Шестой круг

Он глух, слеп, нем,

Он пуст и туп,

Лишь мы в нем свет.

PALC — Чердак

В связи с окончанием уборки огородов послушания после трапезы распределились уже новым способом: был выбор между сбором грибов, заготовкой овощей на зиму и ремонтом построек. Арсений, конечно, рассчитывал «случайно» потеряться вместе с корзиной где-нибудь в районе пригорка, где ловит сеть, но выбор трудникам предоставлен не был: ему вручили ведро с инструментами, его самого — Илье, двум Сережам и Эмиру (черт знает, что кабардинец из Нальчика так упорно искал, что все-таки нашел именно здесь), и вперед, страдать на радость Господу под сизым небом, обдуваемые со всех сторон промозглым ветром. Фронт задач оказался фронтом чуть не в буквальном смысле — им следовало заделать образовавшиеся дыры и предупречь трещины в том парапете, продолжении забора, который отделял внутренний двор монастыря от воронкообразной низины неизвестного происхождения. Приближаясь к этому кратеру, много лет как заросшему кустарником и сорной травой, Арсений не мог поверить в то, насколько это была огромная яма — сто процентов, это либо заброшенный карьер по добыче чего-то, либо след от падения какого-нибудь метеорита, либо результат каких-нибудь засекреченных ядерных испытаний. Последнее предположение вызывало наибольшую тревогу; Арсу вспомнился его однокурсник, который был просто помешан на теме радиации, и вечно таскал с собой дозиметр. Грянув ведром о плитку, Илья упер руки в бока и с довольным видом оглядел начинающееся за воронкой бесконечное море сосен, тревожно качающихся на ветру. Тот Сережа, который Орлов (и который максимально создавал впечатление местного жителя — такой простой трудолюбивый деревенский парень, без заморочек), остановился рядом с ним, но выглядел, в противовес Илье, скорее озабоченным: — Давно видел его? — Вика с Журавлем к нему недавно ходили. — Насколько недавно? Илья искренне призадумался. Орлов терпеливо ждал. — После первой жатвы точно. Пшено носили. Даже после отъезда Матвиенко, пожалуй. — Надо будет сходить, — вмешался второй Сережа, который Лазарев (и которого вообще не понятно каким ветром могло сюда занести; но всё же, несмотря на больно «прилизанную» внешность, с лопатой и станком он управлялся не хуже остальных деревенских), а когда друзья оглянулись на него, раздраженно взмахнул руками: — Похолодает скоро, надо сходить. — Вы про кого? — не до конца уверенный, что действительно хочет знать ответ, спросил Арсений. Илья, только наклонившийся вспороть валяющийся тут же мешок с цементом, аж заулыбался весь и с хитрецой глянул на Орлова и Лазарева — один тоже усмехнулся в предвкушении веселья, второй глядел исподлобья и неодобрительно, явно считав желание друзей недобро подшутить. — А не рассказывали тебе? — притворно невинно поинтересовался подкравшийся со спины Эмир, закидывая Арсу на плечи руку в рабочей перчатке, — Что там отшельник живет? — Бойся чащи! Там лесник горбатый — древний, хитрый, скверный! Волки, лисы, да медведь лохматый служат старцу верно! — в ритме деревенских песен, которые они часто пели до приезда комиссии, низким голосом прогудел Илья. Оторвавшись от цемента, раскинув руки, в шутку начал наступать на Арсения, переваливаясь, как медведь, а когда тот не среагировал, лишь скептически улыбнувшись уголком рта, тут же обиженно опустил руки, бросая валять дурака: — Хоть бы прикинулся! Вежливость к вам в Петербург не завозили? — Там дальше же самое интересное, — возразил Эмир, и, предварительно убедившись, что в округе нет никого нежеланного, кто мог бы возмутиться их песнопениям, продолжил в том же ритме, хорошо поставленным на полушепоте голосом: — Ловит жертву острыми когтями, и сви-стит иг-ри-во! Голых девок кормит муравьями, и се-чет кра-пи-вой! — Поучительно, — из вежливости ответил Арсений, понимая, что от него не отстанут. Эмир попялился на него, изогнув бровь, и в конце концов разочарованно хлопнул его ладонью по плечу, отворачиваясь, чтобы оглядеть фронт работы: — Эх, нет запала в этих городских жителях, нет запала! А встретил бы его нежданно в лесу — потом бы в овраге тебя и нашли, как снег сойдет. — Ты — отдельно, сердце — отдельно. Потому что через рот выпрыгнет сердце от такого зрелища! — вставил Орлов, уже успевший заняться делом, простукивая нуждающийся в починке парапет. Разлегшиеся на парапете кошки наблюдали за ним с совершенным равнодушием. — Да ну не неси чепухи, — одернул его Лазарев, — Алексей ничем такой славы не заслужил. — Так и песнь не про него, — отозвался Эмир. — Алексей? — уцепился за ниточку Арсений, покорно принимая в руки совковую лопату для перемешивания свежей цементной лужи на полу, — Не Лёшка? — Беда у нас тут с именами, — признал Лазарев, принимаясь активно вымешивать смесь, пока Илья следил за пропорциями, — Одни Сережи, Димы, Леши, куда ни плюнь… Хотя вот Иван, казалось бы, популярное имя, а у нас такой всего один, Абрамов… и ещё один недавно пришел, чуть раньше тебя. — Да, я с ним в одной келье живу. Так а о каком Алексее речь идет? — с некоторым нетерпением спросил Арсений. — Ты его не знаешь, он с нами не живет, хотя к нашему монастырю формально