Exit wound

      — Ты знал?       Тучи немного рассеялись после очередного ливня, промочившего землю до глубоких луж и грязевых борозд там, где не было асфальта и гравийной дорожки.       Солнце вот-вот должно показаться из-за облаков. Воздух пахнет свежестью и озоном. На улице холодно, ночью был настоящий мороз, и некоторые из утренних бегунов оказались в затруднительном положении, когда бетонные дорожки на мгновение превратились в ледяную ловушку.       Осень прошла и последние листья с деревьев исчезли, превратившись в кашу в придорожной канаве.       Белое облако выдоха Соупа видно в воздухе — наглядный показатель того, насколько холодно на самом деле. Только на этот раз это не потому, что рядом с ним стоит Призрак. Зимой холод – нормальное явление.       Призрак изменился за последние несколько дней. Он словно пытался максимально слиться с остальными. Если раньше Призрак был не более чем темной осязаемой массой с полупрозрачными краями, то теперь его физическая форма кажется более человечной, чем когда-либо прежде. Розовая бледная кожа, прикрытая одеждой и снаряжением, предоставленными 141-м, создавали иллюзию, что он один из них. Или, по крайней мере, это была попытка — лучшая из возможных. Даже в человеческом облике он оставался величественным существом. Те, кого не было на брифинге по раскрытию реальной личности Призрака, сами пришли к выводу, что новичок точно не человек.       Единственное, что полностью выдаёт в Призраке не человека, когда он не прячется за тяжёлым снаряжением и маской-черепом, с которой он отказался расставаться — это его руки. Тьма его небесного тела цепляется за пальцы и поднимается по предплечьям, будто он окунул их в чёрную краску, которая так и не отмылась, постепенно растворяясь в цвете кожи на уровне бицепсов.       Соуп знает это только потому, что был в комнате, когда Газ передавал Призраку одежду и снаряжение. Призрак изменил свой облик. Как будто это было проще простого. Соуп подозревает, что всё совсем далеко не так. Подозревает, что дело было в том, сколько энергии Призрак успел восстановить за всё это время. Подозревает, что он сделал это только потому, что иначе было нельзя.       — Что именно я должен был знать? — наконец отвечает Призрак, и Соуп качает головой, опуская взгляд в землю.       — Кем я был. Кем стал после нашей сделки.       Соуп звучит резко, холодно. Между ними ощущается дистанция. Тепло первых дней будто испарилось. Соуп всё ещё помнит, как ощущалось под его ладонью запястье Призрака, когда он вернулся из формы Гончей и вцепился в него, как в спасательный круг. Это было правильно. Будто он нашёл своё место. Будто они были созданы друг для друга.       Но потом он отступил. Ведь Призрак был Богом Смерти — и от этой мысли у Соупа по коже бегали мурашки. Как вообще сказать подобному существу, столь великому, что ты хочешь подержать его за руку? Провести пальцами по его волосам, посмотреть ему в глаза и сказать, что хочешь его лучше узнать.       К тому же Соуп долго размышлял об этом — обо всём — и пришёл к логичному выводу: всё это было желанием Гончей. Не его собственным. Просто побочный эффект связи Зверя с его Хозяином.       Призрак смотрит на Соупа так, будто слышит все его мысли. Джон на миг действительно пугается, что это может быть правдой. Но Призрак снова переводит взгляд вперёд, медленно следуя за Соупом по базе.       — Я и не смел надеяться на это, — произносит Призрак, а Соупу хочется закатить глаза.       Если они связаны, если они — две стороны одной монеты, Джону нужно, чтобы Призрак доверял ему. Рассказывал всё, что знает о том, с чем им предстоит сражаться. А Призрак всё так же загадочен.       Как будто всё, что он мог сообщить Соупу, было из раздела того, что «нужно знать», но не больше.       — Но ты знал?       — Нет. Пока ты не прорвался сквозь миры, чтобы найти меня, — отвечает Призрак, глядя на свои руки. С румянцем на коже в человеческом обличье он выглядит таким хрупким, таким уязвимым, что Соупу хочется погладить его по щеке и прошептать, что всё будет хорошо.       