивая, как ты недостаточно работаешь, паршиво веруешь и плохо воспитываешь подопечных. — Я слышал, Вы ранее служили при другой епархии, — вмешался ещё один тип из комиссии, щуря подслеповатые глазки, — Там, где Вы священником были, говорят, церковь сгорела. Совпадение, отец Антоний? Чего? Святой отец замер — как истукан-распятие за его спиной. На его лице, насколько можно было судить в полумраке, мелькнула растерянность, и что-то ещё, неопределимое, вроде скорби или стыда. И снова непонятная волна прокатилась по окружающим Арса людям — и пропала быстрее, чем он успел уловить настроение, тронувшее паству. Похоже, известная история, раз все так отреагировали… Представители епархии всерьез обвиняют священника в том, что он спалил свою предыдущую церковь. — И этот Ваш помощник… с ожогами, — дьякон не договорил, оставшись удовлетворенным столь очевидным вбросом, и огляделся, выискивая хищным взглядом в толпе нужного паренька. На этот раз короткое волнение среди монахов было явственней — за Лёшку тут все были горой, как за всякого другого брата. Но в конце концов, что это за идиотские намеки? Еще и перед всеми подопечными? Отца Антония явно нарочно ставили в неловкое положение, и Арс уже просто не утерпел, громко поинтересовавшись со своего места поверх голов прочих послушников: — А леса вот недавно горели в Сибири — тоже отец Антоний виноват? На него не поленились оглянуться все — как в тупой комедии, с одинаково искаженными ошеломлением лицами, а стоящий рядом Усович ещё и локтем в ребра больно пихнул. Брата Димитрия, похоже, отделяла очень тонкая ниточка, хрупкая паутинка, от того, чтобы кинуться на него и придушить к чертовой бабушке; Павел глядел с выражением испуганного одобрения; Илья, прижав руку к груди, незаметно показал большой палец. Но Арсу, вдохновенному высказаться по совести, на их мнение было плевать — им не понять, что в нем кипел чистый, свободный гнев человека, который несколько лет целенаправленно учился принимать свою людскую природу, со всеми ее вспышками и неровностями, всеми шероховатостями, которые в церкви и в миру привыкли называть изъянами. Он целиком и полностью отдавал себе отчет в том, что его до визга бесят идиотские намеки людей, которые кланяются богу явно лишь потому, что корона тяжестью своей к полу пригибает. Пыша яростью, прожигая взглядом оторопевшего от такой наглости дьякона, заметил он лишь то, как святой отец напряг челюсть так, что заиграли желваки — и было трудно разобраться, было это реакцией на инсинуации комиссии, или недовольством из-за поведения Арсения. — Если каждого священника винить за каждую неприятность, которая происходит в церкви по вине стечения обстоятельств, времени и природы, так в чем же тогда смысл этой вашей «воли божьей»? Кто-то из членов комиссии задушенно ахнул, Усович в пару шагов отодвинулся от него подальше. Ересь, не ересь — Остапа понесло. Пусть хоть на костре сжигают, несправедливость Арсений терпеть был не намерен. — По этой логике, вон, и в Мурманской области церковь недавно рухнула, потому что священник местный споткнулся и о стену ладонью с размаху оперся? Или вон в Суздали… — Прекратить немедленно! — гаркнули на него так, что эхо ударилось о стены, отражением накинувшись со спины. Самое обидное — обомлевшие дьякон и помощники даже рта раскрыть не успели, заткнул разошедшегося прихожанина отец Антоний. Подавшись вперед, впившись мертвой хваткой в края кафедры, он попал в круг света, и лицо его исказилось от гнева, получив пугающую схожесть с лицом Иисуса над ним — не могла же это быть боль? Арсений неожиданно впервые для себя осознал, что лицо деревянного распятия было искажено не от боли — а именно от глухой, неконтролируемой ярости, — Отец Феодор, отец Иоанн, отец Геннадий, отец Августин — прошу прощения за выходку моего прихожанина. — Прощаем… Господь простит… — пролепетал растерянно Феодор, мелко крестясь — и эта показуха лишь сильнее раззадорила Арсения. Растекшаяся по венам растерянность от окрика священника начала