Exit wound

      Облако закрывает солнце, и база вновь погружается в тень.       Кёниг поднимает взгляд к небу. Соуп делает то же самое, пытаясь понять, не является ли это предвестием чего-то ужасного.       Он меняет положение, перенося вес тела, и даже поднимает руку, выискивая возможную угрозу на горизонте.       Но это просто облако.       Оно уносится ветром, который вновь усиливается, и солнце возвращается. Соуп опускает руку, а остальные тихо перестраиваются вокруг него. Киган подходит ближе, кладёт руку на плечо Кёнигу, а пришедший в сознание Хоранги мотает головой и оглядывается, пытаясь понять, что произошло.       И в этот момент Соуп это чувствует. Точнее — слышит.       В воронке, оставленной Призраком в момент вознесения, в самом центре цветущих ландышей земля начинает шевелиться. Резкие вдохи, щелчки снятых с предохранителя затворов, даже Райли начинает снова рычать. Но Соуп выходит вперёд.       Если бы это был Могильщик, цветы начали бы вянуть. Но вместо этого… они продолжают расти, становясь всё ярче и ярче.       Соуп молча, затаив дыхание, наблюдает, как земля внизу вспучивается, но насекомые не разбегаются от неё, а наоборот, сбегаются к ней. В его голове проносится тысяча мыслей за те секунды, пока вмятина вдруг не раскрывается и не извергает росток, который начинает стремительно расти, распуская листья, несмотря на то, что сейчас середина зимы. На саженце начинают цвести цветы. И всё в Соупе кричит, что это неправильно.       Но ему всё равно.       Потому что ощущается это, как нечто знакомое. Эти цветы Джонни знал с детства. Видел, как они пробивались сквозь асфальт у его дома. Там, где стоял истекающий кровью Призрак. Он не станет их бояться.       Все ландыши, распустившиеся вокруг, вдруг начинают светиться одновременно — свет почти такой же яркий, как солнечный, скрытый за новым облаком. Соуп снова поднимает руку, прикрывая глаза.       Когда он замечает, он осмеливается взглянуть... Ландыши всё ещё сияют — почти флуоресцентные на фоне тёмной и влажной земли. И, когда сияние окончательно растворяется, он видит фигуру.       Перед ним — великолепный олень. Крупнее всех, каких он когда-либо видел. Его рога раскинуты в стороны, широкие и изящные. Соупу приходится собраться, чтобы не застыть на месте с открытым ртом.       Он помнит эту шерсть. Помнит тяжесть этих рогов. Помнит, как видел его во сне.       Глубокие, мудрые глаза смотрят на него сверху вниз, и Соуп чувствует, как Гончая внутри просыпается и тянется наружу. Внутренний позыв к превращению настигает его, и он закрывает глаза, склоняя голову вперёд, позволяя телу измениться.       Кости ломаются и собираются заново, но боли нет — будто просто меняешь куртку. На его руках и ногах пробивается песочная шерсть, челюсть меняется, сквозь дёсны прорываются острые клыки.       Он моргает.       

***

      Гончая открывает глаза и смотрит на Оленя перед собой. Она ощущает, как все остальные существа вокруг застывают, будто по команде. Слышит, как учащаются их сердцебиения, как перехватывает дыхание, слышит слова, произнесённые так тихо, что они кажутся беззвучными.       Но всё это не имеет значения.       Потому что всё, что Гончая видит, всё, на чём может сосредоточиться сейчас, — это Олень.       Он огромен, куда больше обычного. Под шкурой перекатываются сильные мышцы, уши настороженно обращены в сторону Гончей. Зелёные глаза встречаются с синими.       И в следующее же мгновение оба существа начинают двигаться навстречу друг другу.       Кто-то вскрикивает на окраине поля ландышей, испугавшись, что сейчас будет столкновение.       Морда Гончей прикасается к морде Оленя — существа соприкасаются, встречаются, узнают друг друга, обнюхивают. Гончая чувствует запах своего Повелителя в этом существе. Чувствует влажную землю, из которой он поднялся, чувствует насекомых, воду, почву — всё, что рождается в недрах мира.       Олень издаёт низкое довольное гудение и мотает головой, его большие рога качаются из стороны в сторону. Потом его уши двигаются назад. Уши Гончей тоже поднимаются — она уже смотрит в том направлении.       И когда Олень поворачивает голову, чтобы взглянуть туда, откуда донёсся звук, все существа — минотавр, сфинкс, элементаль воздуха, берсерк, оборотень и другие — тоже поворачиваются.       Но там — ничего.       Только лёгкий шорох листвы.       Всё замирает. Даже ветер стихает. Ни одно животное не осмеливается издать звук. Даже капли дождя, прежде падавшие с водостоков, будто замерли.       Словно само время остановилось.       Солнце выходит из-за облака, и его свет заливает базу 141 — яркий, почти священный свет.       И тут…       Хрустит ветка.       Олень вздрагивает, резко отскакивает в сторону и почти задевает рогом Гончую, которая тоже отпрянула, зарычав, оскалившись в ответ.       Но оба Зверя замирают.       Потому что перед ними стоит Смерть с улыбкой на лице.       Агрессия Гончей мгновенно исчезает. Она бросается к своему Повелителю, утыкаясь головой в его ладонь, которая уже тянется ей навстречу.       — Дай мне его увидеть, — шепчет Смерть Гончей на ухо.       Та смотрит вверх, встречается с его глазами и кивает. Потом отступает, обходит Смерть кругом.       Олень тем временем идёт через поле ландышей, оставляя за собой след — из земли прорастают новые цветы. Он вытягивает шею вперёд, наклоняется, чтобы понюхать протянутую ладонь Смерти. Потом снова мотает головой — с рогов сыплются частицы света. Они падают на землю и превращаются в цветы.       — Я думал, ты умер, — говорит Смерть, когда Олень наконец утыкается лбом в его ладонь.       Смерть гладит его под челюстью одной рукой, а вторую кладёт между глаз и мягко надавливает большим пальцем. Это знак — жест, который они повторяли прежде. Возможно, тысячи раз.       Это бывший спутник Смерти. Но теперь он не просто спутник.       Он нечто большее.       Взгляд Оленя сосредотачивается на лице Смерти. Он выдыхает, потом снова мотает головой. И в этот момент рога спадают с головы, а тело начинает меняться — шерсть осыпается, копыта превращаются в руки и ноги, позвоночник выпрямляется.       Гончая смотрит из-за спины Смерти, заворожённая.       Из Оленя появляется человек.       Зелёные глаза на обожжённом лице смотрят прямо на неё и улыбаются. Его горло испещрено шрамами, и уши Гончей поднимаются, а потом снова прижимаются назад.       Одежда проявляется на теле мужчины, словно рождаясь из самой земли — хлопок и лён прорастают из-под его ног, цветы распускаются, тут же превращаясь в нити, которые сплетаются в ткань. Два маленьких рога, не больше, чем у косули, все еще торчат изо лба мужчины.       Смерть пересекает оставшиеся между ними шаги и заключает мужчину в крепкие объятия. Гончая наблюдает. Наконец, когда Призрак отпускает Оленя — теперь уже человека, — он оборачивается к Гончей и улыбается:       — Соуп, думаю, тебе стоит познакомиться с Роучем.       Гончая моргает, оба уха поднимаются вверх.       И когда она делает шаг вперёд — начинается обратное превращение. Преображение происходит быстро, ещё быстрее, чем раньше, и теперь, увидев, как Олень сумел вызвать одежду из самой земли, Гончая — Соуп — пробует сделать то же самое.       Он сосредотачивается, позволяя телу измениться: шерсть втягивается, кости смещаются и выпрямляются, зубы возвращаются на место. Он чувствует, как под ногами рождается ткань, как тонкие нити обвивают его тело. Воздух наполняется запахом хлопка и свежести. Сначала формируется простая рубашка, затем появляются прочные брюки и наконец — жилет, плотно облегающий торс.       Он стоит, уже снова человек, дышит тяжело, глаза широко раскрыты.       Роуч улыбается.       

***

      Когда Соуп окончательно возвращается в человеческую форму, он не ощущает наготы.       Похоже, мысль материализовалась верно — он не стоит голым посреди воссоединения, на которое будто бы вторгся. Ну, может, только чуть-чуть.       — Соуп, это Роуч.       Соуп подходит ближе, становится рядом с Призраком — со Смертью — и заглядывает в его ярко-золотые глаза, ища в них подтверждение, что всё это не ловушка. И когда он не находит в этих глазах ни страха, ни тревоги, он протягивает руку.       — Я видел твои воспоминания во сне, — именно эти слова он выбирает.       Роуч расплывается в широкой, зубастой улыбке. И лишь когда из его горла вырывается хриплый звук, Соуп понимает, что он смеётся.       С такими ранами, как у него — Соупу нетрудно догадаться, что голосовые связки были разорваны. Он вспоминает сон, клыки Вепря, булаву.       Но, судя по всему, он не умер.       Он хочет что-то сказать, но движение слева от них прерывает фразу еще до того, как он успевает издать хоть звук, и он поворачивается.       Фара — единственная, кто осмелился войти на цветущий ландышевый луг. Её взгляд прикован к Роучу, но Соуп не чувствует страха.       Она вытянула руки перед собой, и, несмотря на то, что на них всё ещё была кровь — кровь Хадира, — Роуч, похоже, не испугался. Он отворачивается от Призрака и Соупа и направляется к ней, сжимая её руки в своих и заключая в объятия.       Она остаётся в его объятиях на несколько секунд, и Соуп использует это время, чтобы оглядеться. Алекс выглядит растерянным, будто хотел пойти за Фарой и жалеет, что не решился.       Фара отстраняется от Роуча, и Соуп замечает, как по её лицу текут слёзы.       — Я знала, что это ты. Я знала, знала, знала, — говорит она, обхватывая лицо Роуча руками, вглядываясь в него.       Его лицо испещрено шрамами — три глубокие борозды через щеку и лоб напоминают Соупу следы, какие были у Кёнига. На виске крупный шрам, уходящий за линию роста волос. Соуп догадывается, что, если бы не каштановые волосы, в том месте была бы лысина. Инстинктивно он вспоминает боль от удара булавой. Следы ожогов на горле Роуча тоже бросаются в глаза – кажется, что полоски обожжённой кожи змеятся по всему его горлу.        Несмотря на измученный вид, глаза Роуча сияют таким ярким зелёным, что Соуп может думать только о бескрайних лугах неподалёку от дома.       Фара мягко проводит большим пальцем по его виску, по щеке, по линии челюсти. Слёзы катятся по лицу, пока она изучает его, гладит шрамы, будто пытаясь понять весь ужас перед собой.       Когда её молчаливая проверка завершена, она кивает, оборачивается к Соупу с тёплой улыбкой, потом к Призраку.       Куда бы ни отправился Призрак, когда вознёсся, он явно вернулся с тем, что так долго было потеряно. Вернул своего прежнего Зверя. Вытащил его оттуда, где тот прятался, снизу, из-под земли, из…       Соуп хмурится, снова смотрит на Роуча. На Фару. Следит за тем, как тот разворачивается к ним, держа одну руку на её плече.       Когда Соуп впервые встретил Фару, она задала ему три вопроса.       Знает ли он, кто такой Призрак. Тогда он не знал. Всё было слишком туманно, неясно.       Потом — знает ли он, кто он сам. И тогда — он тоже не знал. Он даже не понимал, что с ним происходило.       И, наконец — третий вопрос, на который даже она, казалось, не знала ответа: знает ли он, кто вернул его назад.       Он не знал.       И сейчас — последний фрагмент головоломки встаёт на своё место. В его разуме всё складывается в единую, яркую картину. Его брови взлетают, а рот приоткрывается.       — Но я думал… Ты сказал… Я же… Я видел во сне…       Соуп стоит ошеломлённый, потерянный, сбитый с толку. Он смотрит, как Роуч берёт руки Фары, прижимает их к своей груди, целует её в щёку и переводит взгляд на него. Улыбка понимающая. Почти дерзкая. Знающая.       — Похоже, ты живучее, чем я думал, — тихо говорит Призрак, повернувшись к Соупу, взглядом указывая на его грудь.       Соуп снова чувствует жжение. Ту невыносимую боль, что разрывала его изнутри, когда тело воссоздавалось само на пыльной земле Грузии. Он мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть ощущение. Вспоминает руки, горящие в его груди, и снова смотрит на Роуча.       Он тяжело вздыхает и, наконец, по-настоящему смотрит на Призрака.       Он прекрасен. Словно вырезан из самого бледного мрамора. Где раньше его форма была воплощением тьмы, теперь свет струится из каждой черты. Лишь руки по-прежнему почерневшие — память о пройденном пути. Но даже на них видны края старых шрамов, и те сияют почти золотом. Мысли Соупа уносятся к японскому искусству кинцуги — и он невольно улыбается.       Он кивает самому себе.       — Я помню, как видел его смерть во сне, — начинает он. — Помню его… — он переводит взгляд на Роуча, что отпускает Фару и идёт к ним, — помню твои последние мгновения.       Алекс, всё это время стоявший на границе сияющего поля ландышей, делает шаг вперёд. Первый из всех. Он идёт к Фаре, берёт её за руку и прижимает к себе, обнимая её голову второй рукой. Он целует её в лоб, а она зарывается лицом в его шарф.       Улыбка на лице Роуча исчезает. Она сменяется чем-то более тихим, трепетным. Он кивает, прикусывая губу.       Позади него Соуп замечает приближающихся Жнецов. Они тоже пересекают невидимую границу — теперь, когда Алекс первым сделал этот шаг. Меррик идёт во главе, за ним Киган, Логан, Хеш и Райли в облике немецкой овчарки.       Роуч протягивает руку Меррику, и тот берёт её, притягивает к себе в крепкое объятие. Когда они отступают, Роуч кладёт ладони на плечи Меррика и смотрит ему в глаза. Зелёный взгляд — внимательный, глубокий, как сама земля.       Призрак просто смотрит, молча, лицо его скрыто под прекрасной золотой маской-черепом, подчёркивающей яркие линии его шрамов. Соуп делает решительный шаг вперёд.       Проявления привязанности между Роучем и Фарой, потом между Алексом и Фарой, а теперь — между Жнецами и Роучем, вселили в него смелость сделать то, что он собирается. Он смотрит вниз, на почерневшую руку Призрака, на черноту, которая постепенно светлеет к предплечью. Делает глубокий вдох.       И затем берёт Призрака за руку, переплетая их пальцы, надеясь, что тот не отдёрнет её. Тепло, исходящее от Призрака, сразу же щекочет ладонь, и Соуп понимает — Призрак был светом, принявшим плоть, сияющей противоположностью самой Тьме. Это не больно, он чувствует себя, как дома.       Призрак не отдёргивает руку. Он просто сжимает ладонь Соупа, не оборачиваясь к нему, продолжая наблюдать, как Роуч теперь неловко здоровается с Киганом — оба явно пытаются найти общий язык. Хриплая улыбка Роуча даёт понять, что голос у него пропал, и Соупу становится жаль его.       Вместо этого он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Призрака — на его лицо, на линию подбородка, впитывая красоту, что рядом с ним. И, похоже, Гончая внутри него тоже одобряет это, потому что Соуп делает ещё один шаг ближе. Теперь их плечи почти соприкасаются.       Призрак всё ещё не отпустил его руку.       Соуп не может удержаться.       — Как ты теперь хочешь, чтобы тебя называли, раз уж ты больше не призрак с чердака? — тихо спрашивает Джон, глядя вперёд, на то, как Роуч одновременно приветствует Логана и Хеша, а те с улыбкой хлопают его по плечам.       Призрак делает глубокий вдох, его грудь при этом поднимается и опускается. Соуп краем глаза наблюдает за тем, как Призрак закрывает глаза и на мгновение задумывается. Его губы приподнимаются в лёгкой улыбке, когда он, похоже, принимает решение, и Соуп чувствует предвкушение. Он снова ощущает себя маленьким мальчиком.       — Единственное имя, которым я пользовался в этом мире, кроме того, что ты мне дал, – это Симеон, — тихо, с хрипотцой говорит Призрак, будто делится тайной. Хотя это и не совсем так.       Соуп сжимает руку Призрака и заставляет его посмотреть на себя. Яркие золотые глаза встречаются с его собственными, синими, и Соуп улыбается.       — Подозрительно похоже на имя Саймон, — говорит он, с его губ вот-вот сорвётся смешок. Призрак закатывает глаза, но улыбка не сходит с лица, и Соуп вдруг даёт себе молчаливое обещание: заставлять Призрака улыбаться как можно чаще.       Призрак ещё раз сжимает его руку, а потом отпускает и опускается на одно колено, когда Райли подбегает к нему, оставляя Роуча без внимания. Собака радостно виляет хвостом и высовывает язык из пасти, пока Призрак чешет её между ушей. Но следующее, что он произносит, привлекает внимание Соупа — потому что обращено только к нему.       — Саймон… Звучит как хорошее начало для новой жизни.       Это почти шёпот, Соуп не уверен, правильно ли расслышал. Призрак смотрит на него и хмурится под золотой маской.       — Только если ты сам этого хочешь, — добавляет он, и Соуп кивает.       — Я не могу называть тебя Призраком, когда ты выглядишь так, как сейчас, — Призрак смеётся. Это самый прекрасный звук на свете, и Соуп готов поклясться, что светящиеся ландыши сияют ярче от этого смеха.       Соуп улыбается и думает: «Да, всё правда будет хорошо».        Райли выскальзывает из рук Призрака и подбегает к Соупу, прижимаясь к нему. МакТавиш опускается на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с существом. Призрак делает глубокий вдох, переводя дыхание, в котором он не нуждается, и смотрит, как Соуп гладит морду собаки.       — Осторожно, он кусается, — говорит Призрак. Нет, Саймон.       Соупу придётся к этому привыкнуть. Более двадцати лет он звал его Призраком. Понадобится немного времени, чтобы начать звать его по имени.       

***

      Капитан Джон Прайс дышит уже не так тяжело, как несколько часов назад.       В сгущающихся сумерках его лицо выглядит умиротворенным, как будто он просто спит. Соуп стоит в углу комнаты позади Призрака, который занял один из стульев. Слева от них Фара и Алекс.       Все привели себя в порядок, раненые получили помощь.       Даже Кёнигу нашлось место в палате. Медперсонал перевёл Прайса из его прежней, теперь уже почти разрушенной, в другую.       Роуч стоит, положив одну руку на грудь Прайса, и смотрит ему в лицо своими яркими зелёными глазами с выражением крайней сосредоточенности. Он уже с полчаса пытается что-то сделать, и Соуп до сих пор не до конца понимает, что именно.       У него есть зрители. Это, должно быть, ещё больше усложняет задачу.       Из-под его ладони струится яркий свет. Роуч то открывает, то закрывает глаза, не переставая сверяться с выражением лица Прайса. Все они надеялись, что капитан придёт в себя сразу после окончания боя, но, похоже, тот ментальный барьер, что развернулся в его сознании, пустил корни слишком глубоко.       Соуп молча наблюдает за происходящим, положив руку на плечо Призрака перед собой, и гадает, что же происходит. Почему Роуч пытается сделать то, что до него уже пробовали Фара и Призрак. Почему он может добиться успеха там, где они потерпели неудачу?       Но, с другой стороны, Роуч был не таким, как остальные. Он даже не был по-настоящему осязаемым. Соуп понял это за несколько часов после его возвращения. Конечно, он здесь, он ощутим, его можно обнять, дотронуться до него, его ладони тёплые — и всё же он как будто... почти полупрозрачный. И в то же время нет — его тело будто состоит из частиц света. Как у Призрака, и всё же совершенно по-другому.       В комнате почти полная тишина, нарушаемая лишь дыханием людей и существ, находящихся внутри. Под ладонью Соуп не чувствует привычного движения Призрака, и это его тревожит. Призрак, должно быть, тоже нервничает. Его взгляд прикован к Прайсу, будто благополучие их капитана имеет первостепенное значение для того, чего они должны достичь.       Наконец, спустя ещё несколько минут с закрытыми глазами, Роуч покачивает головой и встречается взглядом с Призраком. Тот опускает голову, глядя в пол перед собой. Роуч отводит руку и делает шаг назад, глядя на равномерно поднимающуюся и опускающуюся грудь капитана 141-го. Он жив, просто без сознания.       В наступившей тишине Роуч встречается взглядом с Соупом и кивает ему, затем указывает на дверь. Соуп хмурится. Роуч хочет, чтобы он вышел с ним. Соуп подчиняется.       Роуч ниже его ростом, фигура у него чуть стройнее. Выходя из комнаты, Соуп не забывает закрыть за собой дверь, бросая взгляд через плечо: Фара подошла к постели Прайса и прижала его руку к своей щеке.       Когда дверь с мягким щелчком захлопывается, Соуп оборачивается к Роучу, который смотрит на него, нахмурившись, оглядывая с головы до ног.       — Что? — негромко спрашивает Соуп, повторяя его хмурый взгляд. Роуч указывает вдоль коридора, к выходу.       Соуп следует за ним на свежий воздух под угасающий свет уходящего дня. Лучи заходящего солнца падают на тело Роуча, и Соуп замечает, как он словно становится бесплотным — одежда просвечивает, фигура теряет чёткость. И всё же он здесь. По-настоящему.       Роуч указывает на один из столов для пикника возле медкорпуса, и Соуп садится напротив, пока Роуч устраивается на лавке, скрестив ноги. Он протягивает руки ладонями вверх, слегка склоняя голову в сторону, затем жестом приглашает Соупа положить свои ладони в его.       — Это будет больно? — спрашивает Соуп, сжимая и разжимая кулаки, неуверенный, чего именно Роуч от него хочет и чего он от него ждёт.       Роуч мотает головой, и на лице его появляется улыбка. С ней шрамы на лице Роуча будто темнеют. Соуп делает глубокий вдох. Ему тревожно, хотя он и не может понять, почему.       Второй вопрос вырывается сам собой:       — Что ты собираешься делать?       Роуч лишь пожимает плечами. Его глаза сияют зелёным. Соуп готов поклясться, что видит в них саму природу — леса, ветра, дожди, и почти тонет в этом свете, пока не вспоминает, что Роуч привёл его сюда не просто так. Волосы у Роуча каштановые, почти рыжие, пылают в сумеречном сиянии, и Соуп вдруг задумывается о том, изменилось ли его собственное тело так же, когда он стал Гончей Призрака? Есть ли теперь и в нём то же ощущение небесной энергии?       Но это сейчас неважно, потому что Роуч вновь протягивает ладони. Соуп улыбается. Похоже, размышления о своей роли в этой космической шахматной партии придётся отложить — Роуч явно хочет ему что-то показать.       Осторожно опуская свои руки в протянутые ладони Роуча, Соуп наблюдает, как тот закрывает глаза, и делает то же самое.       Контакт вызывает лёгкое покалывание в руках, пальцы будто пронзает тонкий разряд — энергия переливается между ними. Он чувствует этот свет внутри, чувствует силу и улыбается. Это в точности то же самое, что он чувствовал, когда его вернули к жизни в Грузии. Именно Роуч тогда вернул его.       Как только это осознание вспыхивает в нём, Соуп резко втягивает воздух сквозь зубы.       А затем перед внутренним взором предстают образы.       

