Exit wound

      Воздух пропитан тяжёлым запахом дождя.       Крупные капли падают в лужи на территории базы, разбиваясь о землю. Соуп насквозь промок, но ему всё равно. Он не чувствует холода — хотя уже осень и, по идее, должно быть зябко. Но нет. Даже несмотря на то, что сидит он в одной футболке, в которой только что тренировался.       Звуки в спортзале — перекликающиеся голоса других бойцов КорТак и СпецГру, музыка, лязг тренажёров. Всего этого слишком много, как будто Джон был не в состоянии отфильтровать шум.       Поэтому он ушёл.       Соуп знает, что это заметили. Он знает, что за ним всегда следят.       Последние полтора месяца, с тех пор, как он снова появился на базе, за МакТавишем, куда бы он ни пошёл, тянутся слухи. Про то, где он был эти шесть месяцев. Про то, как он вернулся. Про то, кем он стал.       Джон ненавидит это. Ненавидит быть в центре внимания таким образом.       Единственными, кто не перешёптывался, когда он проходил мимо, были Юрий и Николай. Им было всё равно. Может, потому что у Юрия были свои проблемы. С момента возвращение прошло два полнолуния, и оба раза Юрий покидал базу, чтобы поддаться своим животным инстинктам. Соуп видел, как тот уходил с охраняемой территории вглубь леса, что раскинулся к западу от базы, и всё гадал, как тот вообще решается выходить туда в одиночку.       Хотя потом оказалось, что Юрий не был один. Соуп это понял, когда заметил ещё одну фигуру, покидающую периметр и присоединяющуюся к Юрию в лесу. Он не смог разглядеть, кто это был — только запомнил неровную походку.       Минус жизни на военной базе, где травмы — обычное дело, в том, что на следующее утро Соуп специально начал высматривать, кто из его сослуживцев прихрамывает. И выяснилось, что таких было немало. Кёниг до сих пор полностью не оправился после последней травмы ноги. Чуи, ещё пара солдат. Даже у Валерии была какая-то старая травма, дававшая о себе знать. В итоге Соуп махнул рукой — он так и не понял, кто был с Юрием в тёмном лесу под полной луной.       Джон, честно говоря, не уверен, что вообще хочет знать.       Особенно громкий раскат грома вырывает Соупа из раздумий. Он моргает и поднимает взгляд вверх, пытаясь разглядеть молнию. В течение последнего часа или около того раскаты грома становились всё сильнее. Соуп знает, что буря вот-вот разразится ещё больше. Ему следует вернуться внутрь.       Но есть что-то умиротворяющее в том, чтобы просто сидеть здесь и позволять стихии терзать себя.       Что-то до боли знакомое.       Джон помнит, как ребёнком сидел на ступеньках, ведущих к дому МакТавишей, между коленей матери, а рядом сидели его сёстры. Они вместе смотрели на дождливое небо и грозовой фронт над горизонтом.       Он скучает по ним. По сёстрам, по отцу, по матери и племянникам. С тех пор как вернулся, Джон даже не осмелился с ними связаться. Что он должен сказать?       «Простите, меня пытали на другом плане бытия Пастырь и его Зверь, а потом выяснилось, что я вообще-то связан с истинным Богом Смерти и теперь я его Гончая. Целую, ваш Джонни».       Как-то не очень звучит, мягко говоря.       Соуп проводит ладонью по лицу, смахивая воду со лба, глаз, щёк и челюсти, потом встряхивает головой. Дождь льёт как из ведра.       Подобные бури всегда предвещают неприятности. Соупу отчаянно хочется спросить совета у своей бабушки. Она всегда знала, что сказать. Она бы и сейчас знала. Знала бы, что происходит и что будет дальше. Джон в последнее время много думает о ней так же, как и об остальных членах его семьи.       Соуп скучает по ним так сильно, что ему хочется снова стать просто Джоном МакТавишем, специалистом по взрывам, который дважды в год ездит домой и покупает племянникам дорогущие игрушки, игнорируя запрет сестры. Он хочет вернуться в ту жизнь, но, глядя на свои руки, понимает, что не может. Джон тяжело выдыхает, опуская голову, позволяя воде стекать по лицу.       Может, он всегда знал, что всё закончится так. О, насколько проще была бы его жизнь, если бы на чердаке действительно оказалась просто белка. Соуп тихо смеётся, вспоминая своё детское неведение и наивность, а потом снова поднимает взгляд к небу.       Он никогда не молился Пастырю и его Зверю. Даже когда носил на шее медальон, подаренный старшей сестрой.       Джон думает о Смерти, о том, как просил оставить его в покое.       В конце концов, именно Джон нарушил условия заключённого пари. Именно Соуп нашёл Смерть. Так как в нём жила Гончая, потому что между ними всегда было что-то общее, что-то связующее. Джон чувствует себя глупцом от того, что не понял этого раньше. Что не принял и не подчинился сразу…       Он ощущает горечь своих поступков во рту. Внезапно его охватывает желание сплюнуть, будто сами мысли причиняют боль. Будто они ведут его по дороге, на которую он не должен ступать. Соуп плюёт в мокрую траву и проводит пальцами по своему ирокезу. Постепенно он привык к этой причёске и даже полюбил её.       Ирокез стал для него телесным воплощением перемен.       Всё ведь началось тогда, в Стокгольме, когда ему выстрелили в сердце, не так ли?       

***

      — Ты в этом уверен?       Соуп смотрит на отражение Газа в зеркале. Тот сидит на закрытой крышке унитаза, скрестив руки на груди и глядит на МакТавиша с явным скепсисом.       — Мне нужно, чтобы кто-то увидел это, если оно случится. Просто чтобы я знал, что не схожу с ума, — говорит Соуп, и Газ согласно кивает.       Он единственный, кому Соуп доверяет настолько, чтобы рассчитывать на честность. Кёниг никогда не дал бы ему прямого ответа, да и Соуп вообще бы не решился его попросить.       Может, Алехандро или Руди тоже сказали бы правду. Но он пришёл к Газу. К своему старейшему другу в 141-м, тому, кто всегда говорит, как есть. Особенно теперь, когда и Соуп знает правду о нём.       — Так что ты, говоришь, пытался сделать? Потому что, честно говоря, я немного запутался, — произносит Газ, рассеянно почесывая челюсть, а потом снова складывает руки на груди.       Соуп вздыхает и опирается ладонями о раковину, положив их по обе стороны. Зеркало перед ним внезапно кажется слишком громадным, но он отмахивается от этого.       — Я пытаюсь… заставить это проявиться.       — Это? — уточняет Газ.       — Ну да, это, — отвечает Соуп, а Газ размыкает руки и делает неопределённый жест. — Гончая.       — А-а-а, то самое. Ну, теперь всё встало на свои места.       — Вот видишь, знал же, что не зря к тебе пришёл. Не думаю, что Кёниг был бы так же откровенен, как ты сейчас, — добавляет Соуп и, кивнув, как будто подбадривая самого себя, вновь смотрит в зеркало.       Газ цокает языком и меняет позу на крышке унитаза.       — Это то, чем ты занимался? Смотрел в зеркало и ждал, что Гончая проявится, если вежливо попросить? Пожалуйста, скажи мне, что ты не разговаривал со своим отражением.       — Ну да, — раздражённо фыркает Соуп. — Насколько мне известно, никакой инструкции нет. А те, кто может знать, не...       — Не сказали бы тебе правду. Понял. Кёниг, скорее всего, ограничился бы какой-нибудь загадочной фигнёй в его духе. А Валерия? Я слышал, она терпеть не может ложь и всегда её распознаёт, — начинает Газ, но Соуп приподнимает бровь. — Что?       Соуп качает головой.       — Ты серьёзно предлагаешь мне попросить Валерию помочь вызвать Гончую? Звучит как не самая разумная идея.       Газ кривится.       — Ладно, справедливо.       — Просто если что-нибудь случится, пожалуйста, дай мне знать, — говорит Соуп, отводя взгляд от Газа и снова смотря на своё отражение в зеркале.       За последние недели Джон досконально выучил своё лицо. Всё из-за вечеров, когда он вглядывался в самого себя, надеясь хоть как-то заставить Гончую проявиться. Вот, например, новый маленький шрам на подбородке. Из-за щетины Соуп даже не заметил, когда тот появился.       Джон сжимает пальцами край раковины, опускает голову чуть ниже, расслабляя тело, и закрывает глаза, пытаясь дотянуться до чего-то — хоть чего-нибудь — внутри себя. Соуп знает, что она там. Иногда он чувствует, как смотрит её глазами. Но с тех пор, как он вернулся на базу, она больше не появлялась. Ни в каком виде.       И из-за этого перешёптывания за спиной ещё хуже. Потому что он даже не может сказать им в лицо — не может показать, кем стал. Он просто не умеет.       Теперь, когда Соуп знает, что другие, вроде Газа, умеют менять облик, вызывать силу наружу, он чувствует себя слабым. Будто новорождённый оленёнок на тонком льду — неуклюжий, с подкашивающимися ногами. Всё это выматывает.       