Exit wound

      Пастырь стоит на коленях перед Призраком.       В своей мольбе о снисхождении он выглядит почти как поклоняющийся.       Но лицо Призрака сурово, он не даст Пастырю ни малейшего шанса. Не после всего, что тот натворил. Не после того, как Пастырь нанёс неисчислимый урон миру. Не после того, как он отнял у Призрака слишком многое.       Сила медленно покидает Пастыря. Тьма оставляет его, ставшего бесполезным. Тёмные частички энергии рассеиваются по ветру — дождь уже прекратился, и облака начали расступаться.       Призрак наблюдает, как Пастырь опускает взгляд на свои руки и издает жалобный стон, одновременно морщась и всхлипывая. Связь с Могильщиком разорвана. Теперь и у него есть рана, лишающая сил.       Призрак не чувствует в себе желания или сил на прощение.       Пока он смотрит, как Пастырь подыскивает слова, надеясь вымолить свою жизнь, раскаивается в своих ошибках, просит о прощении, тело Призрака продолжает меняться. Тьма, в которой он прятался больше века, окончательно рассеивается. Тёмная окраска на его руках, на теле, на торсе исчезает медленно, почти так же, как исчезают частицы, выходящие из Пастыря. Чёрными остаются только кисти.       — Посмотри на меня, — говорит Призрак. Это приказ — резкий, чёткий. Его взгляд прикован к Пастырю, глаза сверкают. Зрачков больше нет — лишь тот самый свет, что льётся с неба. Он Видит Пастыря и знает: в этом существе не осталось ничего, что можно было бы спасти.       Пастырь мотает головой, упрямо глядя в землю у ног Призрака, куда угодно, только не в его глаза.       — Смотри на него! — раздаётся голос Соупа. И вместе с этим он с силой ударяет ногой по земле. В месте удара вспыхивает пламя — этого достаточно, чтобы Пастырь оторвал взгляд и поднял голову.       Призрак ловит его взгляд. Там, где раньше была только тьма, поглотившая всё, теперь будто появилось что-то другое. Что-то более человечное?       — Это я создал тебя, — произносит Призрак и медленно поднимает руку. Кончики когтей на указательном и среднем пальце упираются Пастырю в подбородок, поднимая ему лицо, заставляя смотреть. — Я дал тебе цель. Я доверил тебе охранять этот мир, пока я провожу души в следующую жизнь, — продолжает он, другой рукой указывая на всё, что их окружает, на бывшее поле битвы.       База 141-й усеяна следами недавнего боя, но огонь уже потушен, и над местом сражения воцарилась тишина. Жнецы, служившие Пастырю, исчезли, сбежали. Но от Призрака им не укрыться. И уж точно не укрыться от Гончей.       — Ты предал меня, мой Пастырь, — Призрак замолкает, хмурясь. Пастырь закрывает глаза. — Посмотри на меня! — рычит Призрак, крепче сжимая пальцы на подбородке.       Пастырь повинуется со всхлипом.       — Ты предал меня!       — Это была Тьма, — скулит Пастырь. — Она и булава… она и её… её генералы! — он заикается, но Призраку всё равно. — Они шептали мне сквозь завесу, сквозь булаву… ты видел, что Тьма сделала с Паррой и Безымянной! Как я мог...       — Родольфо Парра – человек, Пастырь, — рычит Призрак. — Ты был одним из самых доверенных Жнецов. Моим советником. И ты подвёл меня.       Пастырь вскрикивает, когда Призрак резко отводит его лицо в сторону — не удар, но нечто, по унижению сравнимое с пощёчиной. Пастырь стонет, уже рыдая, с широко раскрытыми от страха глазами.       — Ты не представляешь, что сулила Тьма! — выдавливает он. Призрак позволяет ему говорить. Позволяет показать, насколько он слаб. — Она обещала силу. Обещала перемены. И я думал… я думал, что смогу...       Слова застревают у Пастыря в горле, и Призрак склоняется к нему, поднимая руку к маске, за которой прятался десятилетиями. Медленно маска растворяется, и Пастырь остаётся лицом к лицу со Смертью. Свет, льющийся из глаз Призрака, пугает его до дрожи.       — Ты слаб, Пастырь.       — Я умоляю тебя. Пожалуйста, я сделаю всё, что ты скажешь, всё, что угодно, буду хорошим, буду присматривать за чем угодно, помогу найти генералов, я...       — Ты не сделаешь ничего из этого, — шепчет Призрак, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться с Пастырем на одном уровне. Тот судорожно пытается отползти назад и упирается в ноги Кёнига и Соупа. Взгляд Кёнига сверкает — он видит змею, которой Пастырь был всё это время. В груди Соупа глухо рычит Гончая.       Когда Пастырь понимает, что пути назад нет, Призрак снова говорит:       — Ты не можешь спрятаться. Ты не можешь служить. Тебе нельзя доверять.       Пастырь начинает мотать головой, но Призрак медленно поднимает руку — пальцы угольно-чёрные, с когтями, тянутся к его лбу.       — Я сделаю с тобой то, чего ты никогда не смог бы сделать со мной. Ты не заслуживаешь ничего. Ни будущего. Ни искупления. И всё же я подарю тебе ту малость милосердия, которую каждый заслуживает, уходя из этого мира.       Пастырь пытается отстраниться, но левая рука Кёнига крепко удерживает его за правое плечо, а правая рука Соупа — за левое, заставляя наклониться вперёд, когда когти Призрака входят в его грудь.       Лицо Пастыря сначала искажается в гримасе, но вскоре становится безучастным — он осознаёт, что боли нет.       Смерть добра. Смерть всегда была добра.       Призрак ощущает всё, что когда-либо чувствовал Пастырь. Его неуверенность, когда он только стал Жнецом. Его страх оказаться недостойным. Зависть, которую он испытывал. Обещание величия, о котором шептала Тьма.       Призрак улыбается. На его лице — покой. Он находит тот рубеж, который ещё удерживает Пастыря в этом теле, в этой жизни, и сжимает пальцы. Со стороны кажется, будто он медленно сдавливает сердце Пастыря изнутри.       И именно так оно и ощущается. Почти. Несуществующее сердце, бьющееся внутри грудной клетки в полной власти самой Смерти.       Смерть всегда была добра. Даже в момент великой ярости, в момент, когда она должна быть страшной, неумолимой, наполненной гневом, Смерть не может — просто не может — забрать душу Пастыря так, чтобы он познал ужас.       Несмотря на всё, что Пастырь совершил, его сердце, его свет, который там когда-то был, не должны исчезнуть в страхе. Не должны исчезнуть в жалобном всхлипе.       Осторожно, медленно Призрак отводит руку назад — его когти выходят из груди, а в ладони остаётся крошечная капля света, сияющая, хрупкая, как дитя. Крупинка настолько мала, что это потрясает. Тело Пастыря обмякает.       Ветер едва касается кожи, и тело Пастыря начинает рассыпаться, тьма вытекает из него в виде искрящихся чёрных крупиц — и каждая из них уносит частичку его сущности.       Лицо Пастыря спокойно. Искажённая форма исчезла, больше нет изуродованного, безгубого рта — лишь лицо, удивительно напоминающее то, с которым он был сотворён.       Когда форма Пастыря исчезает, руки Соупа и Кёнига сжимаются в пустоте. Призрак прижимает ладонь к груди, опуская голову, чтобы взглянуть на бьющееся пламя души Пастыря.       — Пора идти, — шепчет он. Свет в его ладони вспыхивает. Он нетерпелив. Он готов. Он сожалеет. Призрак чувствует это всё — чувствует и знает.       Когти втягиваются в пальцы, и, соединяя ладони, Призрак наблюдает, как тёплый свет превращается в жидкое сияние, струится сквозь пальцы. Он улыбается и осторожно дует на него, и свет разлетается в воздух.       Ветер подхватывает его, уносит всё выше и выше, и Призрак смотрит, как частицы света растворяются в небе, пока освобождённая душа Пастыря не пересекает последний порог.       Глаза Призрака находят взгляд Соупа. Тот кивает.       

***

      Это первый раз, когда Соуп видит его истинное лицо, истинную форму. Джон знает его всю свою жизнь, знал, что его преследует нечто с тех самых пор, как он был маленьким мальчиком.       Но он никогда не видел Смерть. Только не такой.       Кёниг кивает Призраку с благоговением, когда тот выпрямляется, поднимается в полный рост и поворачивает лицо к солнцу. Затем, будто по невидимому приказу, все окружающие отступают на шаг.       Ветер усиливается, и Соуп тоже ощущает необходимость отступить. Внутри рычит Гончая, но Джон сдерживает её, просто поднимает руку, будто заслоняясь от солнца. Но это не солнце. Не здесь. Не перед ним. Это нечто более прекрасное, чем всё, что он когда-либо видел.       Тело излучает сияние — сверкает, словно высечено из самого прекрасного белоснежного мрамора, а волосы и глаза подобны жидкому золоту.       «Смерть была добра», — снова и снова звучит в голове Соупа голосом его бабушки. Она помнила. Помнила Смерть такой, как сейчас.       Свет, исходящий от Призрака, теперь настолько силён, что даже с поднятой рукой Соупу трудно удержать глаза открытыми. Это по-настоящему ослепительное сияние.       Ветер становится всё сильнее.       Соуп замечает, как остальные отворачиваются, прикрывают лица, кто-то зажмуривается.       Кажется, что само солнце пытается вложить свой свет и тепло обратно в Призрака, и Соуп улыбается. Может, так и есть. Может, само солнце пытается помочь Призраку вознестись обратно туда, где его место. Ведь если Тьма — это ночь, мрак, чёрное, то кем же ещё может быть Призрак, как не светом этой вселенной?       Гончая даёт о себе знать в сознании, и Соуп снова улыбается, быстро моргая — свет становится нестерпимо ярким, ослепляюще белым, настолько, что должен был бы лишить зрения. Но глаза Гончей выдерживают это сияние, и вскоре он уже смотрит ими.       Тихо. Несмотря на ревущий ветер, тихо. Несмотря на взрыв, происходящий прямо перед ним, всё равно тихо. Несмотря на то что всё вокруг должно бы содрогаться, словно при землетрясении или урагане.       Ослепительный свет изнутри Призрака вырывается наружу, и ветер наконец достигает той силы, при которой каждое живое существо сбивается с ног.       Соуп ощущает, как из него выбивает дыхание, как его отбрасывает на несколько метров назад. Он поднимает руку, чтобы закрыть лицо от взрывной волны. Она должна была обжечь, но этого не происходит. Она должна была причинить боль, но не причиняет.       Всё, что Соуп чувствует — это бесконечный покой, пока свет, бушующий перед ним, наконец не начинает угасать. Когда сияние рассеивается окончательно, Призрака больше нет перед ними.       Нет. Не Призрака. Смерти.       Кёнига отбросило на спину, и, пока все вокруг приходят в себя, начинают помогать друг другу подняться, Соуп тут же оказывается рядом с ним, помогая.       Впервые Соуп по-настоящему осознаёт: маска Кёнига сорвана с лица.       Три огромных шрама от когтей пересекают его лицо, разрывая бровь и щёки. Кёниг выглядит растерянным, но не испуганным.       Кёниг тоже ищет Смерть. Но Смерти больше нет.       — Эй, ты в порядке? — спрашивает Соуп, сам не замечая, как его голос становится мягче. — Всё хорошо?       Кёниг выглядит почти так, как Соуп себе его представлял. Но в этот момент, без сияющих глаз, он кажется таким испуганным и растерянным.       — Ты должен бы кричать, — говорит он тихо, почти шёпотом, будто, произнеся это вслух, он заставит Соупа закричать. — Все, кто видят моё лицо, начинают кричать...       На плечо Соупа ложится рука. Он поднимает глаза и видит Кигана, смотрящего на него сквозь череп-маску. Кёниг тоже поднимает взгляд, и Соуп замечает: в нём что-то меняется. Почти незаметно, но ощутимо. Особенно в тот момент, когда он освобождает руку из ладони Соупа и тянется за той, которую протягивает Киган.       — Больше нет, — говорит Киган.       Соуп остаётся на коленях, медленно обводя взглядом пейзаж перед собой. Алекс держит Фару, она стоит на коленях, ладони вдавлены в землю. По её щекам текут слёзы, и она безутешна. Соуп слышит — нет, чувствует что-то недалеко. Он поворачивает голову. Его зрение обострено как никогда — то, что прежде казалось бы неразличимой грудой кирпича, теперь для него абсолютно ясно, как будто он стоит прямо там.       Он моргает и вспоминает. Он смотрит глазами Гончей.       И он видит это. Остаток того, что должно было бы быть тьмой. Но это не тьма. Это сверкающая капля света.       Хадир.       Соуп переводит взгляд обратно на Алекса, чьи руки обвивают плечи Фары. Он что-то шепчет ей, утешает. Соуп не слышит слов, но чувствует их. Алекс поднимает голову, будто почувствовал его взгляд, и, несмотря на панику, несмотря на пошатнувшееся спокойствие, он кивает Соупу. Гончая вздымается в груди, не вырывается, но её присутствие невозможно игнорировать.       Это то же чувство, что Соуп испытал в логове Фары, много месяцев назад. Если он теперь действительно спутник Смерти — это значит, он способен пожинать души. Тогда он не понял, почему Фара стояла между ним и Алексом, когда тот истекал кровью на полу. Теперь понял.       Она не позволяла Гончей забрать его душу.       Но сейчас перед Джоном — душа. И она ждёт, чтобы её забрали. Чтобы вернули её Смерти.       Глядя вверх, прямо на солнце, Соуп пытается почувствовать — здесь ли Призрак. Он ощущает чьё-то присутствие, когда закрывает глаза. В небе над ним. В земле под ногами. В покачивающихся от ветра деревьях и в стрекочущих насекомых.       Соуп не уверен, Призрак ли это. Он всегда ощущался как свет, воплощённый в плоть. А это… другое. Поднимаясь на ноги, Соуп отворачивается от Алекса и поля битвы, оглядывая товарищей и друзей: Громско и Хатч смеются над своими ранениями. Над головой Громско сияет голубой ореол, и когда Соуп проходит мимо, тот кивает ему. В этот момент резкий порыв ветра толкает Соупа вперёд, сбивая с ровного шага.       А вот, значит, какие у Громско силы.       Воздух.       Соуп только качает головой, слегка усмехаясь, и продолжает путь к медблоку — к зову. К душе, которую нужно принять. К душе, которой нужна доброта.       Он не знает, идёт ли он или бежит — просто оказывается там, в самой гуще света, и видит бьющееся сердце души Сфинкса, ждущее его. Оно, должно быть, чувствует, кто он, потому что свет мягко гудит, когда Соуп опускается перед ним на колени. Он старается повторить то, что видел минутами ранее.       Осторожно поднимая с земли мерцающее сияние, Соуп кивает. Он чувствует его тепло. Оно не боится, но печалится. И он понимает. «Всё будет хорошо», — пытается сказать, но без слов. Свет вьётся между пальцами, и Соуп снова кивает.       Соуп поднимает руку, надеясь, что делает всё правильно. Похоже, что да — его пальцы превращаются в когти, а частицы света исчезают.       Он смотрит, как они растворяются, всё ещё стоя на коленях среди обломков. Лишь спустя несколько секунд замечает движение краем глаза.       Она улыбается ему, как будто совсем недавно не произошло битвы, изменившей весь мир. Лили.       — Вижу, ты понял, кто ты, — говорит Лили, и Соуп поднимается на ноги, забирается через пролом в стене.       На кровати лежит Прайс. Всё ещё без сознания. Но выражение его лица изменилось — исчезла боль, исчезло напряжение. Теперь он выглядит умиротворённым. Его грудь ровно поднимается и опускается в такт с работой подключённых аппаратов. Соуп кивает, наконец переводя взгляд на Лили.       — Ага. Понял.       Она улыбается. Простота этого момента заставляет и его улыбнуться в ответ. Джонни оглядывается через плечо, его взгляд устремлён на тех, кто ещё пытается прийти в себя.       — Где он? — спрашивает Соуп, не глядя на неё. — Я что-то чувствую… но это не он.       Соуп слышит, как она подходит к кровати Прайса, и оборачивается. Лили смотрит на монитор, потом — на него.       — Он скоро будет. Смерть никогда не скрывалась, — говорит она, с лёгкой улыбкой. — Хотя теперь, может, он будет звать себя Призраком?       — Ты знаешь его настоящее имя? — хмурится Соуп.       — Кейт знает. А значит, и я, — отвечает она, и Соуп, наконец, позволяет себе поверить, что Лили и Кейт — фэйри. Только фэйри могла бы ответить так туманно и уверенно одновременно.       Он улыбается ей, расплываясь в довольной ухмылке. Подходит к кровати Прайса и невольно глубоко вдыхает.       — Он выглядит лучше, — говорит он. Лили тихо смеётся.       — Что?       — Говори прямо. Я знаю, что у тебя за нос.       Соуп закатывает глаза, скрещивая руки. Всё это кажется странным: болтать вот так, после того, что только что произошло. И всё же именно здесь сейчас его место. Рядом с капитаном Джоном Прайсом.       — Он больше не пахнет гнилью и тленом.       Лили кладёт руку Прайсу на лоб, прежде чем ответить:       — Потому что он больше не гниёт изнутри.       Соуп даже не хочет спрашивать, что она имеет в виду. В этот момент он слышит, как кто-то зовёт его по имени. Лили смотрит на него, и он впервые ясно видит её глаза при дневном свете.       О, она точно фэйри. Он бы узнал лисьи глаза где угодно. А может, это не он. Может, это Гончая.       Соуп разворачивается и идёт обратно — туда, откуда пришёл.       

***

      Над базой дует лёгкий ветерок. В воздухе вкусно пахнет влажной землёй из-за прошедшего дождя.       На поле царит умиротворение.       Несмотря на тяжёлые ранения, которые получили некоторые из них, паники нет. Все они уже видели кровь, слышали, как ломаются кости, уже отдавали часть себя ради общего дела.       Алекс сидит на травянистом холме чуть в стороне от эпицентра сражения, локти покоятся на коленях, он наблюдает за остальными. Рядом с ним Фара, её глаза уже сухие. Оба замечают Соупа, возвращающегося из медблока, и Алекс машет ему рукой. Соуп, вместо того чтобы пойти к Газу и Громско, разворачивается и направляется к своему американскому другу и Сфинксу.       — Как ты? — спрашивает Алекс достаточно громко, чтобы ветер донёс его слова.       Соуп пожимает плечами и садится рядом. Трава сырая, через пару минут его штаны промокнут, но ему всё равно. Он копирует позу Алекса и смотрит на поле перед собой.       На земле глубокая вмятина там, где стоял Призрак до того, как исчез во вспышке света.       — Как капитан? — спрашивает Алекс, выводя Соупа из раздумий. Тот моргает, приходя в себя.       Фара, хотя и смотрит прямо перед собой туда, где рядом стоят Крюгер и Кёниг, всё равно ждёт его ответа, осознаёт Соуп.       — Его больше не терзает то, что мучило раньше, — говорит Соуп, осторожно подбирая слова.       Алекс усмехается, поправляя рукой протез. У него глубокая ссадина на виске, и кровь всё ещё сочится из кожи чуть выше линии волос. Соуп разглядывает его, пока Алекс смотрит вперёд, на Алехандро и Родольфо, которые что-то бурно обсуждают.       Валерии нигде не видно, замечает Соуп, но ему всё равно.       — Но он не пришёл в себя? — уточняет Алекс.       — Нет, — отвечает Джон. — Лили сказала, он проснётся, когда будет готов.       Он поднимает голову к небу, резко вдыхая. Чувства Гончей обострили и его собственные тоже. Соуп чувствует запахи всех. Оборачивается, чтобы по-настоящему взглянуть на Алекса, и улыбается ему.       — Настоящий минотавр, да?       Алекс смеётся, качая головой.       — Не думал, что это будет такой... опыт, — отвечает он с усмешкой. — Хотя рогов-то и нет.       Соуп улыбается, перехватывая взгляд Фары — в её глазах мелькает озорство.       — Не настоящие рога, но твоя аура… — МакТавиш слегка наклоняет голову в сторону, с лёгкой насмешкой. Фара улыбается, а во взгляде Алекса явно читается удивление.       — Ты видишь наши ауры?       — Да. Или, по крайней мере, Гончая видит, — отвечает Соуп. — Думаю, мы с ней наконец наладили отношения. Так что теперь… могу, когда захочу.       Фара наклоняет голову вперёд, указывая на людей перед ними:       — И что ты видишь, сержант?       Её голос хриплый, и Соуп вдруг понимает, что она, должно быть, кричала в отчаянии, когда держала умирающее тело брата в своих объятиях. Он поворачивает лицо к Кёнигу, Крюгеру, Хоранги и другим Жнецам, собравшимся у края поля.       — Я вижу свет.       Ответ, как из дешёвого фильма, и он это понимает. Но всё вокруг действительно будто сияет, пока он смотрит по сторонам, вглядываясь в очертания каждого перед собой. Соуп вновь чувствует болезненное отсутствие одного конкретного.       — Однако кое-кого не хватает, — добавляет он после паузы и краем глаза замечает, что Алекс тоже кивает.       — Держу пари, он где-то рядом, — говорит Алекс, выдёргивает один стебелёк травы и начинает складывать его пополам.       — Ты понимаешь теперь, кто ты, Джон МакТавиш? — тихо спрашивает Фара, склоняясь вперёд, чтобы поймать его взгляд.       Соуп сжимает губы, задумчиво закрывает глаза, пытаясь почувствовать собственное тело. Почувствовать свою душу.       Он ощущает Гончую внутри, чувствует энергию, свет и силу, которые вернулись к нему, когда Гончая убила Могильщика. Соуп тоже был там, мысленно. Он и Гончая, наконец, стали единым целым, вместе решив идти до конца.       Соуп вздрагивает, вспоминая хруст ломающихся костей, но страха не чувствует. Он помнит всё. Помнит, как бросился на Могильщика, как вцепился зубами в Вепря и пытался убить его. Это было единственное, о чём он думал тогда. Он бы не успокоился, если бы не добился своего.       МакТавиш помнит вкус его крови, чёрную жижу на языке, и помнит всплеск энергии, вырвавшийся из Могильщика.       — Я небесный зверь, — наконец произносит он, снова открывая глаза и глядя на Фару.       Она смотрит в ответ, не мигая, словно тоже заглядывает ему в душу. Джон почти физически ощущает, как она проникает в его разум, в самые тёмные уголки, в неоформленные, спутанные мысли, с которыми он не может справиться.       Спустя, кажется, вечность Фара кивает.       — Теперь ты спутник Смерти.       Она улыбается, и Соуп ощущает гордость — значит, что бы она ни искала в его глазах, она это нашла. Несмотря на отсутствие Призрака, Соуп знает, что она права.       Она ведь Сфинкс. Она, наверное, во многом права.       — Могильщик, — начинает Соуп, — он пропал навсегда?       Джон видел, что произошло, когда Призрак попытался забрать душу Могильщика. Из ниоткуда появились тёмные щупальца и… Даже если он не был до конца уверен в этом процессе с душами — он почти наверняка знал: так всё происходить не должно.       Фара печально улыбается. Этот молчаливый ответ говорит яснее всяких слов, и Соуп тихо выдыхает.       Он смотрит на Кёнига — тот как раз закончил разговор с другим Провидцем. Лицо его всё ещё открыто, и Соупу вдруг хочется подойти к нему и сказать, что он справился.       Джон поднимается, чувствуя, как промокшие штаны прилипают к заднице, и идёт по склону вниз, к ним. Призрака нигде нет, но Соуп всё равно чувствует что-то. Что-то в траве, в воздухе, в деревьях — неуловимое, но родное. Будто знание, живущее в нём с детства. Его взгляд цепляется за движение в кроне дерева, и он почти смеётся, когда замечает белку.       С белки ведь всё и началось.       Удивительно, но животные, похоже, вовсе не выбиты из колеи только что произошедшей битвой. Это почему-то утешает.       Подходя ближе, Соуп замечает, как другой Провидец поворачивается к нему.       — Я думал, он был на стороне Пастыря, — говорит МакТавиш.       Оба Провидца смотрят на него. У них необыкновенно голубые глаза и между ними будто проскальзывает какое-то молчаливое согласие, знание.       Кёниг улыбается.       — Он был и не был.       Ну конечно, только Кёниг мог бы так туманно ответить на простой вопрос.       — Провидец, верно? — обращается Соуп ко второму мужчине.       Тот протягивает руку, и Соуп смотрит на неё, гадая, не ударит ли током, если он пожмёт её. В конце концов, решает рискнуть. Они пожимают руки, и незнакомец называет своё имя:       — Крюгер.       — Соуп, — отвечает он.       — Я знаю, — мужчина улыбается.       Конечно, он знал. Провидец же.       — Ты ищешь своего Хозяина, — говорит Кёниг, наблюдая за рукопожатием, и Соуп пожимает плечами, глядя вниз, на свои ботинки.       — Наверное, да. Вы не знаете, куда он ушёл?       Почему-то Соуп заранее знает, каким будет ответ Кёнига.       — Смерть повсюду.       Соуп почти хочет врезать ему, но даже Крюгер теперь смеётся.       — И Смерти нет нигде. Таков порядок мира.       — И Смерть добра, — неожиданно добавляет Соуп, почти на автомате. Он не знает, откуда это взялось, но оба мужчины, возвышающиеся над ним, улыбаются в ответ.       — Смерть добра, — повторяют они, один чуть позже другого.       В поле зрения Соупа появляются Жнецы. Похоже, они прекратили свои обсуждения. Их лица снова скрыты под масками в виде черепов, и Соуп ловит себя на том, что ищет в этом утешение. Похожесть этих масок на маску Призрака успокаивает.       — Ты справился, — говорит самый высокий из них.       Соуп протягивает руку:       — Соуп, — надеясь, что ему ответят.       Жнец пожимает её в ответ.       — Меррик. Это Киган, а вот он, — он кивает в сторону… собаки? — это Райли.       Соуп хмурится. На вид обычная овчарка идёт к ним по грязи, оставляя за собой глубокие следы. Он складывает два и два, и, видимо, Хеш чувствует его сомнение — улыбается:       — Он…       — Необычный оборотень, — заканчивает за него Соуп. Хеш кивает, и Логан — младший из Жнецов — тоже. Он опускается на одно колено и начинает ласково гладить существо по голове, улыбаясь.       Соуп отвечает Логану лёгкой улыбкой и кивком.       — Ты хочешь знать, куда ушла Смерть.       Это не вопрос. Соупу нравится прямота Меррика. Он кивает.       — Он… Не каждый день небесное существо восходит на своё истинное место в этом мире, — продолжает Меррик, и Кёниг, скрестив руки на груди, кивает, будто прекрасно понимает, о чём речь. — Он вернётся сюда, когда придёт время.       Соупу хочется фыркнуть, закатить глаза, но Гончая внутри удерживает его. Так что он просто кивает.       — Ты собрал первую душу, — добавляет Хеш, уводя разговор подальше от болезненной темы неопределённости возвращения Призрака. Соуп мысленно благодарит его за это. Он снова кивает. — И не какую-нибудь, а душу Сфинкса. Это серьёзно, сержант.       — Я просто сделал то, что видел у Призрака… у Смерти… нет…       Его недоумение по поводу того, как следует называть – Призрака Смертью или Смерть Призраком – забавляет Жнецов. Они переглядываются, будто это шутка, которую он сам пока не понял.       — Пока что достаточно Призрака, — миролюбиво говорит Киган. Соуп делает глубокий вдох. — В конце концов, это имя ты дал ему, когда встретил впервые.       Соуп не сразу осознаёт, что именно сказал Киган.       — Может быть, однажды он скажет тебе своё настоящее имя, — говорит Кёниг, глядя в небо, а затем на качающиеся от ветра деревья. — Ты чувствуешь это?       Вопрос застаёт Соупа врасплох:       — Что «это»?       Все Жнецы поднимают головы к солнцу, к небу.       Соуп тоже чувствует. И Гончая чувствует. Он опускает взгляд на Райли, обнюхивающего след, оставшийся от Призрака.       В центре углубления распустились ландыши.       И Соуп снова это чувствует.       Здесь кто-то есть. Кто-то знакомый. Кто-то, кого он сможет увидеть — если только будет смотреть в правильном направлении.