замещаться возмущением, — Сколько гнева, сколько гнева в твоей пастве, отец Антоний, сколько гнева… — Богу, значит, можно гневаться, а нам нельзя? Мы же по образу его и подобию!.. — оскорбился Арсений, совершенно точно потеряв голову от долгожданной возможности говорить, что думает, но увидев, как срываются с места в его сторону несколько монахов, отступил, подняв руки и саркастично ворча: — Молчу, молчу! Бесы вселились! Бесы, говорю! — Господи помилуй, — прошептал кто-то из комиссии. Отец Антоний, подавшись назад, снова спрятался в тени. Усович смотрел на Арса с таким отвращением, с каким могут смотреть только истинные богобоязненные христиане. После этой вспышки разговор о недостатках монастыря уже не клеился. Исчерпав вдохновение и словарный запас, комиссия спешно покинула зал; но более никто не сдвинулся с места — паства робко смотрела на человека за кафедрой, который, в свою очередь, с гордостью снесшего все оскорбления мученика (хотя может ли мученик быть гордым, если гордыня — грех?) глядел куда-то прямо перед собой, так и пряча руки за спиной. Немигающие глаза его, казалось, светились, отражая неверно трепещущие огоньки; когда тишина уж сильно затянулась, брат Димитрий взял на себя смелость отделиться от толпы — приблизился к кафедре и тронул святого отца за локоть. Видение мгновенно рассеялось, глаза потухли. Антоний пришел в движение, качнул головой, будто просыпаясь, оглядел паству и негромко хрипло сказал: — Можете отправляться в трапезную. Больше эта тема не обсуждалась — Арса не вызвали ни на допрос, ни на наказание, будто ничего и не произошло. Впрочем, он подозревал, что кара все же его настигла — когда после ужина послушанием Арсения выпала уборка трапезной и кухни. Хотя… пусть грязная и закопченная, но в конце концов не самая плохая задача, учитывая, что Ваню, например, отправили мыть уборную. После событий дня и вечера, после всех новостей и момента короткого общения с внешним миром голова Арса была полна до краев задач, которые следовало осмыслить и раскидать по полочкам, так что он никуда не спешил — вымыл посуду, тщательно натер кастрюли и половники, подневольно представляя, что железной щеткой счищает не пригоревшую пшенку, а налипшие за двое суток монастырской жизни неадекватные установки. Сердце трепетало праведной сатанинской яростью — и это придавало сил, которые некуда было деть, кроме двух путей: грызня с самим собой и физический труд. Нехотя признавая, что христианство хоть в чем-то приняло верное решение, Арсений выбрал второй вариант с остервенением служанки из «Отеля Хазбин». Иронично. Когда подошла очередь плиты, которую, похоже, мыли раз в год перед Пасхой, колокола пробили отбой — десять вечера. Наскоро оттерев самые крупные пригарки, Арс залил поверхность каким-то жидким мылом, которым здесь мылось все, от рук до жирных сковородок, взял швабру и отправился натирать трапезную — тряпкой пришлось пройтись дважды, чтобы пол выглядел хотя бы отдаленно чистым. Непривычные задачи последних дней активировали какие-то давно отмершие нейронные связи: когда по квартире круглыми сутками гуляет робот-пылесос, можно забыть даже, какой стороной держать швабру. Так что было в этом православном ретрите и что-то позитивное, хоть заново занывшая от неестественного положения поясница и была другого мнения. Погасив свет в зале, он вернулся в кухню и промучался с плитой ещё не меньше полутора часов, преодолев все пять стадий принятия — наконец грязный, взмокший, злой, но довольный, с размаху бросил стесанную почти до основания щетку и мокрую, абсолютно черную тряпку в раковину, дунув на влажную челку, удовлетворенно оглядел результат своих трудов. Пусть теперь, твари, только попробуют снова так засраться! Часы показывали половину первого ночи, когда он закончил натирать доски, раскладывать посуду и развешивать полотенца на просушку. В момент, когда он, оглядев кухню со стороны двери в коридор и убедившись, что ничего не забыл, с чувством выполненного долга щелкнул выключателем, погружая