Соуп и представить не может, каково это — быть Призраком. Вечным. Неспособным умереть. Когда у тебя отняли всё.       — Я думаю, Пастырь и Могильщик узнали обо мне после Грузии. После того, как я вернулся с того света, — начинает Соуп, приподнимая бровь на последних словах, будто оценивая реакцию Призрака, прежде чем продолжить. — Они забрали меня с базы и начали пытать. Оба. А иногда и другие твари. Жнецы, думаю. Те, что работают на Пастыря.       Рука Соупа поднимается к груди — туда, где он помнит, как с него заживо сдирали кожу, а потом к затылку — к тому месту, куда вонзались острые когти.       — Потом они начали сжигать меня заживо, кажется. Всё это... — Джон делает неопределённое движение руками, — смешалось в одно. Я не помню, когда именно впервые появилась Гончая. Но помню клетку, в которую они нас посадили. Меня и её. Нас? Мы вообще «мы»?       Соуп смотрит, как Призрак мягко поворачивает голову в его сторону, взгляд всё такой же сдержанный, и, только когда они доходят до нужного места, тот снова отворачивается. Это окраина базы, огороженная магическим защитным барьером. Если подняться выше, можно увидеть, что эта линия образует вокруг базы замкнутый круг.       — Станете. Со временем, — отвечает Призрак, подойдя вплотную к линии и медленно вытягивая вперёд руку, стягивая тактическую перчатку на кевларовой подкладке.       Появляются тёмные пальцы, и Соуп невольно замирает, наблюдая, как ногти вытягиваются, превращаясь в когти, когда Призрак осторожно касается барьера, возведённого вокруг базы в целях защиты.       Там, где когти касаются невидимой границы, вспыхивает нечто похожее на статическое электричество. Но Призрак не отдёргивает руку, не морщится. Фара, Ласвэлл и Валерия предупреждали: они могут выйти за пределы круга и вернуться обратно, если захотят. Но делать этого не советовали.       За пределами круга никто не гарантирует безопасность. Их могут атаковать силы Пастыря сразу же, как только они окажутся вне защиты периметра.       — Со временем? — переспрашивает Соуп, наблюдая, как Призрак убирает когти, опускает взгляд на ладонь, а потом медленно, бережно, почти с благоговением натягивает обратно стандартную армейскую перчатку.       — Вы должны найти себя друг в друге, — тихо говорит Призрак, оборачиваясь к Соупу. Тот вдруг вновь осознаёт, насколько этот человек — нет, существо — выше него. Осознаёт это и в который раз ловит себя на том, что смотрит снизу вверх в золотые глаза, с отчаянной надеждой, что Призрак видит в нём не просто жалкого человека, которому повезло в сверхъестественной лотерее.       Соуп откашливается и отводит взгляд, чувствуя, как в груди сжимается.       — Гончая становилась сильнее, а я слабее. За те полгода, думаю, это и спасло меня. Она знала, где тебя искать. Возвращала меня. Будила, когда они оставляли меня в покое хоть на немного, — объясняет Джон, неловко чешет затылок, будто рассказывает нечто слишком личное. — Но я никогда не чувствовал, что могу это контролировать.       Призрак улыбается. Соуп замечает, как смягчается взгляд, как собираются морщинки у глаз.       — Ты научишься.       — Надеюсь, — Соуп замолкает, скрещивает руки на груди и смотрит вдаль за барьер. — Там было ещё кое-что. В той клетке, в которой они нас держали, — продолжает он, как будто сомневаясь, стоит ли вообще произносить это вслух, опасаясь показаться либо безумцем, либо идиотом, что молчал так долго. — Другие голоса.       При этих словах Призрак поворачивается к нему целиком, и Соуп сразу замечает перемену в его позе. Он слушает. Внимательно. Почти настороженно.       — Шёпот. Иногда даже смех издевательский, колкий, они… я думаю, они пытались сломать меня. Но это были не Пастырь и не Могильщик, их голоса казались знакомыми, — Соуп напрягается, подбирая слова, пытаясь объяснить то, что едва поддаётся описанию. Как вообще определить такое? Запертый в астральной тюрьме на каком-то другом уровне бытия, слышащий голоса существ, в существовании которых он сам не был до конца уверен?       — На чьи голоса они были похожи? — спрашивает Призрак, кивая в сторону. Они неспешно разворачиваются, возвращаясь по той же дороге, что и пришли.       — Всё сливается воедино, я не уверен, по крайней мере, знаю, что их было четверо.       — Это, должно быть, Жнецы, вставшие на сторону пастыря, — говорит Призрак, возясь с ремнём на разгрузке, будто он слишком тяжёлый или сидит неудобно. — Или те, кто встал на его сторону.       — Одного я вроде бы даже видел. Он был похож на тебя, но другой. И говорил с американским акцентом, — отвечает Соуп, а Призрак тихо усмехается.       — Тогда это, должно быть, Рорк. Раньше он был одним из моих генералов, пока я не пал. Пока Пастырь не забрал его, — говорит Призрак. — Ещё что можешь сказать?       Соуп неуверенно качает головой.       — Не знаю, это… странно. Я чувствую, что кто-то был, но не помню ничего конкретного. Ни слов, ничего — только ощущение, что он был. Как будто я видел его краем глаза. Почти уверен, что у меня были галлюцинации... неважно. Думаю, это всё равно было не по-настоящему, — Джон усмехается, обрывая сам себя.       Призрак на мгновение задумывается, а Соуп делает пару глубоких вдохов, наблюдая, как его выдохи превращаются в белые облачка пара. Он поднимает глаза к небу — оно наконец прояснилось. Джон сразу чувствует тепло солнечных лучей на щеках и поворачивает голову, замечая, как Призрак тоже закрыл глаза, впитывая в себя свет.       — Ты можешь… Ты знаешь, кто это был?       Призрак почти неохотно открывает глаза. Он внимательно смотрит на Джона, взвешивая и решая, достоин ли Соуп узнать правду. Или, по крайней мере, так это воспринимает Соуп.       — У меня есть теория, — отвечает Призрак, просовывая большие пальцы за лямки тактического жилета. Соуп тут же улыбается. Призрак быстро сольётся с остальными из 141-й, если и дальше будет перенимать манеры людей и существ на базе.       — И когда же ты, интересно, собираешься меня в неё посвятить? — хмыкает Соуп.       Призрак качает головой.       — Пока я не буду точно уверен, не хочу выдвигать и цепляться за теории, которые могут оказаться ложными. Не до тех пор, пока не буду уверен.       Соуп кивает, принимая, что Призрак хранит свои секреты при себе — по крайней мере, пока. Нет смысла настаивать. Вместо этого оба молча соглашаются, что разговор окончен, и идут бок о бок через базу под солнечными лучами, пока не добираются снова до медицинского крыла. Они ведь обещали Прайсу навестить его, когда осмотрят дальний периметр.       Состояние Прайса ухудшалось, и ни Призрак, ни Ласвэлл не хотели говорить о том, что происходит с капитаном, и это немного выбивало из колеи большую часть 141-го отряда. Сколько Соуп себя помнил, Прайс всегда возглавлял их ОТГ.       Теперь, когда капитан был выведен из строя, казалось, что их организация может рухнуть в любой момент. А уж с тем, что Пастырь и Могильщик могут постучаться к ним хоть завтра… Соуп не хотел возлагать на него слишком больших надежд.       

***

      — Он был Гончей, как и я? — спрашивает Соуп.       Призрак отводит взгляд от тела Прайса, изнурённого и неподвижного на больничной койке. Он много ночей провёл рядом, в комнате через стенку, когда Соуп ещё оправлялся от пулевого ранения в сердце. Призрак знал, как важно наблюдать за тем, кто выздоравливает.       Соуп уже несколько дней рисовал в своём блокноте, отказываясь показывать кому-либо, над чем он работает. Призрак отнёсся к этому с уважением.       Джон даже не поднял головы от блокнота, когда задал вопрос — карандаш продолжал скользить по бумаге, и только лёгкое шуршание заполняло тишину. Взгляд Призрака снова вернулся к Прайсу. Капитан вот уже два дня не приходил в сознание. Теперь он дышал через аппарат.       Призрак думает о чуде, на которое способны люди: как они ухитряются удерживать дыхание в теле, даже когда оно само по себе отказывается продолжать жить. Но сейчас не время Прайса. Ни Призрак, ни другие Жнецы на базе не чувствовали притяжение его души. Он выкарабкается. Что бы это ни было. Призрак знал это.       — Нет. Он не был, — отвечает Призрак, снова усаживаясь на стул, позволяя себе момент тишины, наблюдая за чертами лица Джона Прайса. Сейчас он почти спокоен, не корчится от боли, разрывающей его изнутри.       Соуп хмурится, всё ещё сосредоточенный на своём рисунке. Призрак это замечает. А потом Соуп снова говорит:       — А были ещё Гончие? Такие, как я?       Призрак тихо усмехается. Это заставляет Соупа поднять взгляд от блокнота, будто он сказал что-то не то, но, увидев, как Призрак качает головой, он спокойно возвращается к рисованию.       — Такие, как ты? Нет.       Призраку хочется сказать, что нет и не было подобных Джонни, но он молчит, потому что знает, что Соуп отдалился, сделал шаг назад. На самом деле это был скорее прыжок назад, ну или несколько шагов уж точно. Соуп отстранился, дистанцировался от близости, от прикосновений, от Призрака. Возможно, чтобы защитить себя.       Призрак понимает.       — Он был силён, но иначе, чем ты. Мы расходились во мнениях по многим вопросам, — говорит Призрак, и вдруг словно не может остановиться: слова сами срываются с губ, воспоминание о его прежнем Звере внезапно всплывает на поверхность. — Он был моим лучшим другом много-много лет.       Карандаш Соупа перестаёт скрести по бумаге перед ним. Он поднимает взгляд на Призрака из-под ресниц, словно боится спугнуть эту интимную, хрупкую тишину момента.       — Сначала он был таким же человеком, как я?       Призрак смотрит на дышащее тело Прайса, его грудь поднимается и опускается в ритме машины, поддерживающей в нём жизнь.       — Был. Пока не перестал быть.       — А ты... Он... — Соуп сбивается, подбирая слова, и Призрак хмурится, внимательно глядя на него. Соуп будто что-то вспоминает, и Призрак даёт ему время. Проходит несколько секунд, глаза Соупа мечутся из стороны в сторону, будто он пытается восстановить цепочку событий, сложить всё воедино.       — Могильщик сказал, что я ничем не лучше того первого, — произносит Соуп, повторяя слова, которые слышала Гончая. События для него словно погружены в туман, удивительно, что вообще что-то запомнил. Тогда Гончая была дикой.        Соуп находился так далеко, так глубоко был укрыт внутри, что Призрак боялся, что связь с человеком потеряна.       К счастью, это было не так.       — Не важно, что он сказал, — тихо отзывается Призрак, опуская взгляд на свои пальцы, нервно теребя край форменной куртки. Великая Смерть теперь нервничает.       — Но это правда? — хмурится Соуп.       — Это не имеет значения, — отвечает Призрак, всё ещё глядя на свои пальцы.       Прайс шевелится на койке, и оба мгновенно поворачиваются к нему. Призрак вскакивает со стула и подходит ближе, но Прайс всё ещё без сознания. Он словно просто спит.       Подняв руку и поднеся её к лицу Прайса, Призрак закрывает глаза, пытаясь заглянуть в сознание Капитана. Стена всё ещё слишком крепка, но она уже рушится. Совсем скоро Прайс вспомнит, кем он был и что знал.       — Это то, что делала Фара, — вдруг говорит Соуп, тоже вставая со стула и подходя к кровати с другой стороны. — Когда она впервые встретилась с Прайсом в Грузии, сделала то же самое, — добавляет он, и Призрак кивает, не отрывая руки, удерживая пальцы точно над лицом Прайса — достаточно близко, чтобы чувствовать его ауру, но не касаться кожи.       Соуп наблюдает за этим, заворожённо и с тревогой.       — Что ты с ним делаешь?       Призрак закрывает глаза вновь, сосредотачиваясь на воображаемой стене в сознании Прайса, пытаясь нащупать трещины, где барьер ослаб.       Его указательный палец прижимается ко лбу Прайса, прямо над левой бровью,       — Эй!       Крепкая хватка Соупа перехватывает запястье и с силой отводит руку. Призрак открывает глаза, ошеломлённый и удивлённый тем, с какой силой Соуп его остановил.       — Соуп, — произносит Призрак, нахмурившись. Маска-череп на его лице проступает вновь, кожа теряет человеческий румянец. Физическое тело меняется, превращаясь в аморфные тени. — Перестань, — глаза Джона сияют ярким золотом. Призрак уже видит, как огонь просачивается изнутри. Хватка Соупа на его запястье по-прежнему крепка, почти болезненно крепка. Почти. — Отпусти меня.       