Он пытается быть таким, каким его ожидают увидеть, но у него ничего не получается.       Это Джона тоже очень злит, потому что он знает, что о нём шепчутся. Знает, что, вероятно, есть люди, которые говорят о нём такое, за что он дал бы им по морде. Знает, что есть пари на тему того, сколько времени пройдёт, прежде чем он сорвётся и сожжёт всю базу к чёртовой матери. Знает, что, как бы всё ни развивалось дальше, теперь всегда будут он и все остальные.       Потому что он не просто зверь, не фейри, не оборотень, как остальные на базе. Он нечто иное. Иногда Соупу просто хочется быть кем-то таким же простым и обычным, как оборотень, скажем. Про таких хотя бы в мифах написано, люди знают, чего ожидать.       Это бесит Соупа.       Чем больше он об этом думает, тем громче в его голове становятся чужие голоса. Смех за столами в столовой, когда его там нет. Придуманные реплики, взгляды, ставки, шепотки. Он чувствует, как сжимает фаянс раковины — слишком сильно — но не может остановиться. Голоса всё громче, всё ближе, и он почти слышит их. Слышит биение их сердец сквозь стены, сквозь здания, и он хочет…       — Соуп.       Голос Газа, спокойный, но твёрдый, пронзает как разряд тока.       Глаза Соупа распахиваются, и он смотрит не на себя, а через плечо — на Газа. Из его горла вырывается низкое рычание, и только это заставляет понять, насколько всё пошло не так. Газ больше не сидит на крышке унитаза — он прижался спиной к стене, как можно дальше от Соупа.       — Соуп, приятель, тебе нужно успокоиться, — говорит Газ, почти умоляюще.       Соуп хмурится и поворачивается обратно к зеркалу.       То, что он видит, пугает его до дрожи.       Его глаза горят таким ярким огнём, какого он никогда раньше не видел. И это не метафора, а настоящий, пылающий, ослепительный свет. Соуп вспоминает, как когда-то — кажется, в другой жизни — посмотрел в зеркало после слов Кёнига, что у него светятся глаза. Тогда они были золотыми.       Сейчас нет. Сейчас они горят оранжевым и жёлтым пламенем, и свет настолько резкий, что он отшатывается, испуганный собственным отражением.       Но это не худшее. Соуп сжимает челюсти и чувствует, как зубы царапают язык. Они стали острее. Он чувствует, как они режут. Соуп спотыкается о лежащее у ванны полотенце и хватается за стену комнаты, отодвигаясь от Газа.       Это незначительное происшествие будто сбрасывает с него напряжение — дыхание выравнивается, и языки пламени, только что вспыхнувшие вдоль его спины, начинают гаснуть. Он поднимает взгляд на Газа. Тот стоит у стены, глаза широко распахнуты, зрачки мечутся по сторонам, выискивая путь к бегству.       — Я не знаю, что со мной… — хрипит Соуп. И тут же замирает: голос, вырвавшийся из его горла, не его. Глубокий, хриплый, животный. Он рычит эти слова, и ощущение этого рыка содрогается внутри груди. Под кожей словно закипает что-то чужое.       — Газ… уходи, — выдавливает Джон.       Слова даются с трудом, искажённые и дрожащие, как будто ему приходится выцарапывать их из самого нутра. Во рту — кровь. Зубы меняют форму, смещаются, режут дёсны. Это невыносимо. Он в панике: а если он и правда сожжёт всю базу? Что тогда? Что будет с Призраком?       Глаза распахиваются резко, слишком резко. Соуп вскидывает голову, слишком быстро, под неестественным углом, как будто его шея не совсем человеческая.       А потом чувствует, как холодная вода хлещет ему в лицо, сбивая дыхание.       

***

      У Соупа такое чувство, будто его вызвали в кабинет директора в школе.       Левая нога отбивает нервный ритм пока он смотрит в потолок. Привычка, от которой Джон так и не смог избавиться.       Половина его ванной выгорела и покрылась копотью, пластиковая занавеска для душа наполовину расплавилась, а полотенце пришлось выбросить. Но быстрая реакция Газа спасла ситуацию от полного выхода из-под контроля.       Потеря контроля. Джону хочется невесело и нервно рассмеяться при этой мысли.       Когда это случилось, он думал только о Призраке.       По какой-то причине именно это оказалось самым важным из того, что Соуп сказал, когда остальные — или по крайней мере часть из них — прибежали в его комнату и обнаружили Газа, заливающего голову Соупа водой, пока МакТавиш наполовину свесился в ванну.       Последние пять минут в зал для брифингов стекались коллеги Соупа. Джон старается встретиться с каждым взглядом, но лишь немногие осмеливаются смотреть ему в глаза. Когда вошёл Алекс, Соуп встал и обнял его. Алекс, похоже, понял, через что тот проходит, и встретил Джона тёплым понимающими взглядом. Это помогло Соупу меньше чувствовать себя неудачником.       Это ощущение длилось ровно до того момента, как в комнату вошла Валерия. Она уставилась на Джона, оценивающе, с нескрываемой насмешкой, прежде чем прошла к задней части комнаты и уселась не на стул, а прямо на стол, поставив ноги на сиденье. Соуп чуть сдвинулся в сторону и снова опустился на своё место, наблюдая за остальными.       Здесь были все – и СпецГру, и КорТак. Каждый. Даже те, кто до сих пор зализывал раны после нападения на базу, вроде Хатча и Зимо. Все выглядят измотанными.       Он потерял контроль.       Руки Джона сжаты в кулаки. Он изо всех сил пытается заставить ногу перестать дёргаться, но не может. В горле зудит, ему отчаянно хочется покурить, всего одну сигарету, чтобы снять напряжение. Джон не курил уже много лет.       Мысленно представив, как сигарета загорается и превращается в пепел в тот момент, когда касается его губ, Соуп издаёт смешок, и Каллисто бросает на него кислый взгляд. Джон опускает голову, желая спрятаться, сбежать в тот зал, где размещена дверь, за которой находится Призрак.       Он хочет быть рядом.       Джон поднимает взгляд, когда в комнату входят Жнецы, и по залу тут же прокатывается волна тишины. Хеш и Логан окидывают помещение пристальным взглядом, словно что-то ищут, прежде чем пройти к задней стене. Хеш выглядит настороженнее, чем обычно, а взгляд Логана не отрывается от Соупа с той секунды, как он входит в комнату, и до тех пор, пока не выходит из поля зрения МакТавиша.       Это будет чертовски тяжёлый брифинг, и Соуп не уверен, что готов к нему.       Потому что он всё испортил. Это определённо происходит потому, что он облажался.       Дверь снова открывается, и входит Газ. Одна его рука забинтована. Он получил ожоги, пытаясь удержать Соупа. Несмотря на обжигающий жар, он ни на миг не отступил, оставшись с Джоном, чтобы помочь ему прийти в себя.       Потому что Соуп сам попросил его о помощи. Теперь Джон чувствует себя ужасно виноватым за то, что втянул Газа во всё это.       Соуп открывает рот, когда Газ смотрит на него, но строгий взгляд, который он получает в ответ, мгновенно его осаждает — невысказанные извинения застывают на губах. Газ проходит вперёд и садится на своё место, не проронив ни слова. Следом один за другим в комнату входят Хоранги, Кёниг, Громско и Чуи. Ни один из них не смотрит в сторону Соупа. Все молча занимают свои места, даже Кёниг, который обычно предпочитает стоять в задней части зала, на этот раз сел.       Затем заходят Юрий и Николай. Юрий бросает взгляд на Соупа, и тому кажется, что он услышал глухой рык, от которого внутри всё сжимается. Тревога скручивается в животе, вязкая и холодная.       