Шестой круг

Прыгают в пляс,

Задравши рясы, От края до края зари…

Агата Кристи — Вечная Любовь

Познания Арсения Попова в монастырях, несмотря на весьма церковную фамилию, ограничивалось красочными постами про каникулы в Суздали, навязчиво мелькающими в инсте, полузабытым детективным романом Умберто Эко, прочитанным ещё в старшей школе, и подслушанными в электричке обсуждениями мощей и икон в исполнении команды бойких бабок (будто новая серия сериала вышла, честное слово — с тем же энтузиазмом обсуждалось). Причём последнее выпало на его долю уже непозволительно запоздало — впереди маячили призраками усохшие кости и мрачные образы, покрытые сетью трещинок, позади наступали на пятки ещё вполне себе живые обязательства… Тьфу. Как патетично. Мимо окна плывут по-осеннему черствеющие леса — в этих краях лето уже схлынуло, оставив после себя только толпы злющих комаров и отчаявшихся дачников. Воздух пропитан пряной близостью Мабона. Полоса железной дороги кажется длинной белой ниткой для шитья, небрежно упавшей на ковёр; лишь порой мелькали крохотные поселения, да перерезали полотно резкими росчерками посеревшие от времени дороги — машины сонно и тупо глядели через шлагбаум на чинно проходящие мимо дребезжащие вагоны. Красиво — с ума сойти. Одиноко — хоть вой. Плотнее угнездившись на сиденье, морщась от звуков хлопающей и бьющей по мозгам двери, Арсений ежится от сквозняка и по привычке тянется к карману — убедиться, что сеть в этой глуши ни с какой радости ловить не начинает, и после электрички остается ориентироваться только по бесполезным скачанным картам и собственным соображениям. Ну ладно, пара загадочных мрачных кадров в окно никому хуже не сделают… правда, не ясно, когда выпадет следующий шанс выложить их в инсту. Спасибо хоть маршрут был ему хоть сколько-нибудь ему известен, пусть и пункт назначения скорее напоминал притчу во языцех, нежели реальную локацию. Продумывая план вместе с Егором, Арсений в потугах запомнить все перевалочные пункты и виды транспорта на случай потери телефона или связи, составил чуть не целое сочинение («…от Ягодного на автобусе номер четыреста четыре, как номер ненайденной страницы, до остановки Сахарный завод, потому что варенье делают из ягод и сахара… запоминаешь? А ну повтори…»), и даже не это было самое трудное. Самое трудное ждало впереди, после последнего пункта в обозримой карте — деревни с потрясающим названием Кладбище, где жило (какой ублюдский каламбур) от силы человек десять-двадцать. Потому что именно где-то среди этих одичалых десяти-двадцати бабок и дедок должен найтись хоть один человек, который направит его по верному пути через бескрайние сосновые леса — к пункту назначения, монастырю святого Луки. С поезда на электричку, с электрички на автобус, пешком через пол-города, чтобы размять ноги, снова на поезд, потом на автобус и опять на электричку… Считая дни с куда большей тревогой, нежели километры, отделяющие его от дома. Видит Дьявол, Арсений бы сейчас за возможность помыться и поспать в чистой постели (без храпящих попутчиков) продал бы если не свою душу, то чью-нибудь точно. И вот ради этих безыскусных приключений он сорвался в отпуск за свой счёт, с головы до ног проклинаемый руководителем и всем отделом продаж? Интересно, как там сам Егор? И Юля? В последний раз они все коротко списались в общей беседе часов двенадцать часов назад, ночью, которую Арс коротал на жесткой скамье вокзала. Егор 01:29 Вы где? Я в Тольятти, только с самолета слез. С утра выдвигаюсь в область. Юля 01:44 Привет! Проехала Казань. Скоро пропадет связь. Арс, как дела? Егор 01:50 Хорошо, отпишись, как поймаешь сеть. Арс, ты там ок? Арс 02:13 Я в Кирове. Немного осталось. Не теряйте. Электричка свистит колёсами, почтенно громыхает дверьми — мимо окон проносится перрон, вагон ненадолго притормаживает, выпуская и запуская дачников в веселых соломенных шляпах. Арсений сдвинулся вбок, позволяя бойкой старушке уместить рядом с собой набор граблей и цапок, замотанных в грязный пакет. Отчётливо дыхнуло сырой землёй, и он закрыл глаза, вздрогнув от воспоминаний — спешные похороны, прямоугольная глиняная яма, жалкие, никому уже не нужные почести. Ветер треплет ленты на венках с ничего не значащими словами «От коллег»… Хотя какие они все коллеги?.. Сегодня шестой день со смерти Руслана, из них три Арс валандается в дороге — и хотя сроки наспех составленного маршрута выверены до минуты, тревога нарастает с тем же поминутным приближением девятого дня. После девятого, конечно, будет ещё сороковой, но Юля (а она-то в этом разбиралась получше любого в их оставшейся бестолковой компании — после самого Руслана, конечно) считает, что затягивать нельзя ни в коем случае. Кто знает, что происходит на сороковой день? Строго говоря, они и про девятый-то толком ничего не знали. Русский авось в действии. Нужный полустанок Арс не пропускает разве что чудом — сквозь скрежет, присущий