относится. Отшельничает. Помнишь те истории про семью Лыковых, которых в Сибири нашли? — Которые староверы? — недоверчиво уточнил Арсений, с каждым взмахом лопаты вскидывая на Сережу взгляд, буквально впиваясь в его безмятежное лицо. Он еще в детстве читал книгу «Таёжный тупик», сборник статей журналиста Пескова про этот удивительный случай, и она тогда надолго оставила в нем отпечаток, — И что, этот тоже старовер? — Ну да. Раньше их целая семья была — Квашонкины… — Не путать с Кашоковыми, — вставил Эмир. — Вон, видишь? — выпрямившись, Сережа указал черенком лопаты куда-то в лес по ту сторону кратера у них под ногами, — У той высокой сосны — землянка. А там рядом — хижина зимняя, это мы помогли строить. Дымок поднимается, видишь? — строений Арс, не имеющий почти никакой насмотренности в условиях диких лесов, не заметил, но тонкую струйку дыма, виляющую между стволов столетних деревьев, неожиданно действительно разглядел, — Вот там он и живет. — Давай не болтай, маши лопатой, — гаркнул на обоих Илья. Оба тут же склонились обратно к загустевающей жиже, словно провинившиеся дети. — Все померли — дед, мать, отец, брат… Алексей один остался. Он не сильно старый, но в помощи нуждается, трудно одному человеку в лесу жить. Вот мы ему и помогаем, раз в месяц приходим в гости, приносим чего полезного для хозяйства, — пояснил Лазарев, утирая между взмахами лопаты уже взмокший, несмотря на прохладную погоду, лоб, — Мы бы его приняли, он человек неплохой… Но он с нами в монастыре не сможет — он в лесу родился, в лесу всю жизнь провел… — Арс рассчитал, что это конец истории, однако спустя полминуты работы Лазарев себе под нос зачем-то задумчиво пробормотал, будто в продолжение темы: — Да и охраняет, сам понимаешь, охраняет. Когда дед твой всю жизнь охранял, отец твой всю жизнь охранял, брат твой всю жизнь охранял, останешься последним — продолжишь их дело, будешь охранять, хочешь того или нет… Арсений остановился, подняв на него взгляд, но Сережа не заметил, продолжая работать. Налетевший холодный сырой вихрь принес целую охапку сухих листьев, взъерошил волосы трудящихся, подхватил пригоршню сухого цемента, швыряя в лица и вызывая возмущенные вскрики… взгляд Арса устремился туда же, куда помчался дальше ветер — через обширную яму, заросшую диким шиповником, к одиноко поднимающемуся дыму в одиноко стоящей хижине, где живет свою одинокую жизнь последний в его семье старообрядец. — Мухоморы да уютный ельник — вот и всё богатство! — хрипло продолжает мрачную песенку Эмир, в такт словам скребя лопатой с цементом по полу, — Знать не знает старенький отшельник, что его боятся!.. Это место буквально насквозь прошито сюрпризами. И, увлеченный этими сюрпризами, Арс иногда — на несколько минут или часов — забывал, зачем он сюда приехал, зачем прошел этот длинный путь, зачем трудится наравне со всеми, терпит плохую еду и бесконечные молитвы. Правильно, все правильно. Все складывается правильно. Если кто-то нашел спуск в Ад, почему бы ему не построить рядом монастырь, полный ярых и нелюдимых христиан, которые точно не дадут демонам и прочему потустороннему злу выползти наружу? Почему бы не попытаться его уничтожить взрывом, оставив на месте прохода воронку? И почему, в конце концов, на всякий пожарный случай не оставить на краю воронки круглосуточную охрану в виде старообрядца-отшельника? Если логика в его торопливых суждениях и прихрамывала пока, Арсений, затопленный эйфорией открытия, был уверен, что за день легко продумает каждую деталь и не оставит ни одного вопроса без четкого и точного ответа. *** Легко не получилось. Воронку в монастыре называли просто Ямой, иногда Ямищей — и никто ровным счетом ничего не знал о ее происхождении. Или знали и молчали — разумеется. Иногда от внутренней сплоченности этого диковатого коллектива, куда Попову хода не было, буквально выть хотелось. Угодив в тупик в своих суждениях о воронке за монастырем, Арс, медитативно затирая трещины в парапете, переключился на те знания, которыми ещё мог как-то оперировать. С момента смерти Руслана прошло десять дней, значит — сегодня девятнадцатое сентября. Будь Арс дома и будь все хорошо, у себя в церкви они бы уже начинали готовиться к празднованию Мабона. В интерпретации их прихода праздник равноденствия транслировался внутрь каждого празднующего: цель и задача земных суток, когда день и ночь равны — в идеально неидеальном примирении света и тьмы в себе, без отрицания ни одного, ни другого. Как саркастично выражалась Юля, «ещё один день в году, чтобы разобраться в себе». Еще с утра они вчетвером выезжали в свое излюбленное место в лесах Ленинградской области, на почти всегда пустынную базу отдыха, где лазили по полям и рощам, жарили шашлыки, занимались самопознанием, уютными ритуалами и поглощением яблок и вина. Отличный праздник — не такой крутой, в понимании Арса, как Вальпургиева ночь, но тоже весьма приятное времяпровождение. В этом году все наперекосяк пошло, подумал он, задумчиво сковыривая с кроссовок налипшие капли полузастывшего цемента. Руслана больше нет, они трое разъехались по всей стране и не известно, когда вернутся… не с кем поговорить по