***

      Мир горит.       Но ему не больно. И, кажется, это не так уж и плохо.       Соуп видит космос — звёзды и галактики кружатся вокруг него. Он не знает, где находится, но это не имеет значения. Страха нет.       Под собой он ощущает пылающее тело, и, когда сосредотачивается, волей приближая себя, он узнаёт бойню, что уже не раз снилась ему. Но теперь это не зрелище разрушения. На земле лежит туша огромного оленя, лишённая мяса и плоти. Вокруг и сквозь обнажённые кости — через рёбра, через позвонки — прорастают сотни цветов. Из глазниц черепа тянутся вверх два цветка — ландыши.       Это зрелище должно бы ужаснуть его. Но Джон чувствует лишь покой, лишь умиротворение.       Тело прекрасно, и цветы, вырастающие из его останков, образуют дорожку, ведущую к трём другим фигурам. Это человекоподобные существа. Они лежат на земле неподвижно. Соуп не знает, где он находится, но это не имеет значения — над ним переливается северное сияние, заливая всё вокруг мягким светом, и он чувствует себя, как дома.       Тела покрыты мхом и цветами, словно уложены на вечный покой под зелёным покрывалом. Разруха, которую он помнит из сна, теперь ушла. Природа забрала своё, восстановив естественный порядок вещей.       Соуп снова смотрит на тело оленя, и в его груди поднимается волна чувств, пока свет над головой меняется, переливается, заворачивается спиралями. Он невольно делает глубокий вдох.       Здесь есть покой. Но есть и глубокая, всепроникающая боль, несмотря на цветы, несмотря на зелень.       Соуп чувствует её тоже — боль утраты, отчаяния. Он идёт дальше, и земля под ногами постепенно исчезает, превращаясь в эфир. Соуп замирает, глядя вниз на мир под собой. Он не знает, насколько высоко находится, но планета внизу поражает красотой. Океаны сияют лазурью, а знакомые континенты покрыты изумрудной зеленью.       Внимание Джона вдруг привлекают две падающие кометы. Он наблюдает за ними, и свет от их движения отражается в его зрачках. Пока он гадает, что это может быть, он чувствует, как его тянет к ним — и вот он уже летит рядом.       Он тоже падает, хотя не чувствует ветра, боли, и даже жара нет. Лишь внутреннее спокойствие, когда он начинает осознавать, на что смотрит.       Тело Призрака — Смерти — несётся вниз, к Земле. Его фигура искажена тёмными щупальцами, ползущими по телу, пока он кричит. Лицо исказила боль, белоснежная кожа медленно темнеет, превращаясь в нечто мрачное, пока его окружает огненный шар при входе в атмосферу. Соуп не может себе представить, какую боль он испытывает — не от падения, а от отчаяния, от осознания, что потерял всё.       Всё, что было ему дорого.       А потом Соупа отрывает от Призрака, несущегося к земле, и переносит к другой звезде, другому падающему телу. И он вдруг понимает, что свет внутри имеет форму оленёнка. Он такой маленький, что Соуп, вероятно, мог бы при желании подержать его на руках, но он не осмеливается протянуть к нему руку.       Когда оленёнок достигает верхних слоёв атмосферы, пламя вокруг него вспыхивает ярче, и Соуп, встревоженный, тянется вперёд, но его рука проходит сквозь воздух, не касаясь ничего. Это — воспоминание. Образ, который ему показывают. Он может только смотреть, как крошечный оленёнок, ещё даже не открывший глаз, вспыхивает светом. Тысячи сверкающих частиц разлетаются, проникая сквозь атмосферу и начинают падать на Землю звёздным дождём.       И вот Соуп уже летит следом — за самым сердцем этого света, вниз, всё ниже, всё быстрее.       Но он не паникует.       Свет сияния над ним постепенно гаснет, но и Тьмы он не чувствует, он просто следует за падающей сущностью, пока та не врезается в землю, оставляя глубокий кратер посреди травяного поля.       Внезапно Соуп оказывается на ногах в траве. Он ощущает её запах, ощущает, как место вокруг ему знакомо. Но память размыта. Оленёнок дрожит, приоткрывает рот, издавая приглушённый крик.       Пока он стоит, поглощённый этой сценой, мимо проходит человек — почти сквозь него. Контакт заставляет Соупа вздрогнуть. Фигура оглядывается через плечо, и волосы у Соупа на руках встают дыбом, когда он узнаёт, кто это.       — Потерялся, малыш? — раздаётся знакомый голос.       Это голос, который он знал всю жизнь, пусть и чуть более юный. Следуя за фигурой по ложбине, оставленной после удара, Соуп осознаёт: перед ним — Сэнга МакТавиш, его бабушка, ещё ребёнок, даже не подросток.       Она наклоняется вперёд, и Соуп наблюдает, как она протягивает руки к оленёнку перед собой.       — Я тебя услышала, — говорит она, в то время как оленёнок пытается отползти прочь, и свет, окутывавший его, медленно угасает, растворяясь под лунным светом и ускользающим сиянием. Соуп наблюдает, как его бабушка, ещё ребёнок, тянет руку к существу, которое, возможно, только она и могла услышать.       Когда её ладонь касается золотистой, ещё светящейся шерсти оленёнка, из этой точки вспыхивает ослепительный свет. Это эпицентр передачи энергии. Её отбрасывает назад, она падает на спину с глухим ударом, настолько сильным, что теряет сознание.       Соуп бросается к ней, хочет коснуться, поднять, почувствовать дыхание — но он и есть, и нет. Он всего лишь призрак, блуждающий по чужой памяти. Он чувствует, будто мог бы схватить её за руку, но знает — не может. Когда он вновь смотрит в ложбину, оленёнок исчез.       Где-то за полем над холмами вспыхивает свет. Соуп хмурится, глядя на него, а потом понимает, что это Призрак.       

***

      Весь мир вокруг Соупа начинает расплываться, будто его бросает сквозь звёзды и галактики, сквозь само пространство, пока он не оказывается на очень знакомом чердаке.       Хотя немного менее пыльном. И немного другим. Теперь здесь есть мебель. У дальней стены стоит бежевый диван, на нём аккуратно разложен лоскутный плед.       Он не помнит, чтобы когда-либо видел чердак таким. Но он помнит фотографии. С тех времён, когда бабушка была ребёнком. Только это не фотография. Позади открывается дверь чердака — без единого скрипа, — и Джон оборачивается, видя, как в комнату вбегает его бабушка, теперь чуть постарше, с улыбкой на лице. Она сразу направляется к углу, который и ему казался каким-то особенно знакомым, и достаёт что-то из картонной коробки из-под обуви. Свет в её ладонях так сильно напоминает Соупу тот самый свет, что он сам нёс в ночь, когда вернулся на базу 141-ой.       Но теперь всё иначе. Её руки тоже светятся золотом, и, когда он движется, чтобы посмотреть Сэнге в лицо, он замирает: её глаза сияют. Точно так же, как у Кёнига, только они зелёные. Он не помнит, чтобы у бабушки были зелёные глаза. У неё же были голубые. Правда?       — Всё будет хорошо, — говорит Сэнга, пряча свет обратно в коробку и закрывая крышку. — Думаю, они тебя тут не найдут.       Её взгляд скользит через плечо, прямо в его сторону, когда он нечаянно задевает ковёр у дивана. Будто она его видит. Её глаза зелёные. Такие зелёные. Те же самые зелёные, как у…       Соуп хмурится.       И всё начинает расплываться снова. Он не может остановить вихрь, что поднимается внутри.       

***

      Мир снова замирает, и теперь Соуп оказывается в гостиной. Его бабушка сидит на диване и читает книгу. Она беременна — он замечает это сразу. И она светится. Он узнаёт книгу — ту самую, в которой было изображение Пастыря, но она листает её так, будто это просто ещё один любовный роман.       Она безмолвно переворачивает страницы, пока не закрывает книгу и не кладёт руку на живот. У Соупа кружится голова. В тот момент, когда она касается живота и улыбается, её глаза на мгновение вспыхивают зелёным светом.       — Ты будешь сильным, я знаю, — шепчет она, едва слышно.       Затем раздается мужской голос, и Соуп видит, как из кухни входит его дед. Он умер задолго до того, как Соуп родился, но он видел фотографии. Сейчас он молод, счастлив, словно ожидаемый ребёнок — всё, чего он желает в жизни.       — Помоги мне подняться наверх, — говорит Сэнга, наклоняясь вперёд. Её лицо слегка перекашивает от боли.       — И зачем тебе туда тащиться? — отвечает дед, качая головой. — Я тебя в таком положении по лестнице не пущу, нет уж.       Цветы в вазе за её спиной чуть подрастают, пока она снова откидывается на спинку дивана, кладёт руку на живот и начинает водить по нему кругами, закрывая глаза.       Мир снова вращается.       

***

      Соуп снова на чердаке. Он пуст.       Не буквально — мебель переставлена, в углу теперь игрушки и кукольный домик. Но всё равно он чувствует: то, что когда-то было здесь, ушло.       Позади раздаётся звук открывающейся двери — лёгкий скрип, — и Джон видит, как его бабушка заходит в комнату, неся на руках маленькую девочку. Соуп бы узнал свою мать где угодно. Сэнга МакТавиш опускает Маргарет на деревянный пол, и малышка тут же ползёт к уголку с игрушками, пока Сэнга медленно идёт вдоль стены, нежно касаясь древесины рукой.       Её глаза внимательно изучают комнату — вверх, вниз, от потолка до пола, пока пальцы скользят по доскам. Наконец она доходит до угла, где когда-то, годы назад, прятала коробку из-под обуви, и замирает.       Здесь никого нет.       Но Соуп знает, кого она ищет.       Маленькая девочка вскрикивает от радости, когда находит на полу забытую куклу и поднимает её. Соуп поворачивает голову, чтобы посмотреть на свою мать и замирает, когда замечает: глаза девочки сияют ярким, тёплым светом. Она смотрит прямо на него, поднимает куклу и радостно восклицает:       — Папа?       Сэнга оборачивается в ту же сторону, где стоит Соуп, но лишь качает головой.       — Здесь никого нет, — говорит она и опускается рядом с дочерью. Потом добавляет шёпотом, нежно гладя её по волосам. — Думаю, он ушёл.       Мир снова начинает вращаться.       

***

      Мир снова изменился, сейчас середина ночи. Соуп стоит в спальне своих родителей. Комната почти такая же, какой он её помнит, когда они ещё здесь жили, только обстановка напоминает винтажные 90-е, как в старых журналах.       Его мать, взрослая теперь, стонет и кричит на двуспальной кровати. В дверях стоит маленькая девочка, и Соупу приходится обойти её, чтобы войти. У его матери начались схватки, и Джону не потребовалось много времени, чтобы понять, чьё это рождение.       Он остаётся немного в стороне, наблюдая, как она борется с очередной волной схваток. Его отца нигде не видно. Кажется, что она одна, пока в комнату не входит бабушка Сэнга с той самой книгой и мокрым полотенцем в руках.       — Вот, прикуси это, станет легче, — говорит она и протягивает дочери полотенце.       — Уведи Кэтрин на чердак, — хрипит мать. — Я не хочу, чтобы она это видела.       Сэнга кивает, поворачивается и берёт за руку старшую сестру Соупа.       — Пойдём наверх, может, кто-то ждёт нас там, как думаешь?       Кэтрин согласно кивает и следует за бабушкой, оставляя мать одну, справляться, как может.       Соуп родился глубокой ночью, когда отца не было рядом. Всё произошло так стремительно, что мать даже не захотела вызывать скорую.       Соуп подходит к окну и смотрит в ночное небо. Ни облачка, а тонкий серп луны освещает холмы вдали серебристым светом. Он клянётся, что видит, как через лес движется стадо оленей, но мысль обрывается, когда крик новорождённого разносится по дому.       Он оборачивается — как раз вовремя, чтобы увидеть, как его мать прижимает младенца к груди. У новорождённого его глаза — яркие, сияющие синим, и у Соупа перехватывает дыхание.       Он тянется ближе, чтобы лучше рассмотреть себя в этом воспоминании — но мир снова уходит из-под ног. Его вырывает из этой ночи, унося прочь.       

***

      Звук раздаётся в ночной тишине. Поднимая глаза, Соуп узнаёт потолок. Он точно такой же, как в его доме детства.       Только теперь он понимает, что это потолок в комнате его бабушки. Он слышит её дыхание — бабушка сейчас спит в кровати рядом, а он стоит между кроватью и стеной. Он будто появился в этом свободном пространстве из ниоткуда.       Сэнга выглядит спокойно. Судя по её возрасту, дедушка Соупа уже скончался.       Снова раздаётся звук сверху, и Соуп поднимает голову, чтобы посмотреть на балки под потолком. С чердака доносится шорох, и Соуп хмурится. Звуки такие реальные. Почему они кажутся такими реальными? Как будто там наверху что-то волочится?       Он тихо обходит кровать, стараясь не издать ни звука. Он не знает, действительно ли он здесь, или это просто ещё одно воспоминание. Обходя кровать, он пытается сосредоточиться на звуках, доносящихся сверху. Его взгляд устремляется в дальний угол потолка в комнате бабушки.       Ещё один глухой удар. За ним скрежещущий звук.       Джон знает эти звуки. Даже помнит их. Сначала был не уверен, но теперь он вспоминает всё ясно. Монстр на чердаке.       Соуп делает шаг вперёд, и доска под его ногой предательски скрипит. Сэнга МакТавиш вскакивает, просыпаясь. Глаза широко раскрыты. Кажется, она смотрит прямо на него.       Она вообще может его видеть?       — Бабушка? — пробует Джон, не зная, услышит ли она его, и тут же жалеет, что заговорил.       Сэнга хмурится, наклоняя голову. Потом зовёт своего покойного мужа:       — Джеймс, ты здесь?       Её глаза скользят по комнате, и Соуп понимает: она его не видит. Возможно, услышала его во сне. Может быть, уловила скрип доски. Но не видит. Затаив дыхание, Соуп прислушивается к тому, как скрежещущий звук наверху повторяется снова, по знакомой ему схеме.       Затем раздаётся глухой удар. Громче прежнего. Сэнга поднимает голову. Она тоже его услышала.       Осторожно она откидывает одеяло, ставит ноги в тапочки у кровати и встаёт. Почти проходит сквозь Соупа, направляясь к двери. На лице явное беспокойство. Он следует за ней молча, оставаясь позади, пока она прикладывает ухо к двери, прислушиваясь к чему-то.       Соупу хочется сделать то же самое, но он не решается подойти ближе.       Вместо этого он прислушивается, закрыв глаза. Скрежет, доносящийся сверху, повторяется снова. А потом раздаётся протяжный скрип двери его спальни. Джон знает этот звук слишком хорошо — сам не раз открывал эту дверь посреди ночи, чтобы сходить в туалет или стащить полуночный перекус.       Сэнга ждёт несколько секунд. По ту сторону двери семилетний он сам выходит из своей комнаты с карманным фонариком, чтобы выяснить, что за звуки раздаются с чердака. И в тот же миг, будто уловив что-то, доступное лишь ей одной, Сэнга медленно и осторожно приоткрывает дверь. В коридоре темно, поэтому она открывает дверь шире и высовывает голову наружу. Соуп следует за ней, она уже наполовину вышла в коридор.       Он видит себя ребёнком, стоящего у подножия той самой лестницы из двенадцати ступеней. Помнит, как убеждал себя, что никакого монстра нет. Что это просто белка.       Стоя немного позади Сэнги МакТавиш, наблюдая, как её внук медленно поднимается по ступеням, Соуп чувствует, как у него по спине пробегает дрожь, когда его пронзает ледяной холод. Он помнит этот холод.       Поворачивая голову в другую сторону, вглубь коридора, в темноту, Соуп вдруг начинает их видеть. Десятки, если не сотни скользящих теней, искажённых, неестественных, ползут по полу в сторону его семилетнего.       Соуп должен принять решение — должен ли он выйти и показать себя, чтобы избавиться от аберраций? Видит ли их вообще Сэнга? Он бросает взгляд на самого себя, поднявшегося уже на четыре ступеньки. И тут Сэнга поворачивает голову в сторону внезапно появившихся теней, и Соуп не может больше сдерживаться.       Он бросается вперёд, пытаясь оттолкнуть её, но его руки проходят сквозь её тело. Он оказывается в центре коридора. И в этот момент Зверь внутри него — Гончая — рычит на тварей перед ним. Грань между воспоминанием и реальностью стирается: ему кажется, что аберрации пятятся. Языки пламени начинают охватывать плечи и руки Соупа.       Существа, взвизгнув, отступают в темноту, исчезая в чёрном мраке.       Коридор опустел.       Полностью опустел — кроме его маленького «я». Теперь он стоит на двенадцатой ступеньке лестницы, ведущей на чердак.       Соуп оборачивается, ощущая, как Гончая внутри затихает. И смотрит, как тот, маленький, Джон толкает дверь на чердак, открывая её.       И тут по его телу пробегает разряд — рука бабушки ложится ему на плечо. Он оборачивается. Сэнга смотрит прямо ему в глаза. Всё в нём кричит: она его видит. По-настоящему видит.       — Ты пришёл слишком рано, — говорит она, не отводя взгляда.       Он знает — она его узнала. Она знает. И в этот момент её пальцы крепче сжимаются на его плече, а мир вновь начинает расплываться.       

***

      Соуп выдыхает, отдёргивая ладони от рук Роуча, когда воспоминания исчезают, и он возвращается в настоящий момент. Он чуть не падает на спину.       Кожа на ладонях горит. Кажется, весь разум пылает.       — Какого хрена! — вырывается у него. Лоб покрыт потом. Капли катятся вниз по лицу. Он только сейчас это замечает.       Слева раздаётся сиплый звук, и Соуп оборачивается к Роучу. Тот до этого выглядел лукавым, даже развесёлым — ему, казалось, вся ситуация доставляла удовольствие. Но теперь от этого не осталось ни следа.       Он выглядит предельно серьёзным. Так, словно ничего в мире не было важнее, чем память — история, которую он только что разделил с Соупом.       Соуп сам не до конца понимает, что он только что увидел. Он мотает головой, проводит рукой по волосам, поднимает взгляд к небу. Только теперь осознаёт, что уже ночь. Закат он пропустил. Нахмурившись, Джон снова смотрит на Роуча.       — Сколько мы были…       Роуч поднимает руки, показывает сначала два пальца, потом все десять.       — Двадцать минут?       Роуч качает головой. Снова поднимает руки: два пальца и затем делает полный круг.       — Два часа? — переспрашивает Соуп.       Роуч кивает. Соуп нервно хмыкает.       — Хочешь сказать, мы... мысленно слиплись на целых два часа?       Роуч поднимает левую руку и делает жест — мол, плюс-минус. Соуп тяжело дышит, пытается собраться, затем, пошатываясь, встаёт. Ноги тут же подгибаются, и он опускается на колени прямо на скамейку, опираясь руками на стоящий рядом стол.       Роуч дважды стучит кулаком по столу, затем склоняет голову набок.       — Что? — Соуп хмурится.       Раздражение отражается в каждом движении Роуча. Он снова стучит по столу, сильнее.       — Я не понимаю, прости, я не знаю, что это значит.       — Он показывает на меня, — раздаётся голос Призрака, и Соуп чуть не подпрыгивает от неожиданности.       В темноте он был почти невидим и, только когда ступил в лунный свет, стал различим. Он выглядит, как мраморная статуя, и Соуп на секунду задерживает на нём взгляд, любуясь.       — Ты знал? — вопрос вырывается раньше, чем Соуп успевает осознать. — Ты знал, кем я был? Когда я был ребёнком, когда… — Соуп запинается, качая головой.       Призрак тоже качает головой и обходит стол, вставая со стороны Роуча. Тот сразу понимает жест, поднимается, неловко машет Соупу и уходит. Соуп провожает его взглядом, пока тот не исчезает.       Он меняет положение, опускается обратно на скамейку и закрывает лицо ладонями.       — Призрак, скажи, что ты не знал. Скажи, что всё это время… ты не знал.       — Посмотри на меня.       Это звучит не как приказ, даже не как просьба. В голосе Призрака мольба. Соуп слышит это. Ему не хочется поднимать взгляд. Но после нескольких глубоких вдохов он всё же делает это.       Он встречается взглядом с Призраком. Тот смотрит прямо на него и снова качает головой.       — Я понятия не имел. Я не знал. Не до тех пор, пока.… — он замолкает, взгляд уходит в сторону, туда, где исчез Роуч, — пока Роуч не показал мне.       Призрак не отводит взгляда. И Соуп вдруг чувствует — в этом взгляде нет ни страха, ни жалости. Он видит честность.       — Покажи мне своё лицо, — требует Соуп, указывая рукой на своё, затем на маску, за которой скрывается Призрак. — Я должен видеть. Мне нужно знать, Саймон.       Имя звучит как мольба.       Соуп просто смотрит. Смотрит, как Призрак медленно поднимает руку. Как золотая маска растворяется, исчезает с его лица.       Джон видит лицо Призрака. Красивое, как солнце, проступающее из тьмы. Ему приходится сдерживаться, чтобы не прикусить губу.       Выражение на лице Смерти — полнейшая честность. Теперь Соуп понимает, почему Смерть носила маску: лицо Призрака — это книга, раскрытая до последней страницы. Все тайны на виду. И сейчас Смерть смотрит на него, как на нечто прекраснейшее во Вселенной. Как будто боится, что Соуп уйдёт, если услышит ответ, который не сможет принять.       — Я не знал, — говорит Саймон.       Его глаза, лицо, вся его поза говорят одно и то же — это правда.       Соуп хочет злиться. Хочет изо всех сил разозлиться на стоящую перед ним Смерть. Но он не может. Просто не может найти в себе злость.       Смерть, которая страдала в одиночестве, в страхе, ослабленная и покинутая… Как на неё можно злиться?       Вместо этого он начинает думать. Строит план.       Если Саймон боится его реакции — значит, нужно показать ему, что он не должен. Так, чтобы это нельзя было неправильно понять.       Если Призрак боится его реакции — значит, нужно доказать ему, насколько он важен.       Если сама Смерть боится его реакции — значит, нужно показать ей, что теперь он с ней навсегда.       Соуп резко подаётся вперёд, пересекает стол в один стремительный рывок и прижимается губами к губам Саймона.       Именно такими мягкими он их и представлял.