всем типам оповещения в общественном транспорте, динамик устало хрипит «Свеча, следующая остановка — Двойники». Мимоходом подивившись местному колориту населенных пунктов, он хватает рюкзак и спрыгивает на покрытый ломким столетним асфальтом перрон, шириной с обеденный стол. Электричка уносит слабо любопытствующие взоры мимо него и уползает вдаль, за вековые сосны, точно синяя гусеница. Прямо «Югославский Грув» просится фоном — не рилс бы получился, а мечта любого трэвэл-блогера с уклоном в Русь-матушку. Арс щурится на мельком выглянувшее взглянуть на его персону солнце, прихлопывает на шее комара — кроме затихающего шума колес, кругом царит плотная, как перьевая подушка, тишина. Необычный опыт для жителя города-миллионника. Пару секунд привыкнув к обстановке, он различает отдаленные звуки жизни — шум двигателя, лай собак; тропа от полустанка виляет немного по ходу железнодорожного полотна, и затем ныряет за деревья, утонувшие в солнечной пыли — туда, откуда доносится шум — видимо, там расположен посёлок Свеча. И почему монастырь не построили возле Свечи (вроде логично бы звучало — монастырь, Свеча), зачем было забираться аж в самую глушь, к предместьям деревни с сомнительным названием Кладбище?.. Нет времени рассуждать. Наскоро обработав руки и лицо спреем от насекомых, он спускается с полустанка и ступает на тропинку. Поселок оказался довольно крупным и людным — во всяком случае, не пришлось переть в самый центр, чтобы найти достаточно дружелюбно выглядящего местного в ближайшем огороде. Обойдя по большой дуге стадо пасущихся коз, Арс оперся о затянутый усыхающим вьюнком невысокий забор, увязая по колено в высокой сырой траве, и за несколько минут светской беседы и три комплимента ухоженному огороду получил от беззубого дедули в клетчатой рубашке нужную информацию — до Кладбища и монастыря святого Луки ходу было часа три по прямой, тропа в ту сторону всего одна — не заблудишься. Купив бутылку воды в местном магазине с полупустыми полками и продавщицей с надменным лицом дочери бандита из девяностых, Арсений отправился в нужную сторону, провожаемый не особенно удивленными взглядами — похоже, не первый он тут паломник. Знали бы, кто он на самом деле, крестились бы, пока рука не отвалится, самодовольно подумал Арсений, вонзая в начало нужной тропы, уходящей в лес, подходящую ему по росту палку-трость. А как отвалилась бы, начали бы креститься второй. *** Тропа практически не виляла: стремительно, словно стрела, разрезала сосновые заросли; шагомер медленно отсчитывал километры, и постепенно находились и обещанные в качестве ориентира расколотая молнией до основания сосна, и тонкий, как ленточка, ручей, утрамбованный по берегам плотными слоями мха. Дышится легко, несмотря на почти полное отсутствие привалов — необыкновенно чистый хвойный воздух, холодный в тени вековых деревьев, здорово прочищает мозги и легкие; из звуков — лишь хруст кроссовок по хоженой тропке, тревожный шелест сосен и звон комарья. Сказка. Даже не удивишься, если вдруг откуда-то из-за стволов выглянет леший с запутавшимися в бороде шишками. Но — удивительно — Арсению по пути до Кладбища не попалось ни одной живой души. Никто не заготавливал хворост, не собирал грибы (или рано ещё?) и ягоды (или поздно?), никто не проезжал мимо или в ту же сторону, куда он шел — абсолютный вакуум. Даже обидно: некому на хвост упасть, чтобы не тащиться на своих двоих. Впрочем, не на что жаловаться: ноги сами несут вперед — усталости как не бывало. Шестой день едва клонится к вечеру. Арс тянется под водолазку к кресту, сжимает в короткой молитве — с силой, чтобы вонзился в кожу — не столько обращаясь к кому-то, сколько просто для напоминания самому себе о цели. О пункте назначения. И черт с ней, с ассоциацией с серией фильмов. В деревне Кладбище, как оказалось, жили не такие радушные и общительные люди (мертвяки, видать, и правда) — небо на западе уже налилось чернилами к моменту, когда он среди пустых дворов наконец нашел какую-то старушку в шерстяном платке, бездумно сидящую у колодца и механически поглаживающую лежащую рядом буханку хлеба в пакете. Если бы не необходимость, Арсений бы в жизни с ней не заговорил, даже не стал бы подходить — сразу вспомнился тот ужасный сериал, «Топи»… А ведь тоже про монастырь! Впрочем, в помощи кладбищенская (а как ещё называть жителей этой деревни?!) бабка не отказала — поморгав подслеповато, фокусируясь на госте, указала скрюченным подагрой пальцем в нужном направлении, дала смутные ориентиры, и даже, обнаружив в памяти, видимо, какие-то полузабытые навыки гостеприимства, предложила переночевать у нее дома — небо уже значительно потемнело, и деревня освещалась лишь тусклыми окошками домов, а все кругом превращалось в море непроглядной тьмы и непонятных шелестов. — Идти-то минут сорок… негоже по темноте в чаще ходить, заблудишься, поломаешься, кто тебя вытащит… У Арсения рвотный рефлекс вызывала