помещение в темноту, в трапезной загорелся свет и раздались какие-то звуки. Арс замер, пытаясь сориентироваться, вжавшись лопатками в дверь в приливе какого-то суеверного испуга. Кто что тут забыл посреди ночи? Может, это Ваня за ним пришел? — Есть кто живой? — раздался голос отца Антония. — А мертвые бы и не откликнулись, батюшка настоятель, — тоненько, не злобливо и не угодливо, захихикал еще один знакомый голос — Арс узнал в нем обожженного Лёшку. Странная, однако, компания для глубокой ночи. Арс притаился — сам не зная почему. Дверь под боком, если что — просто выскочит в коридор. Играть в шпиона уже стало не привыкать за прошедшие два дня. — Тут ты прав, — ответил Лёше Антоний. Судя по звукам, они сели за стол; на стене прямо напротив Арса заиграли две расплывчатые тени, друг против друга, — Почему не спишь? — Бдел, как в библиотеке свет горит. Это Вы с господами батюшками говорили? — Скорее кишки из себя доставал и наматывал на… ладно. С твоего позволения? — Не надо тут курить, — неожиданно взволнованно возразил Лёшка — должно быть, отец достал сигареты. — А, да… — Не надо тут курить. Не надо тут курить, — как заведенный повторял Лёшка, пока Антоний не уверил его, что не станет. Видимо, флэшбеки с пожара, в котором Лёша в свое время пострадал? Тоже что-то загорелось от неосторожно брошенного окурка? И все-таки, учитывая сегодняшний опыт общения с комиссией, связано ли это с той сгоревшей церковью? — И как ты тут живешь, среди свечей и керосинок? — по-доброму спросил святой отец. Арсений прислушался — сам задался тем же вопросом. Ожидал, что услышит что-то обыденное, типа «с божьей помощью», но Лёша ответил иначе, с легкой, по-детски непосредственной хитринкой в голосе: — Как Вы учили. — Ты меня поменьше слушай, — неожиданно вздохнул Антоний. Звякнуло стекло, раздался звук наливания чего-то, звук тихо соприкоснувшихся стаканов — кагором балуются, что ли? После такого тяжелого дня не мудрено. Молчание продлилось несколько мучительно долгих минут, прежде чем отец снова заговорил: — Знаешь, я не подозревал, насколько трудно разговаривать с людьми, которые не хотят тебя слышать. Когда тебя не воспринимают всерьез, когда с тобой спорят, когда к тебе снисходительны — есть оружие от всего, кроме равнодушия. — Что они хотели от Вас, батюшка настоятель? — Принесло их, понимаешь, посмотреть, как мы тут живём и служим, — звякнуло — наверное, отец что-то нервно бросил по поверхности стола, — Ходили по кельям, считали ложки, даже трещины на стенах записывали. Иконы руками своими грязными лапали — металл проверяли. Один кувшин нашли без крышки — так смотрели, будто это грех смертный. А я стою, думаю: если бы они знали, сколько тут настоящих трещин под побелкой… в людях, не в стенах. Всё здесь держится на нитке, на привычке, на вранье ради хоть какой-то тишины. Лёшка что-то бормотал, соглашаясь, а Арс нахмурил лоб, пытаясь продраться сквозь смешавшиеся в его представлении за последние дни вероисповедания к истине — ясно, что священник в этом монастыре какой-то подсъехавший на фоне религиозного одиночества и жизненных обстоятельств, но чтоб настолько? Неудивительно, что дьякон так к нему прицепился. — Псалмы ещё… не понравилось им, как я псалмы читаю. Не понимают, как можно их вполголоса читать, как можно жить, не тревожа всех кругом своими воплями и челобитиями. Зачем, на их взгляд, мы все сбежали так далеко от мира? Мы даже молимся тут не столько богу, сколько покою. А вот это уже ересь, даже Арс, не приверженец христианства, это понимал. Но от этого осознания он только порадовался, что решил задержаться и послушать, о чем будут говорить служка и священник. Вон какие любопытные разговоры текут за закрытыми дверями, под вино, в забытом богом и чёртом монастыре! Похоже, отец Антоний захмелел — легко, будто в полусне. Язык не заплетался, слова не забывались, но речь стала протяжной, ленивой, почти что томной, с мягким придыханием; Арс с трудом отогнал навязчивые сладкие мысли, сосредоточившись на внимании словам священника. — На иконе в северном углу лик неверно писан, как тебе такое нравится? — Лёша не отвечал, да и сам настоятель, похоже, просто изливал свой мыслительный поток, чтобы освободить голову, — И алтарь на декорацию похож, и страха божьего в нас недостаточно, и кланяемся мы неправильно, и свечей у нас то много, то мало. Девушек наших девками назвал! Представь? — Негоже, — признал Лёша. — И главное, что их беспокоило — почему паства такая молодая… нет ни одного старика. Понимаешь? Беспокоит их возраст прихожан!.. А ведь правда… Арс напрягся, с усилием пролистывая знакомые уже лица — и правда! Как он не задумался над этим раньше? Все здесь пусть не прям одного возраста, но очень близко: самые старшие, может, Димитрий с Павлом, им больше сорока точно не дашь, прочие монахи и послушники чуть моложе, а все из деревни, да и сам настоятель, совсем молодые, до тридцати. Ни одной скрюченной бабки в платке, ни одного трясущегося старца с бородой до пояса, пока не прибыли древние как мир дьякон с комиссией, на горизонте даже не наблюдалось. И в деревне Арс лично видел едва пару человек старшего поколения… Он, может, и не мог себя назвать знатоком монастырей, но в этой ситуации был вполне согласен с дьяконом: очень подозрительно получалось… Может, они дедов и бабок из прихожан тихонько мочат ради наследства? По спине снова пробежал неприятный холодок. — Нельзя потерять монастырь, — скачки мыслей выдавали, что вино оказалось крепким, а отец Антоний — очень восприимчивым к алкоголю. Арсений вцепился в ручку двери до онемения в пальцах, — Мы так долго собирали людей, так тщательно обустраивались, чтобы ни одна тварь, будь она божья или… — Батюшка настоятель, все будет хорошо. — Хорошо бы, Лёша… — А почитайте им свои проповеди, а? У Вас такие хорошие проповеди. — Спасибо, Лёша, — невесело усмехнулся Антоний, — Но, боюсь, в этом случае слышащий точно не услышит. Молчание, прерываемое тихим редким звоном стаканов, так затянулось, что Арсений, уже уставший жаться к стене, собрался потихоньку попробовать открыть дверь и свалить, но ухо зацепилось за новую реплику настоятеля. — Еще и этот Арсений… — святой отец издал звук, похожий на неодобрительное хмыкание, — Христианин. И без того потолок на голову падает, так он ещё кирпичи сбивает. Ногами. — Правда, батюшка настоятель? — Метафора. А, тебя не было на вечерне ведь… — Антоний глубоко, медленно вздохнул, будто пытаясь вобрать в легкие весь спертый воздух в монастыре, — Комиссия спросила меня про ту церковь, что сгорела. Нашу прошлую церковь, — он помолчал, видимо, ожидая, пока Лёша соберется с силами слушать дальше — а может, сам справлялся с нахлынувшими эмоциями, — И они бы отвязались, непременно бы отвязались, если бы этот Арсений не возомнил себя мстителем за всех несправедливо поруганных. Ой, иди ты к черту, хотелось крикнуть через всю кухню Попову. Его почему-то искренне задели ядовитые слова священника — конечно, никакой благодарности он не ожидал и на одобрение своего поступка не рассчитывал, но и презрения не заслуживал! — Но знаешь, в тот момент они по-настоящему растерялись. Не привыкли, что кто-то ещё имеет право орать и обвинять, кроме них самих. Так что ситуативно это был верный ход, к которому в следующий раз они будут готовы. — Почему, батюшка настоятель? — Потому что власть, Лёша, — невразумительно, явно пропустив у себя в уме целый блок диалога, ответил святой отец, — Прямо как та, что у меня в руках. — Вы не плохой. — Снова мыслишь категориями, — мягко пожурил Антоний, — Власть — не плохо и не хорошо, власть — это факт. Из власти можно свить единение народов, а можно натравить их друг на друга. — Вы объединяете, батюшка настоятель, — уверенно заявил Лёшка. Почему-то его слова не звучали подобострастно — он говорил естественно, как прописную истину, — Все в монастыре так считают. — Как бы эти расчеты не закончились чем-то плохим. — Почему Вы так думаете? — отец Антоний молчал, и Лёшка с непосредственностью ребенка продолжил допытываться: — Батюшка настоятель, почему плохо будет? Батюшка настоятель? — Комиссия и епархия нас в покое не оставят. В их понимании, монастырь неверен, и полон если не ереси, то глупости и неточности. И чтобы убедиться в том, что я недостойный игумен, они планируют остаться до самого Рождества Богородицы — чтобы посмотреть, по каким канонам мы проводим празднование. Знаешь, что ещё совпадает с Рождеством Богородицы? — Тёплые Овсени, — Арс не был уверен, что правильно расслышал последнее слово, но Лёшка явно произнес эту фразу как-то убито, с расстроенным пониманием. — Верно. А ещё Мабон. Мабон! Арсений беззвучно приоткрыл рот, бешено заметавшись глазами по темным силуэтам мебели вокруг него, не в силах выразить свои эмоции. Сердце ударилось о грудину, следом пропуская удар. Мабон Арс и его церковь очень хорошо знали, каждый год отмечали вместе с другими Викканскими праздниками — это день Осеннего равноденствия. Тёплые Овсени, должно быть, тоже как-то с этим связаны? Может, именно к этому имеют отношение ленты на дереве у погоста, что видел Арс? Да какая разница, что празднуют в деревне — православный монастырь сюда каким боком?! — Оксана и остальные расстроятся за Овсени, — серьезно сказал Лёшка. — Как бы не хуже, чем просто «расстроятся», — мрачно ответил Антоний. Попов мало что знал о монастырях, в особенности тех, что располагаются особенно далеко от цивилизации и нечасто принимают людей «из миру». Про такие рилсы не снимают, и статьи на Дзене пишут редко. Но он был совершенно точно уверен, что никакая православная епархия не позволит своим подчиненным одновременно с христианскими отмечать ещё и языческие праздники. Смысл христианства вообще был в том, чтобы искоренить язычество!.. Что за Овсени, интересно? Надо будет при следующем посещении пригорка, где ловит сеть, обязательно погуглить… Хотя даже это не так интересно, как упомянутый священником Мабон. Откуда тут, на севере России, в глухих лесах, взяться традиции его отмечать? — И что Вы будете делать, батюшка настоятель? — Балансировать, Лёша, как обычно. Балансировать… Принесешь с кухни хлеба, пожалуйста? Арсений рванул на себя некстати грякнувшую дверь и вымелся в коридор, закрывая за собой — слышал удивленный окрик, но это лишь заставило его ускориться. До самой кельи, забыв даже запереть кухню, он бежал, не успев вдохнуть, а влетев в комнату, нырнул под одеяло, как был, не переодеваясь. Сердце грохотало, кажется, на весь монастырь святого Луки. Куда он влез? Куда попал? Что тут творится?! *** С новыми знаниями, в очередной раз почерпнутыми посредством подслушиваний чужих разговоров, Арсений практически совершенно перестал относиться к происходящему в монастыре святого Луки философски: теперь он обратился в глаза и уши всем своим существом, понимая, что поиски «дороги к трону» — ерунда на постном масле, по сравнению с традиционно-языческим потенциалом монастыря и его окрестностей. Девятый день со дня смерти Руслана завершится сегодня, до сорокового время ещё есть, торопиться резко стало некуда; к тому же «испытательный срок» Арса с утра неожиданно продлили, да не кто-нибудь, а сам великий и ужасный брат Димитрий, хотя Арс был совершенно уверен, что после скандала с дьяконом будет лететь дальше, чем видит. Но, похоже, наклюкавшийся вчера вина отец Антоний все-таки расчувствовался и простил на всякий случай всех, кто его когда-либо разочаровал. По крайней мере, в молитвенном зале на утрене он создавал просто неповторимую атмосферу милости, смирения… и бонусом перегара, смешанного с ядреным запахом ягодной жвачки. Должно быть, брат Павел поделился со страждущим. Достопочтенные представители епархии этого не могли не заметить, если бы присутствовали на утрене — но сегодня удача для разнообразия решила стать на сторону настоятеля, и комиссия в полном составе с самой полунощницы ушли проверять библиотечные книги. Поэтому на утренней молитве снова царила довольно вольная обстановка — крестные знамения спустя рукава, «аминь» и поклоны вразнобой, искренне зевающий между строчек Антоний. Арсу, уставшему после уборки в кухне и мало отдохнувшему за три часа сна, и вовсе удалось слегка прикорнуть стоя. Все явно чувствовали себя спокойнее и свободнее без всевидящего ока епархии, и под конец, после благословения, когда уже следовало расходиться, все остались на своих местах, а в толпе раздался голос: — Отец Антоний, Вы так давно не читали нам проповедей. Мы между собой вчера поговорили, и решили, что было бы здорово, если бы Вы нам что-нибудь рассказали. Арсений, уже двинувшийся было к двери, встал как вкопанный, от резкости движения даже слегка запутавшись в длинном одеянии, и с интересом оглянулся на священника. Тот, похоже, подобного запроса не ожидал, и со своими сверкнувшими глазами и замеревшими на обложке книги руками выглядел слегка растерянным — потешно до ужаса. — Не думаю, что это хорошая идея, брат Сергий. — Для поддержки духа, пожалуйста, отец Антоний, нам это нужно, — добавил кто-то ещё, и толпа согласно загудела. Заметив колебания святого отца, Арсений незаметно вернулся на свое место в последнем ряду — от одного только слова «проповедь» зевать хотелось от скуки (особенно после всего пары часов беспокойного сна), но что-то ему подсказало, что Антоний не просто так сопротивляется, и не понапрасну его уговаривают сейчас. Мрачная харизма — как черный пиар: в первую очередь они харизма и пиар, а потом уже все остальное. А сквозь извечные усталость и раздражение прослеживалась именно темная, колючая, блестящая харизма человека, который способен увести кого угодно за собой — но сознательно не использующий эту силу. Опять же — безумно сексуальная черта. Антоний кашлянул, прекращая все разговоры. Затем, точно отец, убежденный детьми рассказать ещё одну сказку на ночь (ну последнюю, ну самую-самую последнюю!), утомленно усмехнулся: — Ну хорошо. Хоть я и не готовился… совсем не готовился. О чем хотите порассуждать? В пастве снова поднялся шум, все заспорили друг с другом, и священник, потеряв надежду вытащить из гвалта и эха хоть что-то стоящее (и при этом не принудив монахов и послушников передраться между собой за право выразить общую мысль), объявил, мигом накрывая зал последовавшей за его словами почтительной тишиной: — Раз не можете договориться, возьмем самую распространенную тему — о свете и тьме. Всегда сгодится, так ведь? Кто-то заворчал, кто-то согласился, но в конце концов все остались довольны, и шум не выплеснулся дальше их небольшой толпы и не достиг затрепетавших было от всеобщего беспокойства огоньков в подсвечниках. Антоний тем временем оглядел полукруг свечей по обе стороны от него, и снова Арсений неотрывно следил за его выражением лица, за лихорадочным блеском глаз — будто в глазницах его горели еще две свечи. Вроде тех, от которых Москва сгорела. Или церковь. — Братья… хоть и без сестер сегодня, но мы снова собрались в доме Господа — а ведь и сам дом сей есть плоть человеческая. И стены его дрожат не от ветра, но от мыслей наших, — начал священник с совершенно неожиданной стороны. Последние шепотки улеглись — было слышно, как потрескивают фитили и завывает за окном действительно поднимающийся свежий ветер. Ладони священника в сдержанном волнении поглаживали края кафедры, — Мы ведь думаем, что Господь живёт где-то — там, за облаками, на престоле, среди безмолвных ангелов. А я вам скажу — Он в каждом, кто осмелился посмотреть в тьму и не отвёл глаз. Ни у кого в толпе не возникло возражений, во всяком случае вслух — хотя Арсений усомнился в очередной раз, что Библия в принципе позволяет смотреть в тьму. Разве не положено даже не допускать мысли о плохом и грешном? Ну, это не первое его изумление словам священника за последние три дня. — Ведь тьма — не враг. Ведь только в ней свет обретает форму. И кто боится взглянуть в неё — тот боится и себя. Удивительно здравый подход, подумал Арсений, в сомнении изогнув бровь. Или он верит уже каждому слову, вынужденно привыкнув (может, даже по актерской привычке) к