Шестой круг

Er wischt die Flecken von der Bibel,

Das Abendmahl verteilt er gern.

Rammstein — Hallelujah

Вечером, после бани, Арсений повалился на койку без ног, без рук, без сил и вообще без ничего — разве что с тщательно сдерживаемым проклятием гениев, что придумали перемежать труд физический с чтением (стоя!) бессмысленных молений. Он бы не сдерживался, но было бы глупо так просто спалиться в первый же день. Все-таки он значительно переоценил свои силы как изнеженного городского жителя в рамках суровой деревенской жизни при монастыре. Поясница после работы в поле выла уже просто по-звериному, пальцы еле разгибались, желудок недоуменно ворочал в себе кашу (третий раз за день), пытаясь разыскать в ней привычные сто пятьдесят грамм животного белка, а мозг агонизировал без возможности упереться в бездумное листание бессмысленной ленты рилсов, или хотя бы какой-нибудь простенький комедийный сериал. Жизнь, из которой он выпал пару дней назад, уже казалась несбыточным сном, что же с ним произойдет за еще два дня в подобном ритме? Молиться начнет? Рисованием икон заинтересуется? Разглядит в облаках грозящего ему пальцем дедугана с белой бородой и в сандалиях? Памятуя ранний подъем, Арс от ужаса перед тем, что готовит следующий день (скорее всего, то же самое, что и сегодняшний, плюс послеобеденный приезд комиссии бонусом), аж весь напрягся, будто усилием воли стараясь заставить себя заснуть в эту самую секунду — но у его нового соседа на этот счёт были, по-видимому, иные взгляды. — Тебя тоже перед вечерней трапезой не позвали на собрание? Поначалу Попов даже не сообразил, о чем идет речь (и слегка понадеялся, что Ваня Усович просто любитель поговорить сам с собой), но затем в голове всплыл подслушанный у веранды разговор троицы заговорщиков — и сон (частично) как рукой сняло. Он перевернулся, подоткнул подушку, усаживаясь удобнее, и вопросительно качнул головой — рассказывать то, что знает, первому встречному он не собирался, а вот выслушать — всегда пожалуйста. — Всех с ударом колокола куда-то собрали. Даже мирянок из деревни. А нас нет. Не пустили. Арс знал, по какой причине было собрание — брат Димитрий учил паству притворяться знатоками литургии через условные знаки, которые он будет тайком показывать во время чтения молитв и псалмов, раз они не знают этого сами. Видимо, они тут таким образом годами живут, изо дня в день проводя все богослужения спустя рукава (а может, не проводя вовсе, пока не появится кто-нибудь из внешнего мира, перед кем приходится играть в преданность религии) — Арс по привычке их осуждал, хотя умом и понимал, что местные просто не заморачиваются: ни отец Антоний, который не знает молитв и не распевает их, как положено, ни невпопад крестящаяся паства. И от этого не холодно и не жарко ни самим жителям монастыря, ни богу, никому. А двух новеньких трудников не позвали именно по той причине, что они могут по незнанию, или из искреннего желания пожаловаться, сообщить об этих хитростях епархиальной комиссии. Есть что-то привлекательное в том, чтобы знать, что тебя ждет завтра. Есть что-то долгожданное в том, чтобы знать, что от тебя не понадобится никаких принятий решений. Махнули левой рукой — крестись. Махнули правой — тяни с надрывом «аминь». Придумают другой жест — от тебя требуется только подчиниться. Иногда действительно хотелось сбросить всю ответственность на кого-то другого. В данный момент — ответственность за миссию, из которой он явно выйдет выжатым, как лимон, ведь в этом монастыре проблем на один квадратный метр выходило уж слишком много. — Что думаешь? — не дождавшись ответа, тем же монотонным голосом спрашивает Ваня. Арс с усилием проводит ладонью по лицу, словно надеясь стереть кожу с черепа и тем самым избавиться от необходимости вставать завтра с кровати: — Не знаю. Может, обсуждали, как себя вести с нами. — Не по-христиански это, — пробормотал Усович, рассеянно уставившись куда-то в стену. С этим поспорить Арсений не мог — по праву противоборствующей конфессии. *** В два часа ночи, в едва начавшиеся восьмые сутки со дня смерти Руслана, он насилу поднялся с кровати — тело нещадно ломило от непривычного физического труда, глаза слипались от четырехдневного недосыпа; однако мысленное напоминание, что каждый час промедления отбрасывал его во времени от момента возвращения в цивилизацию, ударил в голову не хуже кофеина. Телефон сел днем, часы ещё держались — благодаря вибробудильнику он и проснулся среди ночи, чтобы, взяв фонарик и обувшись, тихо выбраться из комнаты, где досматривал третий сон Усович, и закрасться по холодному коридору. Светом фонаря он шарил по голым стенам и полу, в слепой и отчаянной надежде наткнуться на какой-нибудь тайный рычаг. Заглядывал за шкафы и полки в поисках скрытых дверей — предсказуемо, ничего, кроме каких-то черных пятен, будто углем что-то нарисовали, а потом попытались стереть. Либо то, что ему нужно, скрыто прямо на виду, либо оно прячется на дне воронки у южной стены (уж больно не давала Арсу она покоя!), либо оно спрятано за запертыми дверьми, в которые не попасть простому смертному. А запирается тут, кажется, всё… На удачу подергав знакомые двери — в зал для богослужений, в кухню, в трапезную, в библиотеку — и убедившись, что все замки работают