душам, не у кого спросить совета, некому подать половинку яблока и торжественно сказать: «Всё, что увядает — твое право отпустить». В окружении смирения, покаяния и архаичности даже эти не слишком сатанинские слова кажутся полной чушью. В монастыре, впрочем, подготовка шла — только не к Мабону, конечно (хотя после ночных разговоров Антония и Лёшки Арс бы не слишком удивился), а к Рождеству Богородицы — намывались все полы, потолки и углы, разгружались прибывающие из области «буханки» с поставками свечей и ещё какой-то церковной ерунды, читались бесконечные молебены — и все это под зорким надзором трижды проклятой комиссии, которой так сильно хотелось сунуть нос в каждую щель, что пару раз этот самый нос едва не отхватили по неосторожности резко захлопнувшейся дверью. До самого ужина у Арса не было ни единой свободной минутки — то возился с забором, то молитвы слушал, то отправили двор подметать (что при таком ветре оказалось более чем бесполезным занятием); в Кладбище, как назло, никому не надо было весь день — пришлось перенести поход на пригорок на завтра. Если повезет. Во всяком случае надо успеть до праздника: Арс не знал, каким образом проводится Рождество Богородицы — может, весь день молиться заставят. Он такими темпами за четыре дня уже пару молитв почти выучил. К вечеру вернулись из леса трудники и трудницы с полными корзинами опят и лисичек, и всех послушников экстренно отправили на кухню помогать им чистить грибы — чтобы обработать весь урожай, здесь остались даже девушки, несмотря на густеющую за окном ночь и необычно молчаливое неодобрение дьякона, заглянувшего к ним проверить, как идут дела. — Смотри, груздь! — Олеся с абсолютно счастливым видом сунула Арсению прямо под нос кривоватый гриб, — Всю жизнь под елью, в сырости — а все равно чист, бел, будто только что с неба свалился. Повезло, что гриб, а не человек. Арсений помолчал, переваривая ее высказывание — а она, как ни в чем не бывало, чистит себе дальше, ловко орудуя ножом, действительно не замечая, что ляпнула что-то непривычное не местному уху. Они сидели в самом дальнем углу от всех, молодые деревенские негромко, насколько получалось, тянули песни, но совсем не мешали — их оказалось легко воспринимать фоном, как радио. В Олесе же, видимо, играло обширное и щедрое гостеприимство предков, и оставить гостя без общения ей не позволяло воспитание — поэтому Арс даже не беспокоился, что останется неприкаянным. — А у вас тут бывает, что люди с неба валятся? — уточняет он осторожно. Олеся тут же с искренним возмущением смотрит на него, нащупав призрачную иронию — приходится поднять руки в защитном положении: — Я имею в виду, внезапно появляются. — Пф, ну ты, например, — легкомысленно ответила Олеся, ссыпая очищенные грибы в пятилитровую кастрюлю, — К нам раз в год, наверное, если кто-то заглянет — уже удивительное чудо, а тут за одну неделю — ты, Ваня, дьякон… А вот смотри — лисичка! — она протянула ему удивительно хорошо сложенный грибочек — прямо как с картинки в детской энциклопедии, рыженький, с ровными перепонками, аккуратной шляпкой, не тронутой никакой заразой. Арсений взял гриб, повертел в руках… Олеся тем временем продолжила: — А ведь хитрая такая! Всегда в тени растёт, подальше, в таких ветках густющих… Не любит, когда её ищут — сама выбирает, кто найдёт. И смотрит своими большими, пронзительно-синими глазами — забавная, яркая, с этой уморительной косынкой с нарисованными уточками в подгузниках… та самая девушка-мечта из деревни, которая коня на скаку остановит одной рукой, пока другой доит корову. Как бы ни звучала, может быть, снисходительно и, возможно, скабрезно эта формулировка — Арсу Олеся нравилась, по-хорошему нравилась. Он вообще поражался беззлобным людям, которые тем не менее знают и чувствуют грань, когда нужно постоять за себя и за близких. С чувством юмора, с чувством такта, с чувством собственного достоинства. Бальзам для глаз, на самом деле. И потому Арс совершенно точно не знал, что ответить на этот полу-флирт. Обстановка дурацкая, а обстоятельства и того хуже: они в монастыре, где любые дела, кроме труда и молитв, не приветствуются, вокруг них толпа явно очень хороших друзей Олеси (а может, и влюбленных в нее без памяти парней), которые точно не дадут ее в обиду чужаку… да ещё сам Арс из всего поля выбора в этом месте предпочел бы скорее священника, или Лазарева вон на худой конец, в то время как Олесю он воспринимает просто как человека, с которым приятно посмеяться или о чем-то поговорить — вот как сейчас. Очень глупая ситуация. Еще и гриб он этот взял, придурок, что теперь ответить? «Извини, не люблю лисички»? «Предпочитаю спать с груздями»? — А что делают на Рождество Богородицы? — ляпнул Арс, внутренне уже прописывая себе в печень за самый идиотский сюжетный поворот в истории. Чистое, открытое лицо Олеси, только что сиявшее светлым предвкушением, чуть заметно померкло, и она опустила взгляд на нож в своей руке, снова берясь за чистку, хоть уже без всякого энтузиазма. — Дополнительные молитвы какие-то читают, — равнодушно ответила она — равнодушно к празднику, а не к реакции Арса, что ударило по его чувству вины за свою неспособность нормально вести диалог ещё сильнее, и одновременно возбудило любопытство — вот опять, пожалуйста, зачем преданно посещать монастырь, если тебе не интересны события церкви? — Антон завтра, в канун, расскажет все, дополнительно вряд ли нужно что-то учить. — Давно хотел спросить, — сказал Арсений, и Олеся вновь приняла это полное надежды лицо — Дьявол, он был уверен, что стыднее ему уже не будет, но нет, эта девушка запросто раскрывает в нем худшее. Он совершенно не хотел ее обижать! — Почему вы все зовете отца просто Антоном? — Кто все? — насторожилась, даже забыв расстроиться, Олеся. Арс прикусил язык — ну да, в его присутствии никто настоятеля так панибратски не звал, все подобные случаи были им бесчестно подслушаны. К счастью, девушка в разъяснениях не нуждалась и просто махнула рукой, одновременно бросая готовый гриб в кастрюлю, брызнув водой: — В миру он был просто Антоном, имя у него такое. Когда он сюда пришел и нашел нас, мы долгое время общались просто как люди. Это уже потом, когда нас позвали служить в монастыре, мы стали уважительней его величать. — А кого — вас? — Да почти всех за этим столом, — Олеся легкомысленно махнула рукой, — Я, Оксана, все Сережи, кроме того, который сейчас в отъезде — он из миру явился. Еще все Димы, кроме брата Димитрия, он с отцом Антонием пришел. Еще Ваня Абрамов, Зоя, Ира, Катя… она женой брата Димитрия стала, кстати. Арс не был уверен, что монахам можно жениться, но решил не уточнять, чтобы не показать ненароком свою дремучесть. — В общем, мы стали первыми прихожанами и трудниками монастыря, — довольно заключила Олеся. За ее спиной негромко, мелодично, удивительно сочетая совершенно разные голоса, заводили песню — Арсений невольно прислушался, пытаясь заодно уместить в голове все сказанное. — За лесом, за речкой, да летят словечки… за глухим туманом — порастет бурьяном… да в дальние дали — спрячешься едва ли… не вернешься в сени к ночи — да мне нагадали!.. Как жизнеутверждающе, однако. — Олеся, — вспомнив ещё кое-что, обратился Арсений. Из-за кучи своих вопросов он испытывая сильное желание пошутить про Яндекс Алису, но не был уверен, что живущая в глухой деревне девушка знает, что это такое, — А что такое Овсени? Тёплые Овсени, вернее? Олеся даже не моргнула лишний раз — сначала сняла кожицу с гриба, бросила его в кастрюлю, обтерла тряпицей лезвие ножа, и лишь потом подняла глаза на Арсения. — Это праздник такой, древний, — неожиданно сухо сказала она, и атмосфера между ними похолодела градусов на десять, — Зачем тебе? — Слышал где-то. — Слышал где-то здесь, раз решил спросить меня, — сурово договорила Олеся, а потом покачала головой, — Он уже много-много лет не отмечается. Мои прадеды и прабабушки, может, отмечали Овсени, а мы уже нет. Мы христиане. Сказала она это с такой гордостью, что Попов не поверил в ее искренность. Будто для нее это было определенным статусом, а не чем-то само собой разумеющимся, как, по идее, должно быть. Хотя, можно подумать, Арсений такой уж великий специалист в христианах! — А что за праздник-то это был? — Арс наклонился к ней поближе, с одной стороны надеясь, что она не найдет в этом ничего интимного, а с другой — откровенно рассчитывая на это на случай, если надежда на их сближение заставит ее сообщить ему что-то дополнительное, важное и полезное, — Славянский? — Да, — нехотя ответила Олеся, — Ещё он назывался Сварожьи именины, ну, день рождения бога Сварога, отца божьего и небесного кузнеца. А вообще это просто День осеннего равноденствия. Все-таки Овсени не просто связаны с Мабоном — это и есть Мабон, просто в понимании славян. Теперь ясно… ясно, что ничего не ясно. Олеся, может, не в курсе, что Оксана и некие «остальные», как говорил Лёшка и за кого просила сама Оксана, собираются отмечать этот праздник? Хорошенькие же они все друзья, раз такие вещи друг от друга скрывают! Ну ладно уж, Арс тоже не каждому встречному рассказывает, как прекрасно они с друзьями-сатанистами напились вина на Имболк и разрисовали стены заброшки пентаграммами, чуть не попавшись патрулю. Может, Олеся не одобряет древние праздники, а остальные все равно их празднуют, и ее не зовут и не ставят в известность, чтобы не беспокоить и не нарываться на ссоры. Арсений в этом монастыре вообще должен быть последним, кто бы осуждал простые человеческие радости и стремление к ним — пусть даже эта радость состоит в диких танцах вокруг костра под народные песни и в подношении в жертву древним богам плодов и колосьев… Если плодов и колосьев. Нож Арса соскользнул, слегка поранив палец — несильно, но ощутимо, отрезвляюще; с силой потерев кожу, он смотрел, как крохотная ранка быстро набирается кровью. Вот достигает критической точки — и капля катится вниз по кисти, волоча за собой длинный красный хвост. Хватит выдумывать! Арс схватил валяющееся рядом полотенце, наплевав даже на брезгливость, и накрыл руку, прижимая порез поплотнее, скорее и как можно незаметнее вытирая с кожи кровь. Глупо, глупо подозревать этих людей в том, что они могут приносить кровавые жертвы! Такие вещи точно нельзя было бы скрыть, непременно бы кто-нибудь заметил — районный участковый, например, или кто-то из приезжих родственников тех, кто живут в деревне, или вот комиссия от епархии — не просто так же они приехали именно сейчас, к Овсеням… стоп! Не может быть такого. Да, монастырь странный, да, тут много непонятного происходит. Но в своих нынешних подозрениях Арс не далеко ушел от язв из епархии, которые практически прямым текстом обвинили отца Антония в пожаре, спалившем его предыдущую церковь. Он себя слишком накручивает. Это все недосып и адский труд. — Все хорошо? — взволнованно спросила его Олеся, видя, как он елозит полотенцем по кисти, — Порезался? Ой, блин! Ой, секунду, погоди… — она убегает за аптечкой, переполошив пол-стола, и уже через тридцать секунд замазывает ранку остро пахнущей какими-то травами мазью и сверху торжественно заклеивает пластырем. А Арс все это время смотрит на ее косынку с рисунками уточек, навязчиво маячущую перед глазами, и не может перестать думать. Его слуха коснулось пение — пробирающее до мурашек, откровенно пугающее, хоть и вряд ли поющие ставили целью кого-то напугать. Таков был их культурный код: не бойся сам — пугай других. На всякий случай… — Частенько видится мне тень, с ведром в руках, да вся в воде… Та тень, да сделав другой шаг, в ночи оглядывает лес… — задумчиво тянет Катя, увлеченно строгая грибы. Ее уставшие от монотонной нудной работы друзья и подруги тянут едва слышно, на подпевках, будто в трансе. Арсений краем глаза видел их силуэты в тенях, и ему казалось, что они сейчас исчезнут, рассеются, — Затем, в мое окно на свет взглянув, все мешкает впотьмах… верти́тся вся, и с каждой ночью — дольше смотрит на дома… помалу подбираясь к нам, та тень однажды вдруг поймет… — Ну всё, молодец, даже не пикнул, — удовлетворенно заключила Олеся, заглушая последние строчки песни, выпрямляясь и унося аптечку, будто и не почуяв неожиданной мрачности обстановки. — А про что эта песня? — осмелился спросить Арсений у ближайшего к нему Димы Журавлева. Тот узнаваемо — Арс ощутил, как нахлынула безнадежность — растерялся, заулыбался, заторопился: — Да сказка это обычная, деревенская! Ты не думай дурного… отнесешь ведра к плите? Мы заканчиваем уже, последняя партия пошла… скоро домой… *** Несмотря на поздний час и близкую к минусовой температуру, жители Кладбища, закончив с грибами, отправились домой, вооруженные карманными фонариками и двумя охотничьими ружьями. Глядя их уставшей, но все еще веселой и довольной компании вслед из окна коридора, наблюдая, как Лёшка открывает им ворота и выпускают во всепожирающую тьму леса, Арсений рассеянно чистил ногти размокших от работы рук, и пытался слепить у себя в голове хоть какое-то подобие порядка. Приоритетная задача на данный момент — день, изобилующий названиями как никакой другой день в году, до которого нужно как-то просуществовать ещё одни явно непростые и богатые на открытия сутки. Мабон, Тёплые Овсени, Рождество Богородицы… Осеннее Равноденствие. Мурашки бегут от одной только мысли о величии этого дня, и их становится только больше от лицезрения, как тускло мелькают в глубине лесной тропы фонарики за воротами, подсвечивая вековые сосны и пугая бесшумных сов. Люди, что сейчас столь бесстрашно шагают через ночную рощу, может, даже и напевая хором свои любимые народные песни с жутковатым колоритом, — верят ли они в других богов, кроме того, которому молятся здесь, в монастыре? А если верят, будут ли завтра проводить какие-то праздники и гуляния? Оксана выглядела хмурой весь вечер — потому что озабочена приготовлениями к Овсеням, или потому что отец Антоний не позволил рисковать репутацией перед комиссией и отмечать в их присутствии языческий праздник? Голова кругом. Помимо этого теперь покоя не давала воронка за стеной монастыря, где живет отшельник, который, по странному замечанию Сережи, что-то охраняет. Из всех мест и помещений, которые посетил в этом монастыре Арсений, эта круглая Яма, по местному названию, с неотлучным сторожем была пока самым вероятным местом нахождения прохода в Ад, ради которого он сюда приехал. Вопрос только — как проверить, как убедиться? Как вообще этот проход, если это он, работает? Проход ли это вообще? Со стороны монастыря не спуститься — за парапетом, трещины в котором они сегодня замазывали, по крутому скату воронки было метров двадцать, если не тридцать, дикой поросли и опасно ощерившихся камней. Даже если сумеешь слезть с парапета и доползти до ближайших камней — запутаешься в кустах и сорвешься на обрыве вниз. Значит, спускаться на дно безопаснее всего сбоку, выйдя за ворота и обойдя монастырь вдоль стены — и где-то искать тропку или более-менее свободное место, чтобы спуститься под довольно крутым углом. И не понятно ещё, как оттуда выбираться и возможно ли это — вдруг сработает как ловушка муравьиного льва, только метров восемьсот диаметром. Может, со стороны хижины старовера Алексея найдется относительно безопасный спуск на дно? Это можно будет проверить в ближайшие дни — когда кто-нибудь все-таки соберется навестить отшельника, надо будет увязаться следом, правдой и неправдой, потому что самому тут только разбиться. С ума можно сойти. Арс всегда считал себя многозадачным, но жизнь здесь явно стремилась его переучить в какого-то монстра тайм-менеджмента. Третий вопрос, который не давал ему покоя — проповеди отца Антония. Хоть и прибыл он сюда вовсе не за просветлением и молитвами, хоть и не разделял взглядов православной церкви — не слушать Антония, что бы он ни делал и что бы ни читал, оказалось почему-то выше его сил. В нем была какая-то чертовщинка. Это ощущалось — с каждым днем все ярче. Что-то такое знакомое Арсу, родное — полное своенравности и угрюмого баланса между свободой и ответственностью. И утренняя проповедь, проведенная экспромтом, столь усилила это ощущение, что Арсению начинало казаться, что он сходит с ума. Ладно, священник по молодости пытается втиснуть в давно истолкованные постулаты что-то свое — как говорится, «гордыня — мой любимый грех»; но что насчет его паствы? Не берем деревенских — запуганные сказками о гневе божьем, лишенные адекватного примера и рационального взгляда на вероисповедание, они впитывают все, что им скажет их пастырь; а как же монахи старшего толка? Димитрий, Павел? Почему они позволяют ему эти маленькие хитрые человеческие адаптации? Почему позволяют доносить прихожанам, что ничего страшного в тьме и в грехе нет? Что свобода выбора и воля высказывать свои мысли не лишат их «одобрения» бога? Что можно спорить с дьяконом и всячески проявлять несмиренность? «Сатанинская Библия для самых маленьких», честное слово. Бред полнейший. Арс понятия не имел, как к этому относиться — с одной стороны, конечно, он был приятно удивлен, что в монастыре святого Луки на краю географии нашлись люди с рациональным мышлением, которые не боятся говорить и спрашивать, отрицать и спорить. С другой же — это все откровенно пахло каким-то жутким, зловещим обманом. И в этот обман ещё каким-то образом затесался Руслан. Арс помнил, как года полтора назад темный отец их церкви всерьез занялся вопросом поиска других храмов Сатаны — в основном лавеистов, конечно; каждая находка, будь там хоть пять прихожан, хоть семь, хоть вообще один-единственный несломленный, устроивший алтарь у себя дома за шкафом, — каждый найденный сатанист представлялся Руслану доказательством его упорства, и он продолжал искать церкви и общины все с большим и большим старанием, подпитываясь от каждого сообщения и каждого звонка, где его приветствовали сакраментальным «Ave Satanas!» Так что Арс был совершенно уверен в том, что уж про монастырь, полный скрывающихся сатанистов, Руслан бы им точно рассказал. Кроме того, в первый день после его смерти, между похоронами и спешной покупкой билетов, они с Егором и Юлей обзвонили буквально всю его телефонную книжку — благо хоть в номерах у него всегда был идеальный порядок. Среди них не было ни одного Антона — Арс бы запомнил, все-таки Антоном зовут автора их философии. Может, Руслан не был уверен до конца? Или отец Антоний представлялся другим именем? Теперь уже не узнать. Единственная ниточка, которая все ещё достаточно плотно связывает Руслана с монастырем — это «дорога к трону» и огромная воронка по боком. Недостаточно, чтобы напрямую спросить отца Антония, уж не увлекся ли он книгами своего тезки… за такое от священника можно схлопотать — это уж точно. Да и нельзя быть уверенным, что Антоний вообще считает себя сатанистом, или читал хоть один трактат ЛаВея или Кроули — имея достаточно крох критического мышления, к тем тезисам, что он бесстрашно озвучивал на проповеди, можно дойти и своим умом, без подсказок извне. Даже в столь молодом возрасте и при столь строгом духовном сане. Нет, спрашивать точно не стоит. Намекать тоже. И без того с этими Овсенями непонятно что творится с людьми. Арсений обнаружил, что довольно долго стоит без движения, так и уставившись в холодное, запотевшее стекло. Протерев рукавом, он убедился, что огни фонариков не мелькают среди сосен — лес выглядит совершенно черным, еще темнее неба, и единственный видимый источник света — огонек лампы в Лёшиной сторожке. Как он только все успевает — и в колокола бить, и ворота сторожить, и служкой работать, и ещё бегать какие-то мелкие поручения выполнять? Потерев пальцами усталые глаза, будто присыпанные песком, Арс развернулся и поплелся к себе. Спать хотелось ужасно, но от понимания, что так утро наступит быстрее, одновременно с этим ещё хотелось нахлебаться кофе так, чтоб из ушей лилось. Вспомнив, что в кармане толстовки ещё лежит купленная в Кладбище шоколадка, он малость повеселел и даже ускорил шаг — но, заслышав впереди себя негромкие размеренные шаги и завидев мечущийся по стенам за углом полукруг света от керосиновой лампы, повинуясь выработанной уже привычке, шмыгнул за ближайший шкаф, затаившись. Детский сад, конечно, но надо же как-то разобраться, что происходит в этом чертовом монастыре. Пока что лучше, чем подслушивание, ему ничто службу не сослужило. Свет набух, пульсируя в такт шагам, расширился, залил собой коридор, шаги приблизились, и наконец мимо прошел отец Антоний, в привычной черной рясе, с идеальной осанкой, изящно держа лампу на уровне груди. Арс проследил, вжимаясь в стену (будто это могло его спасти, если вдруг священник решит