Джон облажался. Он знает, что облажался. Его голова опускается ещё ниже, и наконец-то ему удаётся остановить дёргающуюся ногу. Соуп вжимает пальцы в виски, пытаясь сосредоточиться на чём-то, лишь бы не слышать дыхание, шелест ткани, шаги, чёртов гул светодиодных ламп над головой.       И тут он слышит голос Прайса через стену:       — Я знаю, что делаю.       Дверь распахивается с грохотом, ударяясь о стену, и Соуп вскидывает голову. Все встают, и он тоже, когда в комнату входит Ласвэлл. Она выглядит не злой. Она выглядит обеспокоенной.       Ласвэлл держит дверь открытой для Прайса, и Соуп хмурится, когда видит своего капитана.       Что-то не так.       В комнате воцаряется мёртвая тишина, когда все понимают, что их капитан выглядит бледнее обычного.       — Вольно, — говорит Прайс, пока Ласвэлл идёт за ним следом к столу в передней части зала. Прайс отмахивается от неё, и Кейт отступает, но ни на секунду не отводит взгляда от его спины. Прайс добирается до стола, усаживается на край и разворачивается лицом к команде.       Соуп оглядывается через плечо, считая ряды. В комнате 31 человек — не считая его самого, Ласвэлл и Прайса.       Что-то происходит, но об этом не говорят вслух. Соуп пытается прочесть язык тела, улавливает только одно: Ласвэлл хочет, чтобы Лили отступила, но не уходила далеко.       Нога Соупа снова начинает подрагивать, и он даже не делает вид, что пытается это остановить. Сейчас Джон бы с радостью выкурил сигарету, а ещё он понимает, почему Прайс так любит сигары.       — Вольно, — повторяет Прайс, почти задыхаясь, и Соуп пытается краем глаза взглянуть на остальных. Кёниг, сидящий рядом с Хоранги, теребит перчатку, опустив взгляд.        Соуп замечает, как по виску Чуи скатывается капелька пота. Затем он видит Фару — она стоит позади Алекса, отказываясь садиться. Её взгляд прикован к Прайсу. Как и взгляд Валерии.       Соуп снова переводит внимание на своего капитана. Он выглядит ужасно. Будто вот-вот рухнет, потеряв сознание.       — Всех вас собрали здесь в связи с последними событиями, — начинает Прайс. Голос у него глухой, хриплый, даже более, чем обычно. Кажется, что ему нужно откашляться, что что-то застряло в горле, но капитан не делает никаких движений, чтобы прочистить горло. — Я бы не просил вас собраться, если бы это не было важно, — добавляет Прайс и кивает в сторону Хатча и Зимо, затем обводит взглядом всю комнату, задерживаясь на каждом присутствующем.       Алехандро и Родольфо заняли места с противоположной стороны зала, немного в стороне.       — Больше месяца назад мы стали свидетелями вспышки, в которой появилась истинная Смерть, — Прайс прочищает горло, но это перерастает в приступ кашля. Почти сразу Ласвэлл делает шаг вперёд, за ней Лили, встав рядом, словно пытаясь прикрыть Прайса от взглядов всего зала. Капитан отмахивается от них левой рукой, правая всё ещё прижата к губам, кашель сотрясает его снова и снова, пока он, наконец, не сплёвывает что-то в бумажную салфетку, сложенную в его ладони.       Что бы это ни было, оно исчезает вместе с салфеткой в его кармане. Он вытирает одинокую слезинку, выступившую на глазах, словно это ничего не значит. А потом говорит снова, как будто и не было ничего.       — Истинная Смерть вернулась, — Прайс выделяет предпоследнее слово, глядя в сторону Жнецов. Соуп замечает, как Хеш кивает в ответ. — Вместе со своим Зверем, — добавляет Прайс, и по комнате прокатывается движение: все взгляды устремляются на Соупа.       Джон ненавидит такое внимание. Оно делает его нервным, нога снова дёргается.       — МакТавиш, — начинает Прайс, и Соуп поднимает взгляд. Он снова чувствует жар, трудно сосредоточиться. К счастью, взгляд цепляется за Лили, и она кивает ему. В её глазах спокойствие, мягкость, и это помогает. Соуп вдруг осознаёт, что начинает дышать в унисон с ней. Кажется, это помогает.       — Ты появился за пределами базы среди ночи, держа в руках Целестиала, — говорит Прайс, и Соуп чуть не поправляет его: он не держал Призрака в руках, он просто поднял с земли, то, что от него осталось, когда пришёл в себя. Но Джон не перебивает, лишь кивает. — Мы поместили его в отдельное помещение и с тех пор держим там.       Слово «держим» тут же заставляет волосы на затылке Соупа встать дыбом. Оно звучит неправильно — будто Призрака удерживают против его воли. Джон доверяет всем на базе и изо всех сил старается не выдать свою реакцию. Но, похоже, кто-то всё же замечает перемену.       — За последние пару недель эта комната помогла ему восстановиться, и, похоже, сейчас пришло время выпустить Призрака. Все уже знают, кем или чем он является, но для полной ясности я скажу это вслух. Это то, ради чего вас отобрали. Ради чего вы будете сражаться в грядущей битве. Понимаете?       Краем глаза Соуп замечает, как несколько лиц кивают. Кёниг всё ещё возится с перчаткой, но тоже кивает, не поднимая взгляда. Рука Хоранги ложится австрийцу на предплечье — возможно, чтобы его успокоить.       — Пастырь и Могильщик – самозванцы, — голос Прайса срывается, он чуть наклоняется вперёд и достаёт новую салфетку из заднего кармана, подносит её ко рту.       Прайс вытирает рот, но не замечает тонкую струйку крови, вытекающую из одной ноздри. Капли цепляются за усы и стекают вниз.       — Когда мы выпустим Смерть, Пастырь и его Зверь узнают об этом. Они будут ждать. Они будут готовы к бою.       Слова отдаются в комнате, как удары молота. Речь Прайса становится обрывистой, будто он задыхается, будто каждое слово даётся с боем. Он резко вдыхает и стонет.       Соупу всё внутри кричит: что-то не так. Всё нутро рвётся вперёд, чтобы сделать хоть что-то. Почему никто не помогает Прайсу?       — Смерти нужна Гончая, — выдавливает Прайс, и его взгляд цепляется за Кёнига, чья голова резко поднимается.       Следующие несколько секунд растягиваются до бесконечности. Время словно замедляется. Соуп чувствует, как сердце сжимается в груди.       Прайс подаётся вперёд, пытаясь ухватиться за воздух, и Соуп видит, как у капитана подкашиваются колени. В тот же миг, когда он осознаёт, что происходит, Джон срывается с места — вместе с остальными в первом ряду, вместе с Ласвэлл и медсестрой.       Когда одно из колен Прайса ударяется об пол, Соуп уже на ногах. Когда второе касается поверхности, встаёт и Кёниг.       Прайс падает дальше, не в силах смягчить падение руками, но Хоранги скользит сбоку с поразительной кошачьей ловкостью и успевает подставить плечо, смягчая удар, а Ласвэлл тут же опускается рядом, поворачивая капитана на бок.       Соуп чувствует, как чьи-то руки хватают его, и его движение вперёд резко сменяется на рывок назад — его оттаскивают три сильные пары рук.       Джон осознаёт, что ударился о стену, только когда из него вышибает воздух. Кёниг, Алекс и Чуи держат его, на лицах тревога.       — Соуп, очнись, — говорит Алекс, и Соуп хочет мотнуть головой, сказать, что он ничего не собирался делать, что он просто беспокоится за Прайса, но не успевает — Чуи сжимает его грудь, прижимая к стене, и Соуп только стонет.       Хватка Кёнига на его локте и запястье слегка ослабевает, и через секунду остальные тоже отпускают — мягко, осторожно, следуя примеру австрийца.       — Ему нужно к своему Хозяину, — выдыхает Кёниг, и Чуи с Алексом резко поворачиваются к Соупу.       Джон чувствует, как из глубины его горла вырывается стон, переходящий в рычание. Он чувствует, как внутри него разгорается пламя, а когда Алекс отступает на шаг, понимает – оно не только внутри. Кожа становится горячей, пальцы удлиняются, вместо ногтей с треском прорываются когти.       — Мы отведём его, — говорит голос слева.       Соуп пытается перевести дыхание, но не может. Он учащённо дышит, грудь ходит ходуном. Джон поворачивает шею, и что-то хрустит под кожей. Он видит: оба Жнеца подошли ближе. Они стоят рядом.       Он не боится их, нет. Они не кажутся ему угрозой. Остальные в комнате сделали шаг назад — они боятся. Но этих двоих он знает. Или, по крайней мере, знает Гончая, рвущаяся наружу.       Наступает тишина, когда Соуп снова скулит, чувствуя, как напрягаются мышцы, как они рвутся. Джону хочется отпустить себя, хочется поддаться, но он боится того, что произойдет, если он это сделает.       Соуп падает вперёд, навзничь, опираясь на четвереньки.       Хеш выходит и протягивает руку. Его человеческий облик колеблется, дрожит, как ткань, сорванная ветром, открывая нечто иное под ним. Джон поднимает взгляд, шея выворачивается под неестественным углом, и Хеш, глядя на него, говорит:       — Ты должен идти к нему.       Голос Жнеца звучит чуждо, будто не из этого мира. Он чувствуется чужим — как вкус метала на языке. Соуп осознаёт, что во рту кровь. Клыки пробиваются сквозь дёсны, и боль такая, что хочется выть. Хочется разорвать себя пополам, чтобы только стало легче.       Всё горит. Каждая жилка, каждый мускул — всё охвачено пламенем. Вскоре Соуп уже не видит комнаты. Нет людей, нет стен, нет света. Только огонь. Яркий, слепящий, всепоглощающий. Он горячее, чем всё, что он когда-либо чувствовал. Он реальнее, чем всё, что он знал.       Единственное, что сильнее этого пламени, – пробивающееся сквозь боль тянущее чувство. Это зов. Непреодолимое притяжение.       Ему нужно выбраться. Нужно добраться до своего Хозяина.       

***

      Глаза Гончей раскрываются, сосредотачиваясь на дверном проёме. У выхода стоят две знакомые фигуры. Они ждут его. Зовут. Но в этой комнате слишком много душ.       Уши Гончей дёргаются назад, улавливая приглушённые звуки — голоса, тяжёлое дыхание, шорохи. Она поворачивает голову к скоплению людей, сгрудившихся недалеко. Они склонились над телом, лежащим на полу.       Там есть душа. Гончая чует её. Чувствует вкус.       Гончая облизывается, делает шаг вперёд в сторону группы.       И тут — удар. Когти полосуют бок. Перед Гончей встают двое. Первый — гуманоид, рыже-чёрные полосы пересекают мускулистое тело, из пасти торчат клыки. Он рычит. Следом ещё один удар, мощный, в рёбра.       Гончая рычит, отвлекаясь от цели, пытается обойти с фланга, но тигр-оборотень снова встаёт перед ней и рычит в ответ. Глаза смотрят в упор. Взгляд знакомый. Что-то в нём отзывается в глубине Гончей. За спиной тигра Провидец.       Ещё один рык вырывается из пасти Гончей, когда кто-то снова толкает её сбоку. От удара Гончую сносит в сторону, когти скрежещут по бетонному полу, оставляя глубокие борозды, пока она пытается затормозить.       — Кёниг, Келлер, Чуи, отпустите его, — раздаётся голос.       Гончая поднимает голову.       Она светится ярче всех остальных в комнате. Гончая знает её. Или знала? Её свет белый, слепящий, обжигающий. Она поднимает руку, и Гончая вспоминает её круг. Вспоминает, как она встала между ней и другой душой.       Сфинкс. Гончая помнит.       Она рычит, обнажая клыки, пытается запугать, но звук гаснет, когда рядом появляется второй свет — яркий, зелёный. Гончая переводит взгляд.       Вторая фигура светится иначе. Грациозная, как пантера, взгляд уверенный, пронизывающий. Гончая отступает на шаг. Она в меньшинстве.       — Иди к нему, — повторяет Жнец.       Гончая разворачивает голову.       Когти вонзаются в бетон, мышцы напрягаются, тело замирает в миг перед прыжком. Бетонные стены взрываются, когда она прорывается сквозь них и мчится туда, где находится её Хозяин.