Exit wound

      — Как… — вопрос обрывается. Соуп не знает, стоит ли говорить прямо или нет.       — Культя? — губы Алекса растягиваются в тонкой улыбке. — Всё в порядке. Хирурги сделали, что могли, сохранили, что смогли. Наложенная тобой повязка сыграла значительную роль, кстати. Не знаю, как тебе это удалось, когда ты сам истекал кровью, но… — голос Алекса затихает.       Соуп кивает. Он помнит, как это было.       — Что случилось? — спрашивает Джон, и Алекс резко вдыхает.       — Всё полетело в тартарары, верно? Мы разделились, и оперативники из «Теней» просто, — Алекс пытается подобрать слова, жестикулируя, показывая, как что-то разрывается и меняется. — Они будто в мгновение стали чем-то иным. Превратились во что-то с…       — В тварей с когтями и пастью, полной зубов, — заканчивает за него Соуп.       — Именно, — твёрдо кивает Алекс, сжимает переносицу, тяжело вздыхает, вспоминая. — Я не заметил простую подсечку. Помню, как ударил одного из них в морду. А потом пасть захлопнулась и стало чертовски больно. Больнее, чем могло бы быть, когда тебе отрывают конечность. Думаю, свою рану ты ощущал так же.       Соуп грустно усмехается.       — По крайней мере, я не лишился конечности, — говорит Джон, глядя на свои руки. Он не знает, чем их занять, поэтому начинает теребить вылезшую из шва на футболке нитку.       — Такое бывает. Мы все знали, на что шли, — отвечает Алекс, поднимая взгляд к небу.       Дождя нет, но солнце прячется за облаками. Кажется, ещё чуть-чуть, и оно пробьётся сквозь них, и это будет самым приятным зрелищем за весь месяц.       — Помню, лежал на животе и орал от боли, пока они трясли моё тело, пока не оторвали часть ноги, — Алекс шипит от воспоминания и тянется к колену. — Потом я уже не мог двигаться. А потом что-то ещё… Я не знаю. Помню только, что потерял сознание, а когда очнулся — тени исчезли, я оказался совсем в другом месте. Спасибо тебе, — он оглядