Exit wound

      На базе тихо.       Не слышно ни звука — только ветер, гонящий рыжие и бурые листья по гравийным дорожкам.       Солдаты КорТак и СпецГру были вызваны на срочный брифинг. Остальные — медики, техперсонал — занимались привычной рутиной.       В вечернем свете, когда солнечные лучи начинают бледнеть, а небо окрашивается в алый, будто по нему растеклась кровь, две тёмные фигуры несутся через базу.       Оба Жнеца бегут так быстро, как только могут, бесшумно, почти незаметные глазу.       Они проносятся мимо казарм, столовой и спортзала — чьи-то взгляды скользят по ним, но никто не обращает особого внимания, каждый занят своим делом.       Однако тишина длится недолго.       Спустя всего пару секунд тяжёлые шаги прокатываются гулом по округе. В багровом зареве заката огромный зверь несётся по базе, оставляя за собой глубокие борозды при каждом прыжке вперёд.       Он направляется к блоку, куда разрешалось ходить только членам спецподразделений.       Зверь великолепен и чудовищен. Те, кто не знает, кто это, отступают и прячутся. В прошлый раз, когда подобное чудовище ворвалось на базу, половина из людей была ранена. Каждый помнит нападение Пастыря и Могильщика.       

***

      Призрак вскидывает голову при внезапном вторжении в соседнюю комнату.       Последние несколько часов он провёл в тишине, сидя на полу, в центре помещения, где его держали и где он ждал.       Его физическое тело восстановилось быстрее, чем он мог бы себе представить. Память и рассудок вернулись к нему уже несколько недель назад. Солнечные лучи собирали его воедино медленно, но неотвратимо.       За ним следили. Постоянно. Призрак наблюдал молча. Каждые двенадцать часов приходила пара дежурных. Кто-то играл в карты, кто-то обсуждал стратегию, тихо переговаривался. Он знал их. Он был среди них. Следил за ними, когда обитал на базе, присматривая за Соупом.       Соупом, который держал его в своих ладонях в ту ночь. Он не дал ему исчезнуть, стать звёздной пылью, обречённой вечно блуждать в форме атома ещё как минимум столетие, собираясь воедино по крупицам.       А потом его заперли здесь. И всё — вся боль, весь страх — ушли. Тени, что преследовали Призрака, не могли пересечь порог комнаты. Здесь он мог отдохнуть.       И он отдыхал и набирался сил. Долгие недели.       Капитан понял, что Призраку больше всего на свете нужно солнце. И команда нашла способ впустить его. Призрак чувствовал, как под светом солнца он снова растёт, как исцеляется не только тело, но и душа. Солнечный свет был так же важен, как тот свет, что горел внутри него самого.       Он сидит посреди комнаты, почти не двигаясь, думает о ране на плече — о той, что теперь исцелена, когда слышит их. Своих Жнецов.       Хеш, старший из двух, входит в комнату, выглядя потрясённым. Его маска Жнеца держится буквально на последнем вздохе. Логан тянет его за руку, пытается остановить, но Хеш отмахивается:       — У нас нет времени на это!       Призрак видит, как за их спинами вьются тени. Аберрации. Они пришли следом за ними, но проникнуть в ограждённое пространство не могут. Призрак хмурится. Что-то происходит. Он чувствует это, но пока не может точно понять, что.       Вдруг всё здание содрогается, как будто что-то снаружи с яростью пытается пробиться внутрь. Первая мысль — Могильщик. Сердце Призрака сжимается, холодок пробегает по спине. Но он смотрит на Хеша и Логана — те переглядываются, их взгляды снова и снова возвращаются к нему.       Призрак поднимается с пола, устало, но с решимостью, и подходит к стеклянной двери — той самой, что сдерживала его здесь все эти недели. Он знает: это единственный выход. Комната, которая дала ему безопасность, теперь стала клеткой.       Оба Жнеца смотрят на него. Хеш делает шаг вперёд, заслоняя Логана собой.       — Готов?       Этот вопрос обращён не только к Призраку. Он и себе его задаёт. Но Призрак кивает, поднимая ладони к стеклу. Он чувствует зов. Снаружи что-то есть. И это не Могильщик.       Хеш кивает. Призрак знает, что это. Он знает, кто это.       Наконец, после того как он, казалось, целую вечность просидел взаперти в этой комнате, Призрак видит, как Хеш ловкими пальцами отпирает дверь. Тени у ног замирают. Они понимают. Там, за этим порогом — нечто большее.       Призрак делает шаг вперёд, переступает порог. Он смотрит на Жнецов сверху вниз и улыбается.       Они отвечают кивком. Признанием. Почтением.       Призрак знает, что ждёт его там, снаружи. Знает, что Зверь не сможет войти — не сможет прорваться сквозь защиту, что была выстроена для его защиты.       Призрак знает, потому что чувствует Его. Своего Зверя. Чувствует, как второе сердце бьётся в груди, в унисон с его собственным. Он вспоминает, каково это — иметь Зверя. Помнит его мощь, его преданность, его гнев. Память о прошлом, о прежнем великолепном Звере жжёт солью старую рану. Но та рана больше не болит. Она исцелена. Призрак снова цел.       Он знает, что теперь должен идти к своей Гончей.       Призрак переводит взгляд на двух Жнецов, стоящих по обе стороны от него. Он не обращает внимания на теневые аберрации, что снуют у его ног. Они больше его не тревожат. Он не боится.       Потому что теперь он цел. Он знает, что нужно делать.       — Где он? — голос Призрака звучит ясно и уверенно.       

***

      Он великолепен.       Сильные мускулы перекатываются под песочного цвета шкурой, тёмная грива тянется вдоль хребта. Из пасти торчат огромные клыки. Гончая издаёт рык. Он низкий, раскатистый — звучит не как угроза. Призрак чувствует себя в безопасности. Он чувствует себя дома.       Сопровождаемый своими Жнецами, Призрак выходит из здания, где провёл последние недели. Он смотрит, как его Гончая мечется туда-сюда вдоль тонкой линии на земле. Обычный глаз её бы не увидел, но Призрак видит. Знает — черта существует. И Гончая не может её пересечь.       Тяжёлые лапы, увенчанные когтями, вскапывают землю. Гончая скалится на Жнецов, уши прижаты к голове.       Призрак даёт себе время. Он смотрит. Впитывает. Его Зверь такой же красивый, яростный и живой, каким Призрак его запомнил, когда он прорвался на тот план, где Пастырь держал его.       — Я здесь, — ровным голосом произносит Призрак, делая уверенный шаг вперёд.       Гончая вскидывает голову. Уши дёргаются, поворачиваясь в сторону Призрака. Яркая синева взгляда Гончей встречается со взглядом Призрака. Зверь узнаёт его. Пасть тут же закрывается, пряча клыки. Тело расслабляется. Гончая перестаёт метаться, замирая на месте.       Призраку приходится сделать шаг в сторону, чтобы покинуть защитный круг. Гончая замерла прямо у границы. В тот же миг, как он пересекает невидимую грань, массивная, покрытая мехом голова врезается Призраку в грудь — не агрессивно, а ласково и с невероятной нежностью. Из глубины груди Гончей раздаётся глухое, низкое, вибрирующее и явно довольное рычание.       Пламя, бушующее на теле Зверя, не причиняет боли. Температура за гранью возможного, но Призраку это не страшно. Он невосприимчив к огню своей Гончей. Его руки тянутся к нижней челюсти, пальцы превращаются в когти — так проще пробиться сквозь густую шерсть. Он чешет своего Зверя.       — Я здесь, — повторяет Призрак.       Гончая прижимается к нему снова, тычет носом в грудь, уши прижаты, глаза зажмурены. Пальцы Призрака ласково чешут, поднимаются к ушам, поглаживают их. Впервые за всё это время он видит Гончую так ясно.       — Посмотри на меня, — просит Призрак.       Гончая подчиняется. Отступает на шаг назад. Смотрит прямо.       Пламя, окутывающее тело Зверя, начинает гаснуть. Тепло не исчезает — оно остаётся, но становится мягче, глубже. Призрак поднимает ладонь, бережно касается сильной челюсти, проводит вверх, по переносице, между глаз. Гончая закрывает их.       В этот миг Призрака переполняют чувства. Теперь он знает: ту войну, которую он считал своей ношей — ту, что придётся вести против Пастыря, против Могильщика и их тьмы, — он не будет вести её один.       Наконец, когда эмоции захлёстывают его полностью, Призрак наклоняется вперёд и прячет лицо в могучем, тёплом загривке Гончей, зарываясь в густую шерсть. Он делает глубокий вдох. В запахе Гончей Призрак узнаёт Джона «Соупа» МакТавиша, узнаёт человека внутри.       Гончая довольно рокочет. От глубокого, вибрирующего звучания дрожит земля под ногами. Но когда уши Гончей резко вздрагивают, а голова отворачивается в сторону, Призрак выпрямляется, инстинктивно следуя за взглядом Зверя.       К ним идут те члены ОТГ. Лица знакомые, близкие. Но в них нет облегчения. Они не улыбаются. Они сломлены. Члены 141-го отряда, которых он помнит и знает лучше всех, подходят к ним обоим, и Призрак вглядывается в их лица. Что-то не так.       Призрак хмурится. Его ладонь медленно отрывается от лба Гончей, и он поворачивается к ним всем телом. Он тут же узнаёт высокую фигуру Провидца — Кёнига, — идущего в окружении Сфинкса и её Минотавра.       — Что случилось? — спрашивает Призрак. Голос его ровен, но в нём слышится сталь.       Провидец смотрит на Сфинкса. Они обмениваются парой слов. Призрак чувствует. Ощущает от них запах слабеющей, борющейся души.       Кёниг делает шаг вперёд, ладони открыты, чтобы остановить рычание Гончей, показавшей клыки.       — Капитан, — говорит он тихо. — Он хочет тебя видеть, — его взгляд опускается к Гончей. — Вас обоих.       