жизни в монастыре и бесконечным молитвам, с которыми здесь каждый беспрекословно соглашается, слишком влился и даже, может, принял какие-то неисповедимые плоскости их вероисповедания?.. нет, он действительно был согласен — снова. Он задавал вопросы, как полагалось сатанисту, но в ответах видел практически то же, что бы сказал Руслан, или ЛаВей, или он сам. Может, дело не в религии, не в подаче, а в самом священнике?.. Мог святой отец столь умело пудрить мозги, чтоб вызывать колкое доверие даже у притаившегося в рядах его паствы сатаниста? В отличие от чтения псалмов и молитв, Антоний сейчас не отводил взгляда от своих слушателей — скользил задумчиво по лицам, не акцентируя ни на ком внимания, а слова текли ровно и правильно, будто он выучил их много лет назад и ни разу не усомнился в истине — или будто в свободном рассуждении человека, не скованного никакими предрассудками. — Мы часто просим: «Господи, очисти меня от скверны!» — он не повысил голоса, но выделил цитату непередаваемым выражением — где-то между самоиронией и самоосуждением, и болезненно оскалился, сдвинув брови в гримасе того же толку, — А от какой же, скажите, скверны, если всё сотворено Им? Неужто есть во вселенной хоть одно зерно, которое выросло не по Его воле? Понятно, почему он не хотел читать проповедь в присутствии дьякона и его прихвостней. Слишком вольнодумно. Не по канонам. Похоже, не один Арс это почуял — мельком взглянув на как обычно торчащего рядом Ваню Усовича, он обнаружил, что его обычно безэмоциональное лицо выражает явственную работу мысли. Непривычное зрелище. — Нет, братья мои, не отвергайте мрак, ибо в нём — начало. Не бегите от страсти, ибо в ней — дыхание жизни. Не отрекайтесь от гордыни — ведь кто вознёсся, тот и падёт, но без взлёта не будет и познания. Ваня подался было вперед, открывая рот, но в последний момент сам себя одернул, испугавшись или постыдившись — во всяком случае, его движения никто, кроме Арсения, не заметил. Несколько человек опустили головы, закрывая глаза — Арс видел рыжую макушку великана-Ильи, рядом с ним — двух знакомых Сереж, Сашу, Димитрия, Павла, Лёшку, ещё нескольких человек. Ему было трудновато оценить, насколько далеки эти тексты от христианства, но довольно просто оказалось признать, что они слишком уж близки к естественному, инстинктивному, человеческому восприятию мира. А значит… нет, это точно нет. — Вы знаете строки: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». А я вам скажу: не объяла — потому что тьма его приняла, — продолжал Антоний, понижая голос почти до шепота, делясь сокровенным и секретным — и паства послушно тянется ближе, чтобы не упустить ни слова этой странной проповеди, — Не всё, что светло, есть добро. И не всё, что тёмно — погибель. Смотрите в глубины свои и не страшитесь: тот, кто встретит там бездну, не умрёт от неё — если возлюбит её. Арсений второй раз за шесть часов ощутил себя так, будто некое землетрясение, его личное, незаметное для окружающих людей и зданий, только что сбило его с ног, и новые и новые толчки не дают ни подняться, ни хотя бы сделать вдох. В час ночи он услышал, как этот человек говорит о Мабоне. Сейчас, в половину шестого утра, он не верил своим ушам снова. Арса грызло чувство, что он уже слышал подобные слова. Но точно не в церкви. Во всяком случае, не в православной. — Так любите же мир не выборочно, а целиком, — произнес Антоний — голос его звучал для Попова откуда-то издалека, — Не только небо — но и бездну. Ибо только тот, кто умеет обнять тьму, способен стать светом, которого не угасит ни смерть, ни страх. Конец проповеди ознаменовали аплодисменты. И ошарашенный всем услышанным Арсений снова подумал, что это было не уместно — как и Ваня, неодобрительно и хмуро глядящий на отца Антония. Арс тоже смотрел — поверх голов одобрительно и восторженно хлопающих в ладоши монахов, не шевелясь, смотрел сквозь вонючий свечной дым и дрожь воздуха, смотрел в тень, обнявшую распятие и священника. Священника, который говорил как…