Это приказ, прямой и жёсткий, но он уже не обращён к Соупу. Насколько Призрак понял, сейчас он говорит не с ним. Гончая пробивается сквозь оболочку Сержанта: челюсть Джона открывается из-за удлиняющихся клыков. Изнутри раздаётся глубокое, грудное рычание — низкое и звериное.       — Соуп, отпусти. Я не причиню ему вреда, — говорит Призрак, пытаясь отдернуть руку, но хватка Соупа сильнее, чем он помнит, и на мгновение Призрак почти позволяет себе запаниковать.       Почти. На самом деле то, что сейчас происходит, лучшее доказательство того, что Гончая и Джон становятся единым целым. Гончая отреагировала на тревогу МакТавиша.       Он пробует снова, голосом спокойным, твёрдым:       — Соуп. Я не причиню вреда твоему капитану. Отпусти меня. Пожалуйста.       — Что ты делал? — раздаётся в ответ уже не голосом Соупа, а рыком из глубины его горящего горла. Его кожа сияет золотисто-жёлтым светом, волосы поднимаются вверх, охваченные пламенем. Это угроза и требование, и Призрак это понимает.       Его прежний Зверь не был Гончей. Гончие нападают и выслеживают любую угрозу. Соуп — охотник и был им всю свою жизнь. Всю свою жизнь он кого-то искал, не зная, что именно ищет. Призрак знает это наверняка.       Его прежний Зверь был защитником. Наблюдателем. Он видел всё, знал всё, охватывал взглядом весь мир. Но он был слишком слаб, чтобы выдержать ярость Пастыря и Могильщика, и это стоило ему жизни.       Призрак чувствует, как жар становится нестерпимым. Он замечает, как капли пота проступают на висках Прайса, собираются под волосами.       — Это ты сейчас причиняешь ему боль! — рычит Призрак в ответ, голос низкий, с хрипотцой, звериный. Его собственная сущность прорывается наружу: под черепом-маской проступают острые зубы, он рычит, и Гончая наконец отпускает, поставленная на место.       Соуп отступает на шаг, мотает головой, и пламя исчезает так же внезапно, как вспыхнуло. Он смотрит на Призрака растерянно, потрясённо, а потом опускает взгляд на свою руку и резко прижимает её к груди, словно сам обжёгся.        — Прости, — раздается тихий и испуганный ответ, и Призрак чувствует, как его клыки тоже втягиваются, как спадает ярость, хотя запястье ещё ноет от жара и напряжения. Но ему плевать.       Он обходит больничную койку. Подходит к Соупу, который сейчас выглядит потерянным как никогда. В его глазах то же выражение, что и у семилетнего мальчика, впервые услышавшего сквозь сон Смерть и проснувшегося в ужасе, в поту, хватаясь за фонарик под подушкой и направляя его в угол комнаты, туда, где прячется страх.       Призрак обнимает Джона. Притягивает его к себе, прижимается всем телом, позволяя Соупу вдохнуть его запах, вспомнить, осознать.       — Прости, я думал… я не знаю, что со мной было, — вырывается из Соупа, голос дрожит. Он цепляется за Призрака, утыкается лицом в изгиб шеи. — Я не...       — Я держу тебя, — говорит Призрак. — Я здесь, — повторяет те слова, что сказал Гончей всего несколько дней назад, пытаясь успокоить сержанта. — Я здесь, — говорит он снова, вспоминая, как впервые увидел этого Джона ещё тогда, на том самом чердаке дома МакТавишей. — Я здесь, — шепчет он в ухо Соупу, надеясь, что тот услышит. Что поймёт: Призрак всегда был рядом. Никогда не был слишком далеко, всегда был рядом.       Дом МакТавишей был самым старым в том разросшемся со временем городе, где всё и началось.       Когда-то это было всего лишь крошечное помещение — комната из кирпича, камня и мха. Но оно стало домом. С окнами, выходящими на вересковые пустоши, где дождь барабанил по стёклам, а ветер выл, как стая волков.       В старину поколения МакТавишей наблюдали, как через пустоши медленно движутся стада оленей. Иногда их вёл такой крупный олень, какого никто никогда и не видел. Он оставлял за собой тропу из цветущих, светящихся ландышей. Их свет был маяком — ярким знаком того, что Тьма не пройдёт.       Сейчас, обнимая Джона «Соупа» МакТавиша, Призрак закрывает глаза и позволяет этим воспоминаниям заполнить его разум.       

***

      Это больно.       Больнее всего на свете. Тело Смерти сломано и искалечено, низведено до мельчайших частиц.       Смерть не помнит, как оказалась там, где находится. Не помнит, как вообще стало возможным всё это.       Всё, что Смерть знает — это боль и страдание.       Нет ни крови, ни света, ни тьмы, ни грязи. Только кровоточащая рана на боку. И разрушенная мощью Булавы физическая оболочка.       И клыки чудовища, созданного Пастырем.       Смерть накрывает дождь, пока она ползёт через пруд, через поле, через луг в поисках, в надежде, в отчаянии.       Смерть знает это место. Помнит его.       У Смерти нет голоса, нет тела. Она едва ощущает капли дождя, падающие сверху. Тучи над головой чёрны, чернее, чем должны быть, а глухой раскат грома звучит, как смех.       Смерть пала. И потеряла всё.       Смерть всё ещё чувствует запах обращённой в пепел плоти своей семьи. Помнит изуродованные лица, разбитые черепа, кровь и свет, сочащийся из ран, которые никогда не затянутся.       Смерть всё ещё видит павшее, изувеченное, пронзённое тело своего Великого Оленя, лежащее там, где оно было сражено — убитого Вепрем, чудовищным и ужасающим.       Смерть всё ещё чувствует всё это. Она посреди вересковых пустошей, в отчаянии ищет хоть что-то знакомое, хоть что-то. Смерть не больше светлячка. Небеса разрываются зловещими раскатами грома.       Пастырь предал. Ударил в спину, попытался убить… Сломал первую печать.       Смерть рыдает. Слёзы струятся по лицу, но дождь тут же смывает их. Смерть кричит. Но звука нет, потому что там нет голосовых связок, чтобы издавать их.       Пастырь забрал свет у Смерти и поглотил его. Смерть теперь не в силах защитить уже погибших, не в силах встретить их души и провести их дальше, как они того заслуживают.       Смерть не успела попрощаться со своей семьёй.       Дождь всё идёт, тело Смерти всё больше распадается, частицы дыма исчезают, развеиваясь, пока Тьма шепчет и смеётся… И тогда Смерть замечает свет вдалеке.       Он так близко. Смерть помнит.       Смерть помнит, как её Зверь — её друг, её брат — приходил сюда, чтобы отдохнуть, когда нуждался в покое. Как Великий Олень ступал здесь, почитаемый и уважаемый людьми, живущими рядом.       Смерть прокладывает себе путь в грязи. У неё не осталось сил для борьбы. Можно было бы сдаться. Но вдалеке было нечто зовущее.       Оно горело, как маяк. Ярко. Почти освещая глухую ночь.       Ещё один шаг. Только один.       Смерть поднимает голову и вздыхает, осознавая, что не дойдёт до цветов, светящихся вдалеке. Слишком далеко. Вне пределов досягаемости.       Глядя в небо, что раскрывается над Смертью, исторгая гром и молнии, Смерть замирает и позволяет отчаянию накрыть себя. Здесь для неё больше ничего нет.       Все ушли. Убиты. Уничтожены. Поглощены.       Смерть хочет умереть, но не может.       Поэтому вместо этого она в последний раз смотрит на сияющие цветы вдали и закрывает глаза.       Смерть не знает, когда становится едина с водой и теряет контроль над телом.       

***

      Но теперь Смерть знает.       Глядя вниз — на всё ещё дрожащее тело своего Зверя — она понимает, что не проиграла.       Ещё нет. Прошло много лет с тех пор, как она пала, как думала, что потеряла всё.       Поднимая взгляд от содрогающегося тела Джона «Соупа» МакТавиша, Призрак смотрит в окно перед собой и клянётся, что видит стадо, двигающееся вдалеке, там, на холме. Его сердце замирает, когда ему кажется, что он узнаёт кого-то — или думает, что узнаёт.       Соуп вздрагивает у него в объятиях, а потом осторожно отстраняется и поднимает на него взгляд.       — Я здесь, — говорит Соуп, и Призрак осознаёт, что теперь это он плачет, что всё поменялось местами, и уже он держится изо всех сил за тело Соупа, не отпуская.