одна только мысль о ночи в деревенском старом доме, с вонючими столетними тряпками и недомытой сослепу посудой, так что «сорок минут ходьбы в ночном лесу» ему показалось не более чем квестом среднего уровня сложности. Конечно, кто ему обещал, что в монастыре на задворках цивилизованного мира будет лучше… но он туда и ненадолго. Будет мотивация поскорее найти то, что он ищет, и убраться обратно, в привычную среду онлайн-карт, кофе навынос и смывных унитазов. — Спасибо, — сказал он, улыбнувшись. От движения щек спохватился и тронул рукой отросшую щетину — да уж, в монастыре точно за своего примут, — Туда, значит? До березы? И налево? Кладбищенская бабка, похоже, уже упустила существование Арсения из своего внимания — рука снова опустилась на хлеб, повторяя поглаживающие движения, будто это была пригревшаяся кошка, а сама она пробормотала: — Замаливают, замаливают грехи… уже второй за неделю, всё идут и замаливают, идут и замаливают… Второй за неделю, значит? Тем лучше — чем больше проходящих в монастыре, тем меньше к Арсу будет внимания. Пока он добрался до березы на перекрестке, стемнело окончательно — и резко звуки кругом будто стали громче, массивней: где-то со стороны оставшихся позади домов замычала корова, залились лаем две хриплые собаки, рядом что-то зашуршало в кустах, налетел ветер и взъерошил волосы в непереводимую игру слов. Арсений включил свет на телефоне, тревожно проверил батарею, все-таки погасил и достал обычный карманный фонарик из рюкзака. Осветил пространство вокруг себя, бросил луч света вперед, на теряющуюся среди кустов тропу — и сглотнул от ужаса, наблюдая, как за посеребренными стволами мечутся черные тени, словно живые. Ладно, зато не провонявший мочой и гнильем деревенский дом! Отставить нытье, эстет чертов. Топнув ногой позлее и посильнее, чтобы боль отдала в ступню и колено, Арсений на одной силе упрямства и нежелания спать в незнакомом доме на старом диване, где наверняка когда-то кто-то умер и лежал три дня (или как там у христиан принято?) зашагал в чернеющий непроглядный лес. Всего полчаса назад, по дороге из Свечи в Кладбище, Попов, может, и надеялся кого-то встретить, просто чтобы не чувствовать себя одиноким, но вот теперь прекрасно отдавал себе отчет, что любой внезапно выскочивший в его поле зрения запоздалый лесник встретит судьбу не с той стороны. Если у Арсения не разорвется сердце секундой ранее. Когда он, шипя и ругаясь, выпутывался из подло перехлестнувшей дорогу колючей ежевичной лозы, вибрация на часах оповестила: шестой день закончился. Арс, осознав это, даже остановился на минутку, взбив кроссовками пыль и оцарапав руки о колючки — опустил голову и луч фонаря, глядя куда-то в пустоту, размеренно дыша. Осталось трое суток — и все же он почти у цели. Во всяком случае, ближе, чем Егор и Юля — его локация, по жребию, выпала самой простой. Относительно. Рядом в кустах что-то громко зашелестело, и он поскорее продолжил путь, отмахиваясь от ежевики, ностальгии и размышлений — в темноте почти не разглядеть никаких ориентиров, и неизвестно, сколько ещё идти: бабка могла сказать о сорока минутах в своей старческой скорости, полкилометра в час, а значит, для Арсения дорога должна закончиться куда быстрее. А могла сказать, как говорят все, с переводом на среднюю человеческую скорость — пять километров в час. Но как определить? Тупой поступок, честное слово, переться в незнакомый лес ночью — верх абсурда. Руслан бы за такое Библией по башке настучал, прям уголком, чтобы вбить в тупую… Библия! Арсений снова замер как вкопанный, найдя новую причину отругать себя. Ну что за болван! Непроходимый, как лес. Чуть не приперся в чужой монастырь со своим уставом. Совсем забыл, что должен был найти в округе какой-нибудь тайник и там спрятать все, что может выдать в нем представителя другой конфессии — а теперь, в темноте, где искать? Морщась от злости на себя и попинывая обнаруживающиеся на пути камешки, Арсений переключил усталое внимание на поиски чего-нибудь приметного, где бы можно было устроить тайник. Как назло, тут же, в укор, начал накрапывать холодный полуночный дождь — Арс ещё толком не чувствовал его, но в свете фонарика уже замелькали первые капли. А он ещё даже не знает, далеко ли до монастыря! Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт — звучит каждый шаг, с разгону вгоняемый в начинающую сыреть пыль тропы. Назад повернуть? Надеяться на чудо и топать вперед? Чудес не бывает, только последствия. Свет фонаря мечется между деревьев, страшась нащупать развилку или кого-то живого, воздух сыро тяжелеет, сосны мрачно шумят высоко над головой — и вдруг впереди возникает металлический столбик с табличкой, значительно поеденной ржавчиной. «Монастырь св. Луки» Арс даже не успевает обрадоваться, потому что в это мгновение небеса, кажется, не выдержали веса всего, что притащили с собой путнику в сюрприз, и разверзлись мощным ледяным потоком воды, заливая тропу, лес, фонарь, Арсения, рюкзак — все, что попалось на пути. В попытках найти укрытие он, точно одуревшее животное, лезет сквозь кусты, под сосны, расцарапывая руки и лицо, чуть не теряет фонарик, застревает рюкзаком между цепких ветвей, трет глаза — и видит чуть выше уровня глаз дупло, маленькое, но, вроде бы, достаточно широкое для его задумки. Вознося благодарности своей сообразительности (хоть и отдавая себе полный ироничный отчет, что она тут ни при чем), Арс тратит ещё несколько минут, чтобы добраться до нужного дерева и ощупать изнутри дупло — вроде достаточно сухое, но даже если и нет, у него все запаковано в пакет. Прислонившись к дереву с фонариком в зубах, он начинает наспех рыться в рюкзаке, прикрывая его содержимое от ливня и сыплющихся сверху иголок — извлекает пластиковый ящичек с аптечкой, Сатанинскую Библию ЛаВея, бутылку белого вина (хоть бы не испортилось и не взорвалось от перепада температур!), пару мелких ритуальных предметов, и тщательно заворачивает все в пакет из Пятёрочки; последним снимает с шеи перевернутый крест, сжимает на секунду в ладони, чтобы заостренные концы вонзились в привычные впадинки — и прячет туда же, роняя цепочку в целлофан. Затем все свое богатство (приданое, елки-палки), привстав на цыпочки, сунул поглубже в дупло, напоследок воровато оглядевшись — будто найдется поблизости ещё один умник, который поперся посреди ночи и в дождь в дикий лес Кировской области. Как-то не так он себе это всё представлял. Он-то думал, будет прятать Библию и все остальное при свете дня, в тишине и спокойствии, успеет пробежаться взглядом по знакомым строчкам, прочесть обращение, и, может, даже провести какой-нибудь простой ритуал (благо что ЛаВей разрешал своим единоверцам любые упрощения) — но чтоб так?.. нет, в его философии это не было чем-то кощунственным — он не придавал Библии и кресту большее значение, чем книге и украшению, которыми они и являлись; просто… словно на полку у себя дома их положил, а не прятал от всего мира, чтобы не получить по шее от всего монастыря святого Луки. Любопытно, что делают христиане, когда им на пути или в руки попадается сатанист? Не сжигают, конечно — но и с миром не отпускают? Дождь только усиливался, ещё и молнией с громом поддал — Попов выполз обратно на просвет и почти побежал по тропе за табличкой, нелепо накрываясь мгновенно промокшим насквозь капюшоном. Рюкзак неудобно прыгал за спиной, дергая лямки, фонарик почти выскальзывал из руки, да что там — Арс и сам пару раз, поскользнувшись на грязи, ляпнулся поперек тропы, и даже представлять себе не хотел, как теперь выглядит со стороны. Ему грезились впереди горячий душ, простецкий ужин и жесткая кровать с колючим одеялом — и черт с ними, хоть бы не ливень и хлещущие ветками кусты!.. Ворота возникли внезапно — абсолютно черные, словно закопченные, они почти не отражали свет фонарика, и Арс едва не влетел в них лбом с разбегу. Даже не сразу понял, что выбежал на прогалину — роща закончилась в метрах двухстах за спиной, впереди же простирались высокие каменные стены, омываемые дождем. На воротах, между приваренными простыми православными крестами, висела здоровая колотушка, самая обычная, похожая на ручку от великанского ведра — никаких изысков или хотя бы попыток украсить. Арс схватился за нее мокрыми, застывшими от холода пальцами, размахнулся и изо всех сил трижды ударил о ворота — дождь шумел так, что, казалось, даже этот грохот был едва различим. И все же, не успел Арсений отчаяться и постучать снова, правее колотушки открылось оконце, как в средневековых замках, и там мелькнул оранжевый свет и чьи-то круглые от удивления глаза. — Дьякон? Это Вы? Арсений, которому послышалось «Дьявол», ущипнул себя, чтобы нервно не хихикнуть. — Дьякон Феодор? — продолжал неверяще допытываться охранник. Пришлось кивнуть. Феодор, Феодор. Буду, кем скажешь, только пусти за ворота. Арс услышал малоразборчивые причитания, «мы думали, завтра», «что ж Вы в такую погоду», затем — спасительный лязг замков, и в воротах открылась дверь, в которую он ввалился, прямо в оранжевый свет какого-то… это что, керосиновая лампа?.. — Вы один? Сейчас, сейчас, идемте, — продолжал причитать сквозь дождь, видимо, сторож, суетясь рядом, но никаким образом не пытаясь помочь. Арс в желтоватом свете разглядел на одной половине его лица какие-то неровности, словно от застарелых, давно заживших ожогов, — Илья, открой двери! Дьякон Феодор! Илья! — голосил он точно как пароходная сирена — видимо, нужный ему Илья находился в здании, где сухо и тепло. Они пробежали через открытый двор, шлёпая по лужам, в практически полной темноте — Арсений не смог бы ничего разглядеть в свете своего слабенького фонаря и керосинки сторожа, даже если бы захотел. Напрягало немало, что и окна нигде не светились, и не было ламп над воротами или входными дверями — понятно, уже заполночь, но совсем уж в темноте не обязательно оставаться. К тому же ворота ему неожиданно быстро открыли… и кто этот дьякон Феодор, личину которого так быстро и ловко напялили на Арсения? Ждут они этого дьякона, что ли? Неловко получилось. Шебутливый сторож, командуя «ступеньки!», втолкнул Арсения в долгожданно сухое помещение, и ему в нос мгновенно ударил спёртый запах церкви, знакомый с детства — ладан, свечи, сырость, затхлость, людской пот; после свежести соснового леса это казалось пыткой, и он заслонился рукавом, притворяясь, что ему бьет в глаза свет — в прихожей оказались еще несколько человек, все тоже с керосиновыми лампами. Неужели у них тут нет электричества?! — Дьякон Феодор, — запыхавшись, объявил притащивший его парень, отплевываясь от дождевых капель. Задуматься над вероятным отсутствием мирских благ в этом захолустье Арсений не успел — его окружили, всё так же, не касаясь и не помогая, будто в… благоговении? Сомнительно. Но их голоса и форма обращения явно говорили о том, что Арсения с кем-то перепутал не только обожженный сторож. Значит, даже свет не вскрыл обман — они не знают, как выглядит тот, кого они ждут в гости. — Мы надеялись, Вы переждете дождь… так внезапно… Ваша келья… ужин уже закончился… мы оставили… баню, непременно баню… Мужские, женские, молодые и не очень — голоса смешались всего на несколько секунд, пока их не осадил ещё один — видимо, подошел кто-то старше саном: Арсений разглядел невысокого крепкого мужчину в черном, с короткой седой бородой и пронзительным взглядом. — Дьякон, прошу простить наших послушников и трудников, они ждали Вас весь день и значительно переволновались. Мы рады, что Вы добрались в целости. Точно с кем-то перепутали. С представителем духовного сана. Потрясающе. Развеивать ошибку Арс не спешил — он явственно слышал, что они говорили что-то про ужин и баню, а раз так, он готов представиться хоть самим Господом богом, лишь бы не выгнали обратно под дождь. Интересно, христиане обязаны прям всех принимать в своих стенах? Что-то он эту тему не изучил заранее, теперь сомнения на каждом шагу. Например, кто этот человек, как к нему обращаться? Что говорить вообще? — Погода — сам бог послал, — как можно увереннее объявил он. Судя по секундной заминке — слегка переиграл (и куда делись четыре года актерского вуза, спрашивается?), но седобородый быстро собрался и поклонился: — Я брат Димитрий. Настоятель, отец Антоний, уже отправился спать — ожидал Вас только к утру. Сейчас отправлю его разбудить. Лёша… — Ни в коем случае, — как можно более расслабленно запротестовал Арсений. Может, до сих пор ему везло, но отец-настоятель монастыря точно должен знать, кого они ждут в гости, а раскрываться так скоро и так нелепо Арсу казалось попросту стыдным, — Сейчас все равно ни о чем говорить не будем, устал я с дороги. Как говорится, миска каши, парная, келья да вечерняя молитва — все, что нужно простому человеку! Никто так не говорит, судя по всему. Монахи вокруг задержали дыхание, Арс едва удержался, чтобы не оглядеть их; обгоревший паренек с детской непосредственностью смотрел ему прямо в лицо, приоткрыв тронутый ожогом рот. Брат Димитрий задержал на пришельце взгляд на пару секунд, видимо, делая вывод, что дьякона по дороге в монастырь молния в темечко клюнула. — А где Ваши сопровождающие? Мы подготовили места для всех. Отстали. Потерялись. Медведь задрал. На электричку опоздали. В болоте утонули. Комары сожрали. Какие ещё варианты? — Остались заночевать в деревне, — как можно более непринужденно ответил Арсений, поводя плечами под лямками рюкзака — в сравнительно теплом помещении оживающие суставы начинало ломить, — Я пошел один, но время не рассчитал, ещё и дождь… благословленный. Неловко получилось. Хоть бы ещё крест показать не попросили. Или что там христиане делают? Крестятся, например. Арс позавчера полдня в поезде отрабатывал правильный жест — чтобы нужной рукой и в нужную сторону, тут не затупит. Только вот что-то они все не торопятся креститься — наверное, и ему не надо. Хотя он же, по легенде, дьякон? Дьякон выше по статусу, чем присутствующие? Может, тогда он должен первым креститься, а они все ждут, когда же он начнет? Арсений понадеялся, что пот, выступивший у него на висках, смахивает на невысохшие капли дождя — черт, никудышный же он шпион в тылу врага. Ну, хоть будет что потом рассказать Егору с Юлей — поржут. Если Попов отсюда выберется, конечно. Они обсудили погоду и расплывчатую божью волю ещё парой коротких фраз, прежде чем утомленный попытками вести диалог брат Димитрий коротко распорядился окружающим, кому чем заняться — облегченно вздохнувшего Арсения завертели по холодным коридорам и помещениям, где всюду на него пялились голые каменные стены с пляшущими тенями от керосиновых ламп, небольшие мрачные иконы с грубыми облатками, какие-то шкафы и тряпки, ведра и баллоны; в редкие окна барабанил дождь, нестерпимо пахло ладаном и сыростью; из плюсов — баня: долгожданная, горячая и мыльная. Хоть Арс и ударился головой о низкий деревянный потолок, это не испортило общего впечатления о парной, где он, позабыв начисто, что его и без того полночи уже дожидаются, просидел до тех пор, пока не оттаяла каждая клеточка тела. Не зная, во что ещё одеться (местную одежду ему не выдали, а в рюкзаке из сухого были только мягкие фланелевые штаны и несуразно яркие для этого мрачного места футболки), кривясь, влез обратно в мокрую грязную одежду, решив, что переоденется непосредственно в келье, без лишних глаз. Из парной те же монахи, на этот раз молчаливые, хоть и бросающие любопытствующие взоры, уже без брата Димитрия, привели его в столовую — длинные столы и скамьи терялись во мраке вместе со стенами, на свету оставался лишь оранжевый круг вокруг керосинки, где стояла тарелка с кашей и несколько кусков сероватого хлеба. Арсений был на полпути к завершению ужина, прежде чем вспомнил, что вроде бы где-то в кино видел, что перед едой тоже надо молиться, но было уже поздно, и он просто доел, поблагодарив лишь таящихся в темноте монахов — они, похоже, все там и сидели, наблюдая за ним. Может, догадались уже, что никакой он не дьякон? Догадались или нет — но глумиться продолжили: после ужина его повели, как он надеялся, куда-то, где он сможет упасть лицом в подушку до Второго Пришествия (чем бы оно ни было), однако двери распахнулись в очередной необъятный зал, потолок которого терялся во тьме. Дождь грохотал в черное стекло неразличимых во мраке окон. Один из монахов, с рыжеватой бородой и внешним видом обрусевшего викинга, смущенно кашлянув, пробасил неожиданно глубоким голосом, пуская эхо по помещению: — Зажечь свечи, дьякон? За спиной Арса пара человек явственно двинулись в сторону зала, выполняя поручение. — Не надо, — от неожиданности и удивления голос Арсения аж подскочил, и за спиной недоуменно остановились, — Не… утруждайтесь. — В темноте молиться будете? — с некоторым уважением спросила девушка совсем рядом — странно, мужской же монастырь. Мирянка, наверное, на кухне работает — но что она делает так поздно здесь? Явно же они ждали прихода дьякона только завтра. Из-за дождя не смогла уехать — но дождь только в полночь начался… Ну ладно, раз ходит с ними и не стесняется, значит, так надо. Что она там?.. ах, да. Молиться. Вечерняя молитва, сам же сказал. Не сильно хотелось бы. Арс знает-то только «Отче наш», и то с детства наверняка половина слов забылась. Да и атмосфера в этом зале какая-то… не очень. Вспоминается зал их общины сатанистов в Петербурге — величественное помещение в старинном особняке, с лепниной и фресками, если и храм — то только искусства. Восхитительный огромный мраморный камин вместо алтаря, вместо икон — зеркала, зеркала, множество зеркал в витых изящных рамах… «знай, кому молишься». Руслан вбухивал в аренду невероятные, невозможные деньги — чтобы его товарищам по философии было комфортно и с точки зрения религии, и с точки зрения эстетического удовольствия. После той светлой, полной воздуха и истории залы помещения христианского монастыря казались жертвами обширного пожара. — Я привык вечернюю молитву перед постелью делать, — промямлил Арсений, глядя в темноту, глухо шумящую дождем. Ему пришло в голову, что то, ради чего он сюда приехал и ради чего врет прямо сейчас в лицо людям, которые его приютили, может находиться прямо здесь, в этом холодном зале, под шаркающими ногами молящихся. Может, до его цели остались какие-то метры… порой в жизни не хватало чего-то вроде компаса, как у капитана Джека Воробья — хоть понимать, близок ли ты к искомому, или только уходишь все дальше и дальше, сам того не подозревая. — А, — коротко обронил рыжебородый монах, — Простите. — Ничего, Вы же не знали, — бездумно отозвался Попов, глядя, как он торопливо закрывает и запирает на ключ дверь. Следующий пункт, на пути к которому разбежались, как мыши, остальные монахи, оказался сводчатым коридором, где монах-викинг остановился у одной из дверей и произнес долгожданное: — Ваша келья, дьякон. Спасибо, что почтили своим присутствием. О черт, это ирония, что ли? Да быть не может! Арсений поглядел на рыжебородого с одобрением — и даже не понял этого сам. — Спасибо, — проговорил он, внимательно глядя тому в лицо, чтобы запомнить — утром нужно будет найти, к кому обращаться, — Как Вас зовут? — Илия величают, — как-то наигранно, опять же, с поволокой иронии ответил тот, и это привело Арса почти что в восторг — надо же, он ожидал от этого монастыря хмурых и чванливых дедов, а этот Илия, оказывается, ещё ничего. — Приятно с Вами познакомиться, — искренне сказал он, протягивая ладонь. Монах дернулся было тут же ответить на рукопожатие — привычным жестом, затем вдруг остановил сам себя, попялился на Арса, и все-таки руку пожал — крепко, по-мужски, но как-то странно отведя взгляд в сторону. Видимо, Арсений опять сделал что-то, что дьяконы обычно не делают, но было как-то