оглянуться), как он подходит к большой мрачной иконе, висящей на стене — Арсений всегда задавался вопросом, почему ее повесили именно здесь, в коридоре, будто в молельном зале или часовне места мало?.. Антоний, не поклонившись и не перекрестившись, протянул свободную руку и сдвинул икону с места — она, подвешенная на одном гвозде, накренилась, открывая… спрятанную за собой низкую дверь с высоким порожком. Вот сейчас будет очень тупой момент, чтобы оказаться обнаруженным. Арсений, не в силах шевельнуться, все ждал, когда Антоний просто машинально оглянется, прежде чем войти туда, но судьба, видимо, распорядилась, что желает наблюдать этот кошмар дальше — и святой отец, поставив лампу на полку для свечей и придерживая картину, ключом в другой руке отпер замок в двери, открыл ее и, наклонившись, вошел, аккуратно опустив картину за собой — будто ничего и не было, словно за жутковатой иконой была просто ровная стена. Лампа осталась стоять, гоняя по стенам и потолку неясные грубые тени, мерцая в металлической облатке старинного образа. Арсений, не дыша, вышел из-за шкафа, боясь сделать лишнее движение — легкие слиплись, а ноги и руки подрагивали, будто он пробежал спринт. Внутри все свернулось от почти суеверного, первобытного ужаса, и ему понадобилось трижды, рискуя быть пойманным, просчитать про себя дыхание по технике «квадрат», прежде чем он сумел заставить себя сойти с места и бегом, как можно тише, скрыться в коридоре, ведущем в келью. Он не мог себе объяснить, что его так напугало — почему сердце так колотится, почему от одного воспоминания о мрачной картине и потайной двери за ней передергивает? В старинных зданиях может быть сколько угодно тайных ходов, и нет ничего удивительного в том, что отец-настоятель монастыря знает о них и использует. И икону Арс уже сто раз видел — не рассматривал особо, из особенной нелюбви к жутким религиозным изображениям… Но все-таки что-то… что-то было… Дошло до него уже утром, когда он, позевывая, в толпе других несчастных невыспавшихся шел на полунощницу — в коридоре, проходя мимо большой иконы, остановился, исподлобья неприязненно ее разглядывая, пытаясь осознать, что его так напугало ночью, кроме, конечно, хождений отца Антония по всяким тайным помещениям… И понял. И сердце кувыркнулось в груди. Икона, мрачная и древняя, покрытая микротрещинами, подписанная как образ святого Луки, смотрела из глубин потускневшей облатки на проходящих мимо усталыми зелеными глазами отца Антония. И черты лица святого Луки были явно писаны с нынешнего настоятеля монастыря — теперь Арс понимал, что свет лампы вчера оживил на мгновение образ, и сердце осознало всю жуть ситуации прежде, чем измученный мозг. Икона возрастом не меньше сотни, а то и двух сотен лет носила мрачный, с недобрым прищуром облик молодого священника — вот что ему пригрезилось ночью. *** После всех утренних церковных задач Арсений по собственной глупости угодил в серьезный разговор со своим соседом по комнате. На их совместную долю выпала стирка — и если бы можно было кого-то за это поблагодарить, Арс бы так и поступил, потому что в монастыре имелись три стиральные машинки, одна здоровенная сушильная, один пресс, и почему-то аж четыре утюга на одну гладильную доску. По сравнению с раскидыванием навоза — лафа. — Я думал, нас сейчас на речку со всеми этими бадьями отправят, с ящиком хозяйственного мыла, — не скрывая своего облегчения, самому себе напоминая мемы про Юру Борисова на «Оскаре», поделился с Усовичем Арсений. Некстати вспомнился Брехт с его «Песнью об утраченной невинности за глажкой белья» — с этой балладой он поступал на театральный, до сих пор от зубов отскакивала; но сейчас ее, по понятным причинам, декламировать не следовало. Попов успел рассортировать первую партию белья и затолкать в барабан, предвкушая час-полтора праздного безделья (пока не явится кто-нибудь из монахов и не придумает ещё какую-нибудь задачку), когда Ваня, как обычно сосредоточенно-неспешный, вдруг обратился к нему сквозь оседающую в косых солнечных лучах пыль и шум набирающей воду стиралки: — Арсений, тебе не кажется странным этот монастырь? Ещё как! Но сначала надо понять, сходятся ли у них взгляды на странности. Арс, держа лицо, обернулся к нему и, придерживаясь руками за края, уселся на машинку, сдвигая в сторону коробку с воняющим откровенной химией порошком: — У меня нет особого опыта в паломничестве. Это мой первый монастырь, сравнить не с чем. — Ну в церковь-то ты ходил? — Усович выпрямился с кулем грязных черных ряс в руках, его лицо, как обычно, ничего не выражало, кроме серьезности — ну, может, ещё немного православной угрюмости. Арс вслух ответил утвердительно на его вопрос — уже знал, что парень невербальные сигналы не считывал, — И Библию читал? — пришлось снова подтвердить — какую-то Библию Арс действительно читал, — Если ходил в церковь, если читал Библию, то слышал сегодня и на всех службах, что здешний батюшка говорит не истинно библейские вещи. — Мне кажется, Библия уже столько раз была переведена, переписана и переиначена, что ничьи слова нельзя назвать истинно библейскими, — конечно, по логике вещей следовало бы просто дать любой размытый ответ и поскорее уйти от небезопасной темы, но Арсу почему-то захотелось посмотреть, в каких областях пролегают рубежи упертой и твердой, как камень, веры Усовича. Ему было известно со слов самого Вани, что он пришел сюда пешком из Беларуси, последние полгода проведя в пути, останавливаясь то в одном монастыре, то в другом, и сюда попал случайно — по совету сельских жителей где-то в районе, даже не в Кладбище и не в Свече. С какой целью была развернута подобная операция паломничества через половину материка — Усович не озвучивал, а Попов и не интересовался. — Нет, Арсений, ты не понимаешь, — с нотками болезненности заметил Ваня, сбрасывая грязную одежду себе под ноги и присаживаясь рядом, чтобы запихать его в стиралку, — Когда читают Евангелие, сердце должно узнавать. А тут — всё вроде как правильно, и слова правильные… но что-то внутри будто ёжится. Батюшка говорит о важных вещах, о любви, о вере, о смирении, о доброте, но глаза у него — все равно пустые. Арсений осторожно поболтал ногами, стукая пятками по вогнутой стеклянной дверце машинки. Усович продолжал без выражения заниматься бельем — Арс рассчитал это добрым знаком, что разговор вот-вот сойдет на нет, но с попыткой подвести тему к логическому завершению прогадал. — Может, тебе показалось. Ваня мгновенно вскипел — к неожиданности Арсения вскочил, бросая тряпки, уставился на него, крепко сжимая кулаки — тот аж весь подобрался, не зная, чего ожидать. — Нет, я вижу, когда ложь ходит под крестом! — внезапно воскликнул парень — Арс был уверен, что впервые видит этого взвешенного, чуточку тормознутого человека в таком состоянии, — Я не дурак, Арсений, я служил при алтаре, я знаю службу наизусть! Здесь что-то перекручено. Здесь что-то… чужое, — он сник, едва подобрав слово, широко перекрестился, шепча извинения перед богом за свою вспышку, и вновь опустился на колени. — А если он просто… по-другому толкует Писание? — выждав полминуты, аккуратно предположил Арсений — будто бомбу разряжал. Он прекрасно понимал, о чем волнуется парень, но совершенно точно ничем не мог ему помочь — он сам христианином прикидывается всего пять неполных дней, и все ещё в корне не был согласен с местными учениями… Хотя, уж не он ли на проповеди отца Антония вчера согласился едва не с каждым словом? — Писание не «понимают», ему повинуются, — сдвинув брови, будто услышав несусветную глупость, в упор заявил Ваня. Ясно, непробиваемый тип попался, — Как послушник — настоятелю. Кто меняет слово Божье, тот служит не Богу. — Может, это от того, что он говорит правду, но не такую, к какой ты привык? — рискнул Арс, — В конце концов, иногда человек боится света, если слишком долго жил в тени. Ваня горько усмехнулся, захлопывая круглую дверцу и выбирая кнопками режим: — Свет не должен пахнуть гарью. А тут… слова тёплые, но будто дымом от них несёт. — Странное сравнение. — Так странный и монастырь, — отозвался Ваня. Машинка загудела, и он отошел, опустив голову, почти касаясь подбородком груди. Пальцы потянулись к кресту на шее и крепко сжали, — Псалмы не поют, полунощницу пропускают, трапезу не благословляют. Молятся не на восток, а в угол куда-то. Всюду какие-то знаки, углем начертанные и стертые. По ночам свет горит — думал, бдение, а никого там нет, я проверял. Я… я тогда… Арс всмотрелся в его лицо — растерянное и неверящее, видя в нем собственное отражение, скрытое сейчас, медленно холодеющее внутри. Икона святого Луки, глядящая на мир усталыми глазами отца Антония. Дверь за ней. Куда она ведет? Зачем создавать впечатление работающего монастыря, прошляпиваясь в мелочах? Будто нарочно… Арсения медленно спросил: — И что ты сделал? — Помолился, — с облегчением признался Ваня, будто одно только это слово возвращало ему утраченные в беспокойстве силы, — А потом понял, что делаю это шёпотом, чтоб никто не услышал. В монастыре, Арсений. В монастыре, принимаешь?.. — Понимаю. — А тебе самому не страшно? Арсений помолчал. Взгляд исподволь потянулся к мутному окну, откуда пробивались скупые осенние солнечные лучи — за стеклом виднелся двор, шарились пестрые куры, среди них работали несколько послушников, перебрасываясь между собой неразличимыми из-за расстояния фразами. Умиротворенная сельская картина сейчас вызывала у него совершенно противоположные ощущения — день ото дня здесь он сталкивался со все новыми загадками, которые совсем не хотелось разгадывать, чтобы ненароком не потревожить ещё большую тайну, что они облепили и затаили за собой. Разговоры о языческих праздниках, непонятные проповеди, растерянные и неловкие службы, гневные споры с представителями епархии, воронка неизвестного происхождения прямо под боком… потайная дверь за иконой с лицом, напоминающим лицо настоятеля. И никого в радиусе сотен километров, к кому можно было обратиться за помощью и советом. — Страх — это всего лишь чувство, — не сводя взгляда с окна, сказал он в конце концов, не уверенный до конца, что вообще стоило отвечать иначе, чем «да» или «нет». Ваня долго смотрел на него, прежде чем с тихим вздохом перекреститься в очередной раз и снова взяться за сортировку грязной одежды.