исправно, он посетил уборную (на всякий случай ещё и там заглянул в каждый угол, мало ли что — в «Silent Hill: Orphan» портал в другой мир как раз в запертой кабинке обнаруживался), затем вышел во двор, вдыхая свежий, холодный ночной воздух, тревожно гудящий соснами где-то в вышине. Тут, в долгожданном минутном одиночестве, он наконец позволил реальным чувствам накрыть себя с головой. Нестерпимо хотелось что-нибудь почитать вслух — молитву какую-нибудь. Только свою, поднимающую дух — христианских за сегодня хватило с головой. Хотелось обратиться к себе, Сатане, Люциферу, Вельзевулу, Асмодею, Белиалу, Бегемоту, на все четыре стороны света, прокричаться, разбить кулаки в кровь, обжечься по неосторожности о горячий свечной воск, нахлебаться вина до болезненного румянца — хоть что-то из того, что помогло бы почувствовать себя дома, в родной стихии. Все это было лишь символами — молитвы, выражение эмоций, проработка боли — и всё же без этого уже тяжело становилось воспринимать себя… О Дьявол. Это ведь… совсем как… Будто их церковь в Петербурге, при всей ее независимости и величавости, была всего-навсего сектой в самом жестоком смысле слова. И что самое страшное — это вполне себе похоже на правду: закрытый клуб посвященных, все эти ритуалы, обсуждения, чувство приверженности чему-то великому и особенному, недостижимому никому больше… Ого, до чего же жуткое осознание — обнаружить в себе поведенческие признаки сектанта. Аж мороз по коже. Арсений взволнованно вздохнул, прижимая кулак тыльной стороной ко лбу, в тупом, беспомощном желании раскинуть два пальца в «козу» — почти как крестное знамение, которым здесь разбрасываются на бессмысленных молениях. Бесполезный символ. Беззвездная, безлунная, облачная темнота душила, давила — в бескрайней тайге, в монастыре среди крепко спящих послушников, он чувствовал себя бесконечно, безвозвратно одиноким. Опустив так и сжатую в кулак ладонь, преодолевая, словно икоту, нервную дрожь, он спустился по ступенькам, подсвечивая себе фонариком. Два крыла монастыря с пристройками белели по обе стороны от него, смыкаясь в черной прогалине ворот прямо напротив, словно жуткие объятия чего-то великанского, пугающего, как придуманный в этих и подобных стенах бог-каратель. Попов, ощущая приближение панической атаки, насильно задышал спокойней, взглядом мечась по стенам вокруг — нашаривая крохотные черные оконца… ни одного источника света. Ни одной забытой лампы, ни одной свечи, под которой читают Евангелие. Только Арс и его тусклый фонарик. Он понимал умом, что с ним: перенапряжение за долгое путешествие, новые впечатления, непривычный труд, незнакомые люди, необходимость притворяться тем, кем он не является. Но тело протестовало — молило разбиться в срыве, чтобы сбросить напряжение. Он вспомнил путь сквозь дождь и ночь — до тайника, где лежат Библия, вино, крест на цепочке. Представил, как открыл бы на случайной странице, прочитал бы… «Благословенны верующие в свое благо, и да никогда в разум их не вселится страх…» Для мантры сойдет. Не вслух, конечно — мало ли какие тексты могут быть известны местным (для опознания ереси, конечно же), и мало ли кто из них сумеет узнать строчки. Арс сам не заметил, что уже подошел к самым воротам — очнулся только, когда оттуда выскочили две собаки и ошалелый сторож, все тот же, со шрамами от ожогов на лице. К концу дня Попов наконец сумел с ним познакомиться — его звали здесь по-простому, Лёшка, без церковных изощрений и приставок. — Ты чего тут? — отрывисто и хрипло спросил сторож, как только что грубо выдернутый из сна человек, удерживая заворчавших псов за ошейники. — Прогуливаюсь, — сглотнув ком в горле, просипел Арс. При свидетелях ныть о своей тяжелой судьбе становится уже не так сладко — пока Лёшка спешно приглаживает взъерошенные волосы, он успевает продышаться и вернуть хотя бы внешнему облику невозмутимость и спокойствие, — Ты тут живешь? — Работаю, — обиженно возразил Лёшка, дернув носом. Схваченная огнем кожа, напоминающая застывший воск, натянулась. Коленом потеснив собак, он отвел их за ограждение, откуда они для порядку ещё пару раз гавкнули, пока сторож на них не шикнул, после наконец оборачиваясь к Попову с весьма деловым видом, — Стерегу. — Кого, хорошие сны от плохих? Лёшка насупился, поёжился, вернулся в крошечную, как конура, сторожку и накинул куртку. На нижнем краю болталось закрепленное кольцо крупных ключей, словно выдернутого из фильма про средневековые замки. — Это что? — невинно спросил Арс. — Это? Доверие батюшки настоятеля, — моментально растаял гордостью Лёшка, дергая кольцом, чтобы ключи перекинулись со стороны на сторону — туда-сюда… Арсений никак не мог понять, Лёшка этот — юродивый, или просто издевается? Юродивому бы не доверили ключи, наверное. А в чем тогда юмор? — Батюшка настоятель говорит, у меня мимо носа муха не проскочит. Ага. Ну, дьякон ведь не муха, тут не обманул. — Ключи от всех дверей? — поинтересовался Арс, делано из вежливости. — Ага. — И тебе доверили? — притворно округлил он глаза, — И от библиотеки даже? И от кухни? И от всех кладовых? — Конечно. — Не верится что-то, — усмехнулся Арс. Лёшка, видимо, наученный наставлением или горьким опытом, преспокойно пожал плечами: — Ну ладно. Я не настаиваю. Не так прост, как хотелось бы — не стал дальше бахвалиться и напрашиваться на слабо. Значит, уровнем развития повыше десятилетнего ребенка. — А что за воронка там? Огромная такая яма, — Арс указал в нужную сторону, — Метеорит упал? — Не знаю, батюшка настоятель не говорил, — простодушно ответил Лёша, — А почему ты не сказал батюшке настоятелю, что это я тебя за батюшку дьякона принял? — неожиданно начал он нужную Арсу тему — будто мысли прочитал. — А надо было разве? Мне от этого легче бы не стало. — Спасибо, а то мне за правду бы досталось ой как, — Лёша покачал головой, поглаживая себя по волосам в месте, где заканчивался ожог. И все же что-то в его поведении подсказывало, что простачка он просто так играет, нарочно — если надавить, ума хватит не поддаться, — Истина — она дымом пахнет, знаешь, только потом больно дышать случается, — невразумительно добавляет он — видимо, отражая в своем понимании что-то связанное с тем пожаром, где он заработал шрамы на пол-лица. Арс не стал допытываться, к тому же Лёшка неожиданно искренне поинтересовался: — Я теперь тебе должен, да? Будто нарочно, сам напрашивается. И смотрит хитро — наблюдает за реакцией… внутри Арса заголосила сигнализация — надо давать заднюю, пока соблазн не свалился на голову ещё более страшной карой в местном стиле. — Да брось. Ничего не надо. Мы оба хороши, — пробормотал он. Интересно, сколько нужно здесь проработать и какие заслуги обрести, чтобы стать ключником и получить доступ к любому помещению? Это бы ускорило поиски Арсения в разы… Позади, в глубине двора, спасительно мягко хлопнула входная дверь, едва слышно зашлепали шаги — в их сторону. Собаки за ограждением заворчали, забеспокоились, но лаять не спешили — узнали, должно быть. Человек шел без лампы, будто ориентируясь только на свет фонарика Арсения вдалеке — и каким-то образом не спотыкался о разбросанный с вечера скраб рабочих, передвигаясь так, будто видел в темноте, как кошка… или просто запомнив расположение всех оставленных тележек и ведер. Что звучит ещё более нереально, чем инфракрасное зрение. Арс оглянулся и посветил в ту сторону, насколько хватало луча, чтобы при этом не засветить ночному гостю глаза. Мягкие шаги приближались взвешенно, без спешки, и наконец от тьмы в конусе света отделился непроницаемо-черный силуэт. — Батюшка настоятель, — шепотом радостно позвал Лёшка. Арс чуть заметно поморщился — не то чтобы он вообще кого-то хотел сейчас еще видеть, а этот наверняка еще и с какой-нибудь проверкой, чем его не спящая паства занимается. Вдруг связку ключей у его охранника воруют?.. Отец Антоний приблизился к ним, неизменно в черном, с чинно заложенными за спину руками. — Не спится? — спрашивает он вежливо, негромко, остановившись рядом со сторожкой. Арс в очередной раз подивился тому, как он высок — непривычно видеть в своем окружении хоть кого-то выше себя. — Решил воздухом подышать, — ответил Арс, — А тут Лёша. — Курите? — Антоний вытянул одну руку из-за спины и достал из кармана пачку. Когда Арсений покачал головой, закурил сам — глаза блеснули жизнью в язычке пламени зажигалки, и тут же потухли. Зрачки дрогнули пульсом — от бисеринок до черноты, почти заполнившей радужку, — Ваш первый день прошел. — Уже на «Вы»? — не удержался от иронии тот. — Вне работы мы все люди. — Ну хоть несколько часов под покровом ночи — тоже неплохо. — И как Вам? — Что именно? — Ваш первый день. — Трудней, чем я думал, — Арс призадумался, и святой отец его не торопил, медленно выдыхая сизый дым, — И познавательней, чем я думал. — Вот как? — кажется, вопрос был из вежливости. Как и все прочие вопросы. Лёшка бегал взглядом от одного к другому, не вмешиваясь, а потом, будто подчинившись незримому сигналу, развернулся и незаметно (как он, наверное, себе представлял) скрылся в своей будке, прикрыв дверь. Арс, впрочем, не отказался бы сейчас от присутствия ещё одного человека — так что проводил его взглядом с легким сожалением. Оставаться один на один с настоятелем ему не хотелось… дышать спертым воздухом в келье — тоже, но выбирать не приходилось. — Я пойду. Доброй ночи. — Постойте. Арсений, только настроившийся ускользнуть, нехотя повернулся к святому отцу лицом. Тот смотрел на него сквозь клубы дыма — лик словно мраморная маска, и только чуть дрожащие ресницы и едва трепещущие на ветру полукольца волос выдавали истину. Взгляд внимательный, хоть глаза и полуприкрыты — общей усталостью или сомневающимся презрением, определить было невозможно. — Вы правду сказали? От кого-то скрываетесь? У Арса был целый день, чтобы продумать свою легенду и дозированность информации, которую он будет выдавать с каждым вопросом, так что, воскресив в памяти занятия в театральной мастерской, он простирает взгляд вдаль, поверх плеча настоятеля, куда-то в темноту. — Натворил дел в не своем бизнесе. Серьезным людям такое не нравится, можете себе представить?.. — делано притворный смешок. Мастер бы им гордился — столь продуманных героев Арс себе с дипломной работы не создавал, а навыки за десять лет, оказывается, все-таки не растерял, — Когда за мной пришли, сбежал с квартиры в чем был, помчался на вокзал. Долгая история. И глупая. Антоний выслушал, не сводя утомленного взгляда с его лица, почти не убирая сигареты от губ, словно любое движение отнимало у него слишком много сил. Ещё бы — наверное, даже за свою не недлинную (с точки зрения опытного священника) жизнь он, должно быть, наслушался всяких историй и исповедей. Много из них было лживых, интересно? Или Арс попадает в первую пятерку наглецов, бесстыдно использующих людей как носовые платки? Впрочем, зная реальную ситуацию, ложь кажется благом — даже для самого святого отца. Если не углубляться в тему нарочно ради чужой отдачи и дешевого упивательства, это вранье можно даже посчитать больше самозащитой, нежели корыстью. Как бы звучала эта история? Я Арсений, и я сатанист по ЛаВею. Нас было четверо в нашей маленькой гордой церкви, но семь… уже восемь дней назад внезапно погиб наш священник, наш Учитель, оставив нашу многонедельную работу незавершенной. В его записях мы нашли загадочные расчеты, изучив которые, мы пришли в выводу, что ситуацию можно исправить — и для этого другой сатанист, Егор, поехал в Самарскую область, ещё одна сатанистка, Юля, отправилась в Казань, а я приехал сюда. Каждый из нас ищет то — не знаю что, что должно помочь нам на нашем непростом пути без Учителя. Потрясающая история, правда?.. — Почему Вы решили поехать именно сюда? — вопрос звучит так естественно, что Арсений по рассеянности едва не отвечает со всей честностью — о расчетах и символах, испещрявших записные книжки Руслана, о стопках исчерканных карт, о сломанных в порыве злости циркулях и транспортирах, о целых альбомах вырезок из газет и книг… но вовремя собирается, усилием воли сосредотачиваясь на вьющемся вокруг пальцев святого отца дыме: — Случай. — Случай, — Антоний наклонил голову на бок, как птица, и пара кудрей на его лбу совершенно очаровательно слетели в сторону, — Нас нет в «Азбуке паломника», мы редко принимаем трудников из мира — нас никто не посоветует в качестве места паломничества ни в одной церкви. Скажите, Арсений, — святой отец выпрямился, сощурившись, — К какой конфессии Вы принадлежите? О, если бы Вы знали. — А Вы как думаете? Я православный христианин, — ложь слетает с языка легче правды — и, чтобы отыграться, хочется кольнуть в ответ: — А Вы? Отец Антоний вскидывает подбородок, опуская руку с сигаретой, взглядом жжет и режет: — А Вы как думаете? — Ни о чем не думаю. Только о том, что Вы меня в чем-то подозреваете, раз спрашиваете. Святой отец не удостаивает его ответом — повернувшись боком, являя тонкий профиль, тушит сигарету и бросает в мусорный бак. Сколько накопилось уже лжи, которую Арсений озвучил в стенах этого монастыря? Как не запутаться в собственной паутине? Как верить самому себе? «Прокляты слабые духом, и да будут оплеваны они…» — Кто этот святой Лука, в честь которого назван монастырь? Арсений задал этот вопрос рассеянно, буквально в спину — темную, почти сливающуюся с мраком, удаляющуюся неспешно и тихо, как снег, уходящую без прощаний и пожеланий. Священник остановился, глядя куда-то вперед. Тишина оглушала — Арсений не мог понять, не мог объяснить самому себе, откуда взялся у него этот интерес, но сильнее, чем собственный вопрос, его поразил только ответ настоятеля. — Лука лечил тела и спасал души особенным методом, — чуть повернув голову, наконец произнес святой Антоний, — Без молитв, без просьб, просто действием. Бог любит тех, кто творит, а не тех, кто молится. Шаги медленно удалялись, а Арсений все смотрел вслед, во тьму, переваривая эти странные слова. Явно не православные слова. Хотя откуда ему знать? *** Восьмой день со смерти Руслана и второй день монастырской жизни Арсения ознаменовало включение электричества — он едва выстоял литургию, чтобы не сорваться посреди службы и не рвануть в келью ставить телефон на зарядку. Ожидаемо, в монастыре не было ни Wi-Fi, ни покрытия, только проводной телефон; и все же это не имеющее никаких аналогов событие полностью поглотило Арса, позволив абстрагироваться от волнений прочих послушников в затянувшейся подготовке к прибытию комиссии. За работой в поле он пытался поймать сеть, чтобы дозвониться до товарищей, или хотя бы отправить им сообщение — он не выходил на связь больше суток, незачем заставлять Егора, Юлю и родных волноваться. Да и любопытно, добрались ли коллеги по церкви до своих мест назначения, а если добрались, то насколько странные заведения оказались и там? Юля, например, искала деревню староверов — там уж точно обнаружатся какие-нибудь оригинальные кадры, не хуже монахов Арсения. Егору достался заповедник с остатками каких-то древних сооружений — там вообще может поджидать что угодно. Арс, отчаявшись, подпрыгнул пару раз на влажной земле, размахивая телефоном в воздухе, как можно выше — все тщетно, «только экстренные вызовы». — Черт, — буркнул он, и тут же, спохватившись, глянул по сторонам — вроде никто не услышал. — Дьякон, ты чего там застрял? — крикнул кто-то из мужчин, и все привычно рассмеялись прицепившейся кличке. Близился полдень, шестой час молитвы и, наконец-то, обед — рабочие с поля собирались обратно в монастырь, сгребая инструменты и ссыпая в телеги остатки собранного урожая. — Ты зря это делаешь, — сообщила ему Олеся, когда Арс нехотя приблизился, расстроенный и растерянный неудачей. В ответ на ее реплику он едва успел сделать вдох для гневного ответа (может, они тут все и дофига гордые аскеты и мирские блага им ни к чему, но у других людей, может, семьи есть!), как Олеся продолжила: — Ты лучше иди в Кладбище, в деревню, там ближе к дороге ловит. Здесь, в нашем медвежьем углу, созвониться можно только если очень громко и долго кричать в одну сторону. И, улыбнувшись, подхватив ведра (формально пустые, но в каждом болталось по одной свекле — чтобы не совпало с сюжетом всем известного суеверия), бодро зачапала через поле к тропе, вслед за остальными, которые уже начали заводить какую-то песню. Арсению ничего не оставалось, кроме как подобрать последние два ведра с морковью и направиться следом за ними. — Ра-а-азлилася-разлила-а-ась, речка быстрая-я-я! Ра-а-азлилася-разлила-а-ась, речка быстрая-я-я!.. Задумчиво крутя разнывшимся за несколько часов работы плечевым суставом, Арсений пытался прикинуть, найдется ли у него в ближайшие дни пара часов свободного времени до сумерек, чтобы посетить деревню. Может, кто-то туда поедет, или надо будет купить продукты, и будут искать гонца? Повторять опыт с походом среди ночи совсем не хотелось. — Лье-е-ется реченька моя с ка-а-амыня по ка-а-амыням… уходи, печаль моя, здесь одна не буду я!.. на-а-айду я ту верную-ю-ю тропу… Арс невольно улыбается, наблюдая за плетущимися впереди людьми — разных возрастов, обоих полов — уставшие, но ещё имеющие силы хором петь с детства знакомые песни и смеяться, когда кто-то путался в словах или спотыкался о выступающие корни деревьев. Хорошо, что при монастыре хоть эти крохи человеческого не запрещены. Правда, веселье довольно скоро оказалось оборвано — заслышав их песнопение, больше крестьянское, чем христианское, из боковой калитки монастыря пулей вылетела Оксана с перекошенным лицом и замахала на них руками. Чуть отставший, плетущийся в метрах двадцати позади Арс увидел, как все мгновенно замолчали, будто колонку из розетки выдернули — то ли от неожиданности ее появления, то ли в действительности испугавшись ее реакции. — Совсем с ума посходили! — услышал Арсений, — Думаете, они спасибо вам скажут, если дьякон узнает, что тут происходит? Петь, видимо, все-таки нельзя. Интересно, эти «они» — те же «они», о которых она говорила вчера с отцом-настоятелем? Те «они», которым что-то там «важнее», чем другим «им»? Эти «они», они вообще сейчас с нами в одной комнате? Оксана хотела сказать что-то ещё (наверное, боязливая молчаливость перемазанных землей послушников придала ей сил), но, заметив подошедшего Арсения, резко осеклась и только грозно махнула рукой, поторапливая работников пройти во двор. — А что, дьякон уже приехал? — негромко, наклонив голову, спросил Оксану рыжебородый Илья, удерживая в руках лопаты и цапки охапкой, как хворост. — Нет, но это не значит, что можно расслабиться, — прошипела она, и затем громче добавила: — И оденьтесь как положено! Простая черная ряса, что наспех выдали Арсу (который до сих пор так и шарился по всем службам и работам в толстовке и джинсах), к его удивлению оказалась чистой, пахнущей стиральным порошком, хоть и коротковатой — кроссовки выглядывали из нее донельзя смешно, как гигантские клоунские ботинки. В который раз проведя рукой по отрастающей щетине, Арс с тоской вспомнил, как дома в Петербурге схватил зубную пасту, щетку, сгреб все средства для комфортного бритья — и в спешке проигнорировал именно бритву и станки. И ещё вспомнил, мимо скольких магазинов прошел без единой мысли об этом, пока ещё был в привычном мире. Теперь это всё казалось далеким — не столько по расстоянию, сколько ещё и по векам развития цивилизации. Еще немного, и воспоминания о прогрессе последнего столетия покажутся лишь тяжелым сном при высокой температуре. Давление уже давало о себе знать в связи с вынужденным отказом от привычной ежедневной дозы кофе, носки не успевали просыхать до утра после стирки, от огромных комаров и злых прилипчивых мух почти не было спасения, а рука все ещё тянулась к телефону всякий раз, когда в поле зрения намечался оригинальный или эстетичный кадр… как-то не так он себе представлял тяжбы жизни в монастыре под прикрытием. Сразу после полуденной молитвы расторопный Лёшка побежал в колокольню — звонить к обеденной трапезе. Монахи и трудники, толпясь по группкам, негромко переговаривались между собой в ожидании, обсуждая, что сегодня будет на обед — каша с серым хлебом или каша с черным хлебом. Арсений с Ваней оказались отдельно от всех, неприкаянные, и если утомленному после работы в поле (и поймавшему по этому поводу небольшой экзистенциальный кризис) Попову было в общем-то все равно, то Усович вслушивался в разговоры жадно и, кажется, с осуждением, которое не преминул озвучить, едва зазвучал колокол и все двинулись к выходу: — А разве не стоит перенести трапезу на более позднее время, чтобы дождаться дьякона? Несколько человек остановились и оглянулись — кто-то с искренним недоумением, кто-то с сомнением, часть продолжила путь, не услышав замечания; и только отец Антоний, выждав многозначительную паузу, подал голос, вперив в Ваню хмурый взгляд исподлобья: — Нет, не стоит. — Не по совести как-то — он в дороге, а мы тут в трапезную, будто не ждём вовсе, — заметил Усович. Его гнусавый голос, совершенно не окрашенный эмоционально, в эту минуту отчего-то раздражал еще сильнее, чем обычно. — Брат Иван, послушники с утра в поле работали. Они не ангелы, а люди, — с незыблемой строгостью сказал отец-настоятель, величественным взмахом руки отпуская топчущихся на месте трудников и монахов — те с превеликой благодарностью по очереди юркнули за дверь. Арс задержался — любопытно было, с какой ещё стороны может открыться этот странноватый священник. Похоже, бесконечно утомленный, отец Антоний не желал ни с кем спорить — взгляд из-под бровей горел тусклым, холодным гневом усталости. — Христос терпел, — объявил Усович, своенравно приподняв подбородок. Святой отец в пару шагов вышел из-за кафедры — неожиданно резкий, с летящими движениями; Арсений заметил, что Ваня малость отшатнулся — словно искренне поверил, что священник сейчас на него нападет; брат Димитрий, задержавшийся у икон, оглянулся на Усовича с неодобрительным видом, и тут же — предостерегающе — окинул взглядом настоятеля. Но за этим ничего не последовало. Отец Антоний замер посреди зала, спрятав напряженные руки за спину, сверху вниз глядя на Ваню, на его мнение, религию, монахов, мирян, на весь мир. — Христос и ел, брат Иван. И даже не ждал, пока проснутся апостолы в Гефсимании, — ровным голосом сказал он. Арсений как зачарованный смотрел на него — ведь даже не представлял себе прежде, что человек духовного сана может быть столь остер на язык. Сексуально — аж зубы сводит… а это уже лишнее. — Всё равно неправильно это, — бросил Ваня как-то оскорбленно — будто щенок отлаивался на обидевшую его кошку. К великому сожалению Арса, отец Антоний не вспылил, а столь же взвешенно произнес, объясняя очевидные вещи с неожиданным спокойствием: — Неправильно — работать натощак и падать в борозду. Пусть поедят. Дьякон не осудит. А если осудит — значит, не дьякон он, а фарисей. Пауза. У Арса аж дух захватило. Ваня не опустил упрямый взгляд, но и не нашелся, что ответить. Отец Антоний, из вежливости выждав пару секунд на случай, если он решит продолжить, направился к двери, коротко, будто презрительно, бросая через плечо: — Иди тоже, праведник. На сытый желудок спорить легче. Попов, приятно пораженный увиденным, не сразу догадался отодвинуться с прохода — только когда настоятель приблизился к нему и поднял с пола уже слишком спокойный взгляд, находя лицо — Арс долгое мгновение, прежде чем убраться с дороги, смотрел ему в глаза, замечая привычно спрятанный гнев. Не святой, совсем не святой. И слава Дьяволу. *** После долгожданного прибытия дьякона все продолжило идти своим чередом — никаких перемен для себя Арс не обнаружил, кроме того, что в коридорах, в огороде и во дворе стало уж совсем тихо. Послушники и раньше не особенно позволяли себе громкие разговоры, разве что в поле за работой, где расстояние укрывало от необходимости притворяться безъязыкими и безынтересными; но теперь, с приездом комиссии епархии, которая после традиционного обхода монастырских помещений и кладовых закрылась в зале вместе с отцом Антонием и его приближенными, над территорией будто возвели купол беззвучия. По углам никто не болтал, не бездельничал в перерыве, не напевал — даже себе под нос. Девушек и женщин из деревенских послушниц вообще видно не было — сразу после обеда они ушли домой, так и не попавшись дьякону и его сопровождению на глаза. Совещание комиссии и представителей монастыря явно затягивалось — Попов уже места себе не находил, глядя то в небо, то на часы. Сдавшись, он обратился за помощью к оставленному за старшего брату Павлу — и неожиданно получил одобрение своего запроса на небольшую прогулку до Кладбища. — Дьякон! Иди, конечно! Смена обстановки точно пойдет на пользу. Тут воздух такой, сказка. Виды! На речку обязательно сходи ещё. Девчонок наших в деревне, может, встретишь. И вот ещё, раз идешь, купи мне в магазине жвачку, ладно? Только обязательно ягодную!.. Эта торопливость Арса с одной стороны порадовала (все оказалось так просто), а с другой знатно покоробила — будто Павел уже и не знал, как бы его выпроводить за ворота, а тут такой шанс выпал. Но времени рассуждать не было — Арсений, едва получив позволение, пулей рванул в келью — за телефоном и нормальной одеждой, отчаянно надеясь, что успеет вернуться засветло. Одного путешествия среди ночи ему уже хватило. Знакомый путь до деревни при свете дня показался ему даже быстрее и проще, чем почти двое суток назад; быстро нашелся столбик с указателем, недалеко от него — дупло с припрятанными личными вещами, где Арс задержался всего на пару минут, пролистав Сатанинскую Библию, пробегаясь глазами по знакомым словам. После бесконечных мантр о послушании и смирении начинало казаться, что нет на свете никакой свободы выбора, никакого права на существование, а одни только грехи, смерть и обязательный Ад. И кто из них проповедует сатанизм, спрашивается? «Когда Сатанист делает что-либо не так, он осознает, что вполне естественно совершать ошибки — и, если он на самом деле раскаивается в содеянном, то извлечет из этого урок и не сделает того же снова… Если же искренне он не кается в том, что он совершил, и знает, что будет продолжать делать то же самое еще и еще, ему незачем исповедываться и молить прощения…» Случайно выхваченные со страницы строчки успокаивали, напоминали, что быть единственным неправым среди трех десятков правоверных вовсе не означает быть неправым перед самим собой. «Ведь в жизни так и происходит: люди каются в своих грехах для того, чтобы очистить свое сознание — и совершать грех снова, обычно тот же самый…» Ему не хватало долгих, пространных лекций Руслана по средам, не хватало обсуждений взглядов, поступков и собственных чувств, когда они вчетвером собирались в их зале в особняке, при свечах, с хорошим вином, и говорили часами, не стесняясь эмоций — живых и полумертвых, острых, как ледяная вода, и отупляющих, как сытость. После этого стены монастыря святого Луки казались тюрьмой, а не местом для просветления. Пора идти. Тщательно спрятав обратно все свои пожитки, Арс выбрался из кустов, вытряхивая из волос сосновые иголки, и припустил в сторону Кладбища. Несмотря на выматывающие дни, тело отозвалось на легкую километровую пробежку с энтузиазмом — к знакомой березе на распутье Арс выбежал чуть взмокшим, тяжело дышащим, но с внезапным приливом сил и вдохновения, и даже отсутствие привычной энергичной музыки в наушниках не помешало насладиться моментом. Солнце клонилось к закату где-то далеко над высокими деревьями, и золотое марево, смешиваясь с нахлынувшим прозрачным туманом, накрыло потемневшие от времени деревянные дома, почти придавая им какой-то шарм; в округе не было видно ни души, так что Арсений первым делом двинулся на разведку по размытым и разбитым широким улицам, покрытым отпечатками ног и копыт. Магазинчик смешанного типа, единственный в округе, обнаружился ближе к центру деревни — за прилавком, на фоне полупустых полок, Арсений с удивлением и отторжением обнаружил Оксану. Та неприятно изумилась его приходу не меньше — так они и замерли, уставившись друг на друга сквозь вращающиеся в воздухе пылинки. — Привет, — первой оттаяла она, отходя в сторону, делая вид, что чем-то ужасно занята. — Привет, — отозвался Арс, с неловким ощущением в груди подходя ближе. Выбор в магазине, конечно, невелик: бытовой химии всего по одному средству каждого типа, без выбора, рядом лежат несколько буханок хлеба и пачка кетчупа, в холодильнике ждут своего часа пара пакетов йогурта и ссохшаяся палка колбасы. Чего-то словно бы не хватало для полноты картины — но чего именно, Арс никак не мог сообразить. Купив наконец бритву и лезвия, и в придачу пару шоколадок, вспомнил о заказе брата Павла: — А есть жвачка в продаже? Ягодная. — Паша послал? — догадалась Оксана, кладя на прилавок пачку «Орбит». Теперь она выглядела чуть спокойней — должно быть, в первую секунду, увидев его здесь, решила, что он сбежал без разрешения. Ассоциации с тюрьмой все ж из ниоткуда не берутся. Расплачиваясь, Арсений неожиданно для себя вдруг понял, что именно ему показалось необычным в этом самом заурядном деревенском магазине, и у него вырвалось: — Здесь нет алкоголя. Оксана, отсчитывая монетки сдачи, подняла на него взгляд, видимо, посчитав это за вопрос: — В монастыре никто не пьет. Ну, кроме причастий, конечно. А в деревне все трезвенники. Так он и поверил. Наверное, просто каждый житель вполне успешно гонит самогон. Или наливкой кормятся — вот и отпала необходимость закупаться дешевой водкой или пивом. А в монастыре, кто-то говорил, в кладовых вообще хранится вино — ящиками!.. Кажется, Оксана считала его подозрения, но ставила ниже своего достоинства оправдываться и спорить — и потому в магазине повисла тягостная тишина. — Ты после монастыря ещё и здесь работаешь? — сгребая монеты со столешницы себе в ладонь, спросил Арсений, с детства ненавидящий неловкие паузы — слишком уж часто родители прибегали к пытке молчанием. А сейчас он отчего-то чувствовал в этом молчании именно наказание — хотя за что? Все еще за то, что его позавчера ночью с ничего посчитали дьяконом? Вроде бы уже отработал это вранье, честно признавшись перед всем их приходом, в присутствии настоятеля, что еще-то ей надо? Или по негласным православным канонам надо было ещё пару дней с покаянным видом походить? — Подменяю, — хмуро ответила Оксана. Пухлые губы недовольно поджаты, голубые глаза казались пасмурно-серыми — то ли освещение тому виной, то ли Арсений своим присутствием опять не угодил. Ой, ладно. Набиваться в друзья — самое неблагодарное занятие. Прежде чем попрощаться, Арс уточнил, где лучше всего в округе ловит сеть, и, вооруженный новой пачкой скупых ориентиров, наконец вышел обратно на свежий воздух, ощущая что-то вроде вины за то, что вызывает у этой девушки презрение. Видимо, вдали от привычной философии рудиментальные чувства просыпаются — вина за то, на что не можешь повлиять, и все такое. Что там говорили ЛаВей и Руслан на этот счёт? «Благословен имеющий врагов, и да сделают они его героем…» Оксана, может, на врага не сильно тянет, скорее на слабенького неприятеля, но уже что-то. Встретив по пути чуть не всю любопытную живность, какая только может обитать в полувымершей деревне, от кошек до коз, Арсений нашел-таки нужный пригорок на окраине и взобрался на него, подрагивающими от волнения руками доставая телефон и часто озираясь, будто пытался разглядеть в воздухе невидимые волны сети, обещающие контакт с внешним миром. От вида долгожданной пары палочек LTE сердце забилось сильнее. Тут же посыпались горсти уведомлений, сообщений, оповещений о пропущенных звонках — Арс не успевал их сметать с экрана, выискивая действительно важные. Отправил пару реакций в ответ на сообщения с работы (к счастью, всего лишь мемы, а не срочные задачи, ради которых его вырывали из отпуска), подтвердил матери, что добрался до места и уже два дня служит (семья Поповых не особенно верующая, так, серединка на половинку, но новость о добровольном отъезде самого непутёвого сына в православный монастырь воспринялась с неожиданным энтузиазмом), просмотрел и оставил без ответа несколько сообщений в приложении для знакомств (совсем забыл отключить анкету, он ведь даже не в Петербурге будет в ближайшие дни), пролистал новостные каналы, чтобы убедиться, что за время его отсутствия онлайн не произошел государственный переворот, коротко и ёмко ответил паре близких друзей… И, с предвкушающей дрожью в пальцах, наконец открыл оставленную напоследок беседу с лаконичным названием «Котёл», где уже накопились с его последнего захода десятка два сообщений. В «Котле» так и оставалось четыре участника — Руслана, который уже не мог участвовать в беседе, рука не поднималась исключить. Юля с Егором все то время, что Попов мытарся в монастыре, активно переписывались, обсуждая свои нелегкие маршруты и мелкие ментальные открытия, навеянные сменой обстановки и потерей Учителя. Спрашивали они и Арсения, беспокоясь, что он не заходит в сеть. Попов занес пальцы над клавиатурой и быстро начал печатать. Арс 18:16 Я жив! Все в порядке. Я уже третий день в монастыре, тружусь, молюсь. Тут почти нет связи, и полтора дня не было света. После отправки сообщения Егор и Юля появились в сети практически мгновенно — видимо, действительно беспокоились. Юля 18:17 Дьявол, Арсений, как ты нас напугал! Егор 18:17 Слава Сатане, явился. Рассказывай, что там? Арс 18:19 Тут очень странно. Я даже сомневаюсь, что это именно православный монастырь, скорее какой-то протестантский. Ах да, ещё тут священник горяч, как Люцифер. Егор 18:19 Аааарс… Юля 18:19 Не вздумай! Егор 18:19 Возлюби ближнего своего… до оргазма! Арс 18:20 Тут точно не прокатит. Непрошеный детокс от всех радостей жизни. Юля 18:19 А по нашему делу? Нашел что-нибудь? Завтра уже девятый день. Арс 18:21 Трудно искать то — не знаю что. Плюс тут половина дверей постоянно заперта. Почти у каждого монаха своя келья. Искать можно до посинения. Юля 18:22 В таком случае посиней, но найди. Егор 18:25 У меня ситуация не лучше, Арс. Я вчера ночью чуть жопу себе не отморозил, пока лазил по древним каменюкам. Утром на выходе из заповедника лесник чуть не подстрелил с испугу. Юля 18:26 Если честно, у меня тоже хрень какая-то. Староверы на мой маникюр смотрят с таким видом, словно я туда скрины из порно наклеила. Егор 18:27 С вожделением? Юля 18:27 Ага, конечно. Арс 18:27 Мне скоро надо возвращаться, пока не стемнело. Ваши светлые умы за это время не придумали способа облегчить поиски? Юля 18:29 Я думаю, оно должно быть отмечено символом. В случае с твоим монастырем — каким-нибудь защитным. Допустим, книга, которую закрыли семью печатями. Видел что-то подобное? Егор 18:29 А я в прямом смысле слова Руслана интерпретирую. Если речь идет о проходе в неметафоричный Ад, то это должна быть дыра, проход, лестница. Дверь, в конце концов. Приятно ощущать себя не одиноким — стоя на пригорке среди сосен, обдуваемый всеми ветрами, с полупустой деревней у ног, Арсений чувствовал, что где-то далеко ещё есть люди, которым не все равно, что с ним и где он. Люди, которые напомнят, помогут — и получат то же в ответ, в той же манере, с той же щедростью. Надежда — для мнительных. Вера — для слабаков. Уверенность — для сатанистов. Елки, ну точно секта. Когда они только наткнулись в записях Руслана на запутанные тексты про «дорогу к трону», единогласно сошлись во мнении, что их весьма оккультно настроенный Учитель несколько последних лет своей жизни всерьез занимался поисками спуска в Ад. Потому что под «троном» едва ли имелось в виду что-то иное, кроме «трона» некоего воплощения Дьявола (не реального получеловека-полукозла, конечно — скорее всего, в виду имелась сама идея философского сатанизма). Троица прихожан церкви Сатаны не тешили себя высокими иллюзиями: все неожиданные путешествия их Учителя, все его исчезновения на недели и месяцы, все загадочно брошенные вскользь фразы, все бессонные ночи, проведенные над книгами и картами — все это говорило о крайней степени помешательства, несмотря на здравые рассуждения и не противоречащие свободе, закону и друг другу лекции. И все же решение заглянуть в каждую из отмеченных Русланом местностей оказалось первым, что они единогласно приняли, оставшись втроем у холмика свеженасыпанной земли неделю назад. С одной стороны греет надежда на успокоение нервов после потрясения посредством поездки и смены обстановки. С другой — мягко наступает чувство, что они все еще общество, даже без своего Учителя, с общими целями и интересами. С третьей — колется крохотное, как игольное ушко, допущение, что Руслан мог действительно что-то найти. А раз Руслан смог, то и они смогут. Арс 18:30 Значит, все-таки в подвал надо спускаться. Юля 18:31 Верим в тебя и себя. Егор 18:32 Сокрушите там всех, коллеги. Обратно в деревню, путаясь в жухлой траве, Арсений спускался с легким сердцем. В моменты растерянности важно вовремя вспомнить, для чего ты забрался так далеко. И ради кого.