плевать — круг вежливости завершен, волноваться не о чем. — И мне, — буркнул, вполне себе искренне, Илия (нет, ну глупо же звучит) Илья, вручил ему тяжеленькую керосинку, развернулся и зашагал по коридору дальше, позванивая ключами. Убедившись, что он скрылся за одной из дверей, Арсений вошел в свою келью, отрезая последний источник света от коридора. Комнатка, конечно, оказалась без изысков — кровать, подвесные полки с так себе выбором книг, узкий шкаф, стол и стул, все старенькое, но подлатанное. В стене напротив двери — крохотное оконце, вроде тех, что делают в санузлах для естественного освещения. Вполне себе гостиница категории «без звезд», доступная каждому. Арсений с облегчением переоделся в сухое, развесив влажную, липкую от грязи одежду и кроссовки на трубе едва теплящейся батареи, вместе с керосинкой облазил все углы кельи — выяснил, что электричество в монастыре есть, во всяком случае когда-то было проведено: есть выключатели, лампа под потолком и настольная, даже парочка розеток, разбросанных по комнате без видимой логики. Если свет отключили просто по причине непогоды или поломки на линии — замечательно, значит, скоро электричество вернется, и он сможет зарядить телефон, а потом и поискать в округе точку, где ловит сеть. Если нет — придется вернуться в Кладбище и попроситься поставить телефон на зарядку в какой-то из домов — на улице он точно видел провода электропередач. А вот идут ли они к монастырю — внимания не обратил. Забравшись под одеяло, пахнущее хозяйственным мылом, Арс тихо простонал, морщась — больше двух суток в пути, почти всегда сидя, с непривычки били молотом по самочувствию. Мышцы заныли, едва ощутив расслабление, хрустнул коленный сустав; Арсений зарылся носом в подушку и назло себе напряг тело, каждый мускул, представляя, как все нервные окончания разрывает напополам, как волны боли затапливают до предела, захлебывая измученное сознание… и резко расслабился, словно утонул в не самом мягком матрасе. Полегчало. Тело будто растворилось, успокоилось, готовое принимать сон. Говорят, в монастырях подъем в шесть утра, а то и раньше. Одна надежда — что в связи с ночными событиями, настоятель позволит своим подопечным поваляться лишний часок. *** Ну и глупости. Арс, кажется, едва успел принять позу поудобнее, как ему в дверь уже кротко стучатся — он открывает глаза, и только сейчас замечает, что снаружи слышен утробный звон колоколов — довольно громкий и настырный, чтобы под него спать, но уставшему за последние трое суток Арсу и это звучало колыбельной. — Дьякон Феодор, — позвали из-за двери, — Утреня через десять минут. Часы показывали 5:20 утра. Потрясающе. Кто вообще добровольно выбирает себе веру, которая сосредоточена на мучении своих последователей? Попов, кряхтя, сел, откинул одеяло, и тут же охватил себя руками от нахлынувшего холода — одно хорошо, вроде температуры нет и горло в порядке. Великая сила русской бани — не даст разболеться даже после пробежки под ночным дождем. — Спасибо, иду, — отозвался он, растирая ладонями плечи, чтобы хоть немного согреться. Надо вспомнить, на утрене что делают? И необходимо ли там его участие? А может, поскорее бы уже закончить весь этот фарс и признаться, что никакой он не дьякон, пока не явился настоящий дьякон? Или пока Арс какой-нибудь ерундой по незнанию не выдал окружающим, что он сатанист? Что за бред, хоть фильм снимай. Рясу или хоть что-нибудь монашечье ему так и не выдали, видимо, рассчитав, что у него и своего навалом, так что пришлось одеваться обратно в водолазку, толстовку и джинсы, испещренные высохшими каплями грязи — спасибо хоть все черное, не сильно заметно будет в толпе… — Кого я обманываю, — пробормотал Арс, оглядывая свое полупросохшее одеяние сверху вниз. Во всяком случае, так будет проще признаться в том, что да, обманул, ради крова и пищи, да, приближенных к богу людей, вот такой я плохой человек, сорок плетей мне… где это такое было, в клипе на Rosenrot? Не самое плохое наказание, скажем так… на любителя. Арс не любитель. В по-ночному темном коридоре, несмотря на зажженные на стенах редкие керосинки для освещения, Попов никого не встретил — наверное, все уже проснулись и отправились по своим делам, так что спросить об уборных и умывальниках некого — придется рассчитывать на себя и слепую удачу. Следя за временем, Арс прошелся в одну сторону, в другую, подергал пару дверей, уже готовый извиняться — но ничего, все заперто. Услышав за углом разговоры, почти обрадовался, но что-то ему подсказало затаиться — люди разговаривали негромко, но явно экспрессивно, кто с гневом, кто оправдываясь, а значит — возможно, про него. Потому что он тут явно самое большое событие прошедшей ночи, как ни крути. — …мы хотели… — …как знать, может, и совпадение!.. — …сказано было — не будить… — …отказался!.. — …осторожней нельзя было? — это шипит, кажется, брат Димитрий — Арс воскресил в памяти короткую седую