***

      Толпа, собравшаяся возле Призрака и Гончей, расступается, как только они двинулись вперёд за Кёнигом.       Обратно в брифинг-зал.       Туда, где капитан Джон Прайс потерял сознание.       Люди позади перешёптываются, обсуждают, переглядываются. Некоторые молчат, как Чуи — он держится чуть поодаль, зорко следит за всеми, взгляд твёрдый, пронизывающий. Громско, наоборот, идёт впереди, не скрывая восхищения — всё внимание приковано к Гончей, которая спокойно следует за самой Смертью.       Призрак ощущает каждую душу вокруг. Они пульсируют ярче, чем обычно — каждая со своими особенностями, своими каплями магии. Его ладонь не отрывается от бока Зверя, идущего рядом, больше не пылающего, но полностью собранного, сконцентрированного.       Призрак слегка нажимает пальцами на твёрдую мышцу под песочной шкурой. Гончая издаёт глухой звук — не рычание, скорее удовлетворённое фырканье. Призрак едва заметно улыбается. Оба Жнеца, идущие рядом, смотрят на него, и Призрак кивает им, прежде чем убрать руку.       База кишит теневыми аберрациями.       Их больше, чем когда-либо. Они никогда не собирались в таком количестве. И знает, почему. Пастырь и его Зверь готовятся. Они скоро придут. Нет ни единого шанса, что они не заметили того, что произошло здесь, на этой базе. Нет сомнений, что Могильщик уже смотрит глазами этих тварей, что шныряют у ног Призрака и Гончей. Нет сомнений, что Пастырь почувствовал, как задрожали звёзды, как всколыхнулась ткань мира в тот самый миг, когда Призрак и Джон МакТавиш соединились вновь.       Впереди Кёниг распахивает дверь. Призрак хмурится, переступает порог, внутри уже тепло и сухо. За ним с некоторым трудом следует Гончая. Призрак оборачивается, и мягкая улыбка касается его губ.       — Думаю, будет лучше, если ты дашь сержанту выйти, — произносит он, голос низкий, ровный. Призрак знает, что Гончая и Джон ещё не стали единым целым.       Гончая смотрит на него. Затем на Кёнига, ждущего у стены. Потом назад, на три десятка солдат и бойцов, тянущихся за ними. И кивает.       Она отходит в сторону, тяжело опирается на стену. Лапы оставляют глубокие следы. Гончая закрывает глаза. Долгий, дрожащий выдох проходит сквозь тело, мех у шеи колышется. Призрак с благоговением наблюдает, как шерсть рассыпается искрами света, как тело перестраивается изнутри. Мышцы, кости, пропорции — всё становится иным. И когда глаза открываются вновь — всё те же, сияющие, чистые — это уже человек. Это Джон «Соуп» МакТавиш.       Он покачивается, пытаясь удержать равновесие, словно заново учится стоять. Призрак тут же оказывается рядом. Его руки подхватывают Джона, поддерживая, не давая упасть.       Соуп поднимает глаза и встречается взглядом с Призраком.       В этот миг Призрака словно бьёт током от того, что он видит в человеке, стоящем перед ним. Он помнит эти яркие живые глаза. Он помнит, как в последний раз видел их так ясно в Грузии. Когда думал, что освободил Соупа от его ноши. Помнит крепкое рукопожатие, их пальцы, сомкнутые в сделке. Помнит, как солнце освещало волосы Джона, заставляя его ирокез сверкать каштановыми переливами на фоне горного воздуха.       Рука Соупа крепко сжимает его запястье. Дыхание сбивается. Они стоят так, заворожённые друг другом. Призрак видит, чувствует — Соуп ощущает то же. Это было всегда. И теперь Призрак чувствует себя дураком из-за того, что не признал этого раньше.       — Думал, мы тебя потеряли, — тихо говорит Призрак, отпуская руки Соупа, осторожно, чтобы убедиться, что тот стоит уверенно.       Соуп качает головой, оглядывается вокруг, слегка растерянный — будто не помнит, где он и как сюда попал. Хоранги протягивает ему куртку.       Призрак переводит взгляд на корейца. По его открытым предплечьям, груди и шее тянутся чёрные полосы. Тигр-оборотень. Вот кто он.       Соуп натягивает куртку, благодарный уже за то, что она достаточно велика, чтобы прикрыть его голый зад, и оборачивается, замечая, как Газ и остальные уставились на него. Призрак почти сразу ощущает, как не хватает тепла ладони Соупа на своём запястье, как только тот отпускает его. Взгляд Соупа скользит по собравшимся позади.       — Где капитан Прайс? — хрипло спрашивает Джон.       — Сюда, — говорит Кёниг ровно, и Соуп резко поворачивает голову в его сторону.       — Что я сделал?       В его голосе звучит тревога, и Призрак не уверен, что понимает. Джон что-то натворил? Они оба поворачиваются к Кёнигу, который пристально смотрит на Соупа.       — Ты потерял контроль, — отвечает Кёниг, затем разворачивается и заходит в комнату, распахивая дверь и придерживая её для них.       Они следуют за ним. Призрак слышит, как за ними захлопывается дверь.       Голова Соупа чуть опущена, лоб нахмурен в глубокой задумчивости — будто он пытается сложить в единую картину то, чего не может вспомнить. Призрак идёт рядом с ним, следуя за Кёнигом, который ведёт их к капитану Джону Прайсу.       — Думал, продержусь ещё немного, — говорит Прайс, голос у него хриплый, надломанный, словно каждый вздох даётся ему с тем же трудом, как если бы он шёл босиком по битому стеклу. Призрак приближается, Кёниг занимает место сбоку, ни на секунду не отворачиваясь от Соупа, не выпуская его из поля зрения.       Призрак знает, что с капитаном. Он опускается рядом с ним на колени и, бросив взгляд сначала на Соупа, затем на Кёнига, медленно поднимает руку к лицу. Та самая маска-череп, что всегда скрывала его черты, растворяется в облачке белого дыма — и настоящее лицо Призрака впервые за вечность склонилось над Джоном Прайсом.       — Ты продержишься, — мягко говорит он, беря Прайса за руку и укладывая её между своими ладонями. Человек перед ним выглядит больным: кожа бледна и натянута, пот скатывается по вискам, дыхание прерывистое, с хрипом — что-то горит в лёгких. Призрак ощущает биение его сердца своими руками. — Такое у тебя уже бывало.       Прайс приподнимает голову с импровизированной подушки — свернутой куртки, — поворачивается набок и выплёвывает что-то серое, мутное. Призрак слышит, как Соуп тихо подходит ближе, почти бесшумно.       — Капитан? — тихо спрашивает МакТавиш, словно боится, что его голос может сломать Джона Прайса, если будет слишком громким.       Прайс кивает, поднимается на локти, и Кёниг тут же оказывается рядом, чтобы его поддержать. За их спинами приоткрывается дверь — ещё один человек входит в комнату так тихо, как только может, и опускается на колени рядом с капитаном.       — Газ? — спрашивает Соуп, узнав в подошедшем своего сослуживца.       Призрак отпускает руку Прайса, когда тот пытается устроиться поудобнее, пытается сесть и не может, снова поворачивается в сторону и сплёвывает.       — Что мы можем сделать? — спрашивает Газ, прикладывая влажное полотенце ко лбу капитана. Он бережно стирает пот, скопившийся у Прайса возле глаз, затем поднимает взгляд — сначала на Призрака, потом на Соупа, будто надеется найти у них ответы. — Что с ним происходит?       Он смотрит на Кёнига, который уже отступил ближе к двери.       Призрак не следит за его движениями. Всё его внимание сосредоточено на капитане.       — Ему нужно вспомнить, — говорит вдруг Соуп, и на этих словах Призрак хмурится, оборачиваясь в сторону, где теперь стоит Джон. Его лицо полно благоговения, словно он только что понял нечто важное, будто разгадал тайну, мучившую его всю жизнь.       И всё же Призрак почти уверен — Соуп ошибается. По крайней мере, отчасти.       — Что ему нужно вспомнить? — спрашивает Газ, и в его голосе звучит мольба, почти отчаяние — он хочет знать, ему нужны ответы. Взгляд Призрака смягчается, когда он снова берёт руку Прайса.       Призрак качает головой.       — Я здесь не за твоей душой, Джон Прайс. Тебе придётся пройти через это самому.       — Но он… его воспоминания… — начинает Соуп, однако Призрак не отводит взгляда, даже когда Прайс, похоже, всё понимает.       — Мне снилось… Я думаю, я пережил его воспоминания, — продолжает Соуп, и Призрак улыбается в ту же секунду, когда это делает и Прайс.       Капитан откидывает голову назад, чтобы взглянуть на Соупа. Прайс делает глубокий вдох — будто слова, которые он собирается произнести, будут самым важным, что он скажет сержанту за всю жизнь.       — Это были не мои воспоминания, сержант, — говорит Прайс, его голос обрывистый, каждое слово даётся с болью, каждый выдох обжигает горло.       — Вы не… вы не бывший Зверь Призрака? — спрашивает Соуп, нахмурившись. Его глаза мечутся от Призрака к Прайсу. Он смотрит через плечо, но Кёнига уже нет в комнате.       Насколько позволяет боль, Прайс улыбается, но улыбка быстро превращается в гримасу. На лбу выступает испарина, он напрягается, и из носа начинает течь алая кровь. Газ тут же вытирает её, будто надеется стереть сам факт того, что это происходит. Призрак наклоняется вперёд, встаёт на колени и осторожно касается поцелуем лба капитана.       Прайс тихо стонет, боль ненадолго проходит. Он кивает Призраку, а потом смотрит на Соупа. Смотрит, как родитель на ребёнка, который всё неправильно понял.       — Первый Зверь Смерти давно растворился во времени, — говорит Прайс с новой, едва обретённой лёгкостью. Призрак забрал часть его боли на себя, и по его шее, от места, где губы коснулись лба капитана, к груди, расходятся тёмные вены. — Воспоминания, что ты видел во сне — это всё, что от него осталось.       Соуп опускается на колени, стремясь оказаться на одном уровне с капитаном.       — Я знал, с того самого момента, как ты выжил после ранения в грудь, что ты особенный, Джон. Знал это, как только впервые увидел тебя. Как ты всё время оглядывался, будто искал кого-то, — Прайс смотрит на лицо Призрака, затем вновь на Соупа. — Ты был одержим, и я думал, что тебя преследует нечто страшное, куда страшнее всего, что я мог представить. А оказалось, тебя преследовало то единственное существо, которое мы искали и так и не могли найти.       Капитан усмехается, но усмешка тут же переходит в кашель.       — Ты должен понять, кто ты, Соуп. Вы оба должны… разобраться в этом, — говорит Прайс, голос ломается на последних словах, и Призрак резко подаётся вперёд, когда голова капитана откидывается назад и падает на свернутую куртку, служившую ему подушкой.       Соуп тоже пытается его поймать, но Прайса начинает бить судорога. Его глаза закатываются, зрачки скрываются под веками, и Газ тут же вскрикивает, зовя медика. Соуп, нахмурившись, не знает, куда деть руки — они зависают над телом капитана.       Дверь с грохотом распахивается, в комнату врываются люди, их шаги разрывают ту тишину, в которой ещё минуту назад звучали слова Прайса.       Призрак встаёт и мягко, но настойчиво поднимает Соупа на ноги, оттаскивает его в сторону.       — Что с ним происходит? — спрашивает Соуп, голос у него тихий, испуганный, он не понимает, через что проходит его капитан. Он смотрит снизу вверх на Призрака.       На Призрака, который сейчас не прячет своего лица. Который больше не пытается казаться Жнецом, как делал это последние сто с лишним лет. Сейчас он просто тот, кем всегда был. Смерть.       Смерть смотрит Джону «Соупу» МакТавишу прямо в глаза и чувствует в этом взгляде связь. Что-то глубокое. Что-то тяжёлое. Что-то важное.       Призрак замечает, что Соуп снова схватил его за запястье, и, опустив взгляд на их руки, видит, как они соприкасаются. Джон не вздрагивает от холода — холода, которого, кажется, уже не чувствует.       — Он должен вспомнить. Только он может, — говорит Призрак, и Соуп медленно проводит пальцами вверх по его руке, будто пытается заземлить его, убедиться, что он здесь, что он настоящий. Это ощущение трепетом отдаётся у Призрака в животе — близость, которой он давно не знал.       Но на лице Соупа всё ещё растерянность.       — Что он должен вспомнить?       Нет такого ответа, который Призрак мог бы дать на этот вопрос, чтобы Соуп не задал ещё тысячу. Нет такого ответа, который имел бы смысл. Нет такого ответа вообще — потому что подобное происходит впервые.       Что должен вспомнить капитан Джон Прайс?       Он носит на плечах тяжесть целого мира. И эта тяжесть ломает его изнутри.       — Как мы изгнали Тьму из этого мира, чтобы сделать это снова.       

***

      — Мне нужно поговорить с тобой.       Все поднимают головы на вошедшего, некоторые отрываются от своего кофе, чая или еды. День выдался тяжёлым.       Прайса перевели в медкрыло под присмотр Лили, а дежурили у него Фара и Ласвэлл.       Некоторые спрашивали, можно ли чем-то помочь, но помочь было нечем.       Они должны будут найти способ сдержать Пастыря и его Зверя, пока разум Прайса не сломается и не соберётся заново. Другого выхода нет.       Безымянная смотрит прямо на него, и Призрак встаёт со стула, на который сел, чтобы просто посидеть рядом с остальными. Быть частью этого. Это ощущалось странно — по-человечески — просто сидеть, слушать, наблюдать, как живут и действуют эти люди. Не то чтобы он не знал, как они дышат, как шепчутся в коридорах базы, пока он ходил среди них невидимый, но теперь всё было иначе.       Некоторые косились на него — Хатч и Деклан, например, шептались, переглядываясь. Но Призраку нет до этого дела. Он был таким бесконечно древним, что ему было всё равно. Всё, что имеет значение сейчас — это Соуп.       — Что случилось? — спрашивает он, поднимая взгляд на Валерию из-под своей маски, вновь проявившейся на лице.       Она скрещивает руки на груди. Призрак знает: ложь Безымянная не выносит. Она моложе, чем Фара и Ласвэлл, но её сила особенная. В ней ярость ягуара, и, если бы она захотела, могла бы перегрызть глотки нескольким существам в комнате без труда.       Пока Призрак смотрит на неё, в помещение заходят подполковник Алехандро Варгас и сержант-майор Родольфо Парра. Их глаза опущены, под веками тяжёлые тени, словно они не спали много часов подряд. Хотя, если честно, мало кто здесь спал. Все боятся. Боятся того, что увидели. Боятся своего сослуживца — сержанта, превратившегося в существо, превосходящее размерами любого из них.       Кроме тех, кто видел Могильщика в его полной чудовищной форме.       — Речь о печатях, — говорит Родольфо напряжённо.       Призрак больше, чем кто-либо другой, чувствует пристальный взгляд Соупа.       У них с Джоном не было времени поговорить. Совсем. Ни о чём. С тех пор, как они в последний раз увидели друг друга в Грузии. А Призрак хочет. По-настоящему хочет открыть ему душу. Хочет знать. Хочет отчаянно снова почувствовать сильные пальцы Соупа на своих запястьях. Хочет уткнуться лицом в изгиб его шеи, чтобы проверить — пахнет ли он всё ещё так же, как его Гончая, когда он в человеческом обличии.       Призрак моргает, возвращаясь к реальности. Есть вещи поважнее.       — Не здесь, — говорит он, голос его тихий, глухой, едва различимый, но достаточно отчётливый, чтобы его услышали.       Соуп отодвигает стул, Призрак бросает взгляд через плечо, чтобы убедиться, следует ли он, и его забавляет сцена: Газ и Громско пытаются удержать Соупа на месте. Тот вырывает руки из их хватки, что-то говорит, обменивается взглядом с Алексом и срывается с места, чтобы догнать остальных.       Даже если сам Соуп этого ещё не осознаёт, Гончая не покинет Призрака. Не раньше, чем решит, что Хозяин в безопасности. А с учётом количества аберраций, снующих по базе, невидимых для тех, кто не способен видеть, удивительно, что Соуп вообще осознаёт, что происходит.       Все пятеро находят уединённую комнату. Алехандро, Родольфо и Соуп входят без вопросов. Но Призрак замирает, когда видит Валерию, державшую дверь. Он ей не доверяет. И она это видит — её губы сжимаются в усмешке, больше похожей на оскал хищника.       — Боишься, я что-то сделаю твоему маленькому перрито? — язвит она, а Призрак фыркает.       — Я бы не стал пробовать ничего, пока ты на этой базе, Син Номбре. Ты могла забыть своё имя, но оно не полностью утеряно во времени, — отвечает он и проходит мимо неё, наслаждаясь выражением на её лице — этим мгновением, когда он застал её врасплох. Сейчас она зовётся Валерией Гарза, но её истинная сущность потеряла своё имя. А имена обладают силой.       Призрак знает. Его собственное имя — не его по праву. Это имя дал ему семилетний мальчик на чердаке, в жизни, которая кажется бесконечно далёкой. И всё же это, возможно, самое важное имя из всех, что он когда-либо носил.       Дверь за ними закрывается, и Призрак оказывается у стола. Соуп тут же встаёт справа от него, словно вступает на пост.       — Печати, — говорит Призрак, поочередно глядя на Алехандро, Родольфо и Валерию.       Парра достаёт плотно закрытую деревянную шкатулку.       Призрак отступает на шаг, когда понимает, что находится внутри, видя сквозь дерево и ощущая тёмную, тяжёлую энергию.       — Где вы это достали? — спрашивает он сразу же, срываясь на рычание. Он знает, что внутри. Он чувствует это.       — Ты знаешь, что это? — спрашивает Алехандро опираясь на стол.       — Это булава Пастыря. Или то, что от неё осталось, — говорит Соуп, обходя квадратный стол, Призрак следует за ним.       — Нет, — произносит Призрак. Все, кроме Валерии, смотрят на него удивлённо.       — Что значит «нет»? — спрашивает Родольфо, всё ещё держа шкатулку в руках, не отпуская её — не из жадности, а из осторожности. Будто боится, что, если отпустит, её тут же вырвут у него из рук или унесут из поля зрения.       — Это не булава Пастыря, — произносит Призрак, голос его гулко отдается в груди.       — Скажи им, — говорит Валерия. — Скажи им, чьё это оружие.       Воздух в комнате становится прохладнее, Призрак делает глубокий вдох, его кулаки упираются в край стола, пока он собирается с мыслями.       — Оно принадлежит Тьме.       Шкатулка с глухим стуком падает на стол — Рудольфо резко отпустил её. Призрак благодарен за то, что содержимое не вывалилось наружу. Соуп отходит назад, прикрывая рот рукой, а Алехандро разворачивается к Валерии и, схватив её за горло, прижимает к стене, практически поднимая её над полом своей силой.       Будучи одним из очень немногих на базе, кто остался просто человеком, Алехандро обладает настоящей закалкой, и Призрак это уважает. Он ценит эту вспышку ярости.       Валерия лишь смеётся. Как будто всё происходящее оказалось финальной частью затянувшейся шутки.       — Ты знала? — рычит Алехандро, усиливая хватку на её горле, начиная сдавливать ей трахею, но она всё равно смеётся. Продолжает смеяться, даже несмотря на то, что, по всем законам природы, ей уже должно не хватать воздуха.       — Алё, — начинает Родольфо, поворачиваясь к нему спиной, но, когда тот не реагирует, рявкает: — Алехандро, отпусти её!       Алехандро тут же разжимает пальцы. Ноги Валерии снова касаются пола, она сгибается вперёд с кашлем, обхватывая горло руками, будто проверяя, не сломано ли что.       — Булава Тьмы? — переспрашивает Соуп, и Призрак замечает, как он возвращается в поле его зрения. Взгляд МакТавиша прикован к ящику на столе, будто тот вот-вот вспыхнет. Призрак кивает, а затем смотрит на Валерию.       — Печати, чтобы держать Тьму в узде, — продолжает Валерия, словно её и не перебивали, — чтобы первозданный Враг Смерти не смог вернуться на этот план бытия и погрузить его в хаос.       Взгляд Призрака возвращается к шкатулке. Он почти видит, как осколки внутри светятся. Чем больше он сосредотачивается на ней, тем сильнее убеждается, что слышит шёпот. Чей-то голос.       — Тогда зачем нам здесь Булава Тьмы? — спрашивает Соуп.       — Я вырвал её из рук Пастыря, когда пал, — отвечает Призрак просто. — Её осколки разлетелись по миру, — Призрак делает небольшую паузу. — Именно этим оружием Пастырь убил… — слова застревают в горле.       Призрак опускает взгляд на шкатулку, с силой зажмуривается и отворачивается, поворачивается к ней спиной, словно боится даже смотреть на то, что скрывается внутри осколков.       — Это то, чем он убил первого Зверя, — говорит Соуп вместо Призрака.       Истинная Смерть переводит на него свой взгляд. Джон всё ещё так молод. Но, несмотря на всё, что с ним случилось, остаётся несломленным, несмотря на вопросы, которые, должно быть, роятся у него в голове.       В Джоне «Соупе» МакТавише действительно было нечто особенное. Призрак чуть кивает самому себе, слабая улыбка появляется на губах, и он закрывает глаза, а затем снова разворачивается к Валерии.       Соуп, однако, продолжает:       — Я… я видел это во сне. Последние мгновения твоего Зверя, — Джон запинается, — когда он пытался защитить кого-то другого.       На лбу Соупа появляется морщинка. Призрак больше всего на свете хочет коснуться её большим пальцем, разгладить, стереть с его лица это беспокойство. Оно не должно давить на плечи Джона. Эти воспоминания, память об этом должны были остаться с погибшим Зверем. Погребённые. Мёртвые. Забытые. Как и положено.       — Кого он защищал? — спрашивает Соуп.       Руки Алехандро вцепились в спинку стула, он сжимает древесину так, будто только это удерживает его от падения. Ни он, ни Родольфо не осмеливаются посмотреть на Соупа, не решаются ответить. Только Валерия продолжает смотреть прямо на Призрака.       Призрак вздыхает, моргает, проводит рукой по волосам и поднимает взгляд к потолку. Кажется, если произнести слова вслух, случившееся станет окончательным. Будто у него ещё оставалась крошечная надежда на искупление, на то, что он снова найдёт их. Что они выжили. Но они не давали о себе знать уже больше ста лет.       Каждый раз, когда видит Могильщика, он видит в нём и частички их. И это убивает его всякий раз. Потому что они были прекрасны. И он скучает по ним.       — Он защищал мою семью, — наконец отвечает Призрак, после паузы, которая кажется вечностью. Он не говорил о своей семье ни с кем с тех пор, как их у него отняли. Его взгляд, наконец, отрывается от Валерии и возвращается к Соупу.       Джон смотрит на него с таким выражением, что Призраку хочется только одного — взять его лицо в ладони и сказать, что беспокоиться не нужно.       Он оплакивал потерю своей семьи тысячу раз — снова и снова — за сто двадцать лет, что блуждал по этому миру лишь тенью того, кем был когда-то.       — Мой брат, моя сестра… Мой… — Призрак ищет слово, что могло бы выразить то, кем был для него тот ребёнок, озорной, как фейри из древних легенд, — племянник.       Это слово слетает с его губ как молитва, как воспоминание, способное рассыпаться в пыль в любую секунду. Сердце сжимается от боли, когда перед внутренним взором вновь всплывает образ светловолосого мальчишки, перепрыгивающего из лужи в лужу, с острыми, почти эльфийскими ушами и лукавой улыбкой на лице.       — Они были Хранителями — оборотней, фэйри и зверей, — говорит Родольфо, скрещивая руки и не спуская глаз со шкатулки, что всё ещё стоит на столе.       Призрак чувствует, как изнутри дерева поднимаются слова, как они эхом звучат у него в голове. Если прислушаться — по-настоящему прислушаться — можно почти услышать его голос снова. Это пугает.       Но он всё же кивает в знак согласия с Родольфо.       — Именно поэтому Могильщик – смесь всего, что олицетворяет эти сущности, — продолжает он. — Он украл их суть. Поглотил.       Призрак вновь отворачивается, отступает в сторону. Ему хочется спрятаться. Вернуться в тень.       — И он украл силы Зверя Смерти тоже, не так ли? — наконец спрашивает Соуп, когда за столом воцаряется тишина.       Все трое, сидящие напротив него, молча кивают.       — Тогда откуда у Гончей силы? Откуда силы у меня? — задаёт Джон следующий вопрос, и Алехандро качает головой, а Рудольфо разводит руками, не зная, что ответить. Даже Валерия, обычно уверенная, выглядит растерянной.       С повёрнутой к ним спиной Призрак вздыхает, ладонь машинально ложится на место, где когда-то зияла чёрная рана, сочившаяся тьмой. Он помнит ту боль. Помнит, как она жгла.       — Тебя вернули с того света, Джон МакТавиш. Похоже, там ты ещё не был нужен.       Это всё, что он может сказать. Лучшее объяснение из возможных.