бороду и не по-монашески въедливые глаза, — Как малые дети, будто в первый раз! — Прекратите. И говорите тише, вас слышно на все здание, — поверх всех голосов звучит новый, мужской, довольно молодой — Арсений не смог с ходу определить, знаком он ему с ночи или нет, — С этим после разберемся, вы и без дьякона прекрасно справились — дел наворотили… Объясните мне, почему дьякона вышли встречать вместе с девушками? А, Оксана? Ты понимаешь, вы все понимаете, что этим самих себя компрометируете? Мужской монастырь — и вдруг женщины остаются на ночь! — Виновата, — сквозь зубы выдохнула, видимо, Оксана, тщательно проследив, чтобы в голос не просочилось ни капли раскаяния. Говорящий с ней то ли не распознал этого, то ли не придал значения: — Мы это всё уже обсуждали. Повтори ещё раз для всех трудниц, и трудников на всякий случай тоже просвети. Повторно. — А с дьяконом что? — нетерпеливо вмешался ещё кто-то. Арсений напрягся, вслушиваясь. — Все должно быть как положено, — сухо ответил тот же голос. Что «все» и как должно быть «положено» — объяснять не стал, видимо, присутствующие и без того все поняли. — Разреши… — начал Димитрий с необычными извиняющимися нотками в тоне — будто одновременно извинялся и требовал. Оригинальные же у них в общине взаимоотношения. — Нет, я сам, — настойчиво, совершенно безапелляционно ответил молодой мужчина, — Собирайте утреню, без глупостей и самодеятельности. Слышишь, Лёша? Лёша? Не очень-то по-христиански. И совсем не по-монастырски. Кажется, вчера это имя он тоже слышал. — Постой, — это уже девичий голос, — Антон, мы должны были обсудить… помнишь? Антон?! Ещё более не по-монастырски! Отец Антоний — это который настоятель? И что, к нему вот так можно обращаться? Арсений аж к стене прилип, чтобы ни слова больше не пропустить. — Да, Оксана, помню, — голос того, кого назвали Антоном, едва заметно смягчился — а может, показалось, потому что звучал он все так же твердо и уверенно, — И ничего не могу тебе сказать, пока не прибудет комиссия. Они могут приехать на день — а могут остаться на месяц. К тому же с новым дьяконом всегда приезжают ещё и новые правила. Комиссия. С новым дьяконом. Вот это Арсений aka дьякон Феодор встрял, в говне по колено. Это монахи уже поняли, что «царь ненастоящий», или Арсу ещё предстоит сочинить оправдательную речь? — Я знаю, как это важно для вас, — тут Антон явно перебил попытавшуюся что-то вставить Оксану, — Я знаю. Сделаю все, что в моих силах. Теперь собирайтесь на утреню. Все должно пройти как положено. Про Ивана не забудьте. Арсений оттолкнулся от стены, нарочно шумно кашлянул, шагая как можно громче (а это не так-то просто с мягкой подошвой кроссовок), и завернул за угол, тут же ловя часть собравшихся — почти все успели спешно разойтись, и на месте преступления Попов успел засечь только брата Димитрия, при виде него тут же со странным недовольством насупившегося, девушку (Оксану?) с большими голубыми глазами, которые она в неком подобии неуверенного гнева выпучила ещё сильнее, и Илью, что жевал губы с хроническим видом фаната «Спартака» после пенальти на 95-й минуте. Все трое были в монашеских рясах, подметающих пол, но почему-то безо всяких головных уборов. — Доброе утро, — сказал Арсений как можно более нейтральным голосом. Никто его с первых секунд разоблачать не стал — хотя по виду монахов было видно невооруженным глазом, что они более чем уверены, что их вчера крупно обманули. — Доброе утро, дьякон Феодор, — с особенным ядовитым выражением ответил Димитрий, резко разворачиваясь и исчезая за поворотом. Оксана и Илья продолжали смотреть на Арсения с таким осуждением, словно он протащил сборную бомбу в аэропорт, но в итоге не смог ее толком собрать. И все же — ни слова! — Не подскажете, где уборная? — ровным голосом спросил Арс, и только после этого эта парочка отмерла — Илья начал объяснять дорогу, рвано жестикулируя от сдерживаемых им эмоций, а его подруга умелась за ближайшую дверь, напоследок окатив Арса весьма нехорошим взглядом, какого он вовсе не ожидал бы встретить в стенах монастыря. И почему-то от их скупого продолжения бездарной театральщины Арсу становилось одновременно и смешнее, и страшнее до дрожи в поджилках. Вылететь отсюда прежде, чем он найдет то, что ищет, будет провалом хуже, чем тот знаменитый запуск «Сармата» в прямом эфире. И все же эта притворная, чисто христианская «светскость» казалась просто уморительной. Любой здравомыслящий человек на их месте, даже не обязательно сатанист, уже бы рвал, метал и пинками вышвыривал недруга за ворота; а тут, похоже, дело веселей пойдет. Что там по плану? Утреня? Да хоть две. Арсений, глянув на часы, побежал по коридору в сторону, которую показал Илья. Основной навык, которому его обучил покойный Учитель Руслан (ради которого он и ввязался, собственно, в эту кутерьму), — переговоры и дипломатия. Главное случайно не договориться до аутодафе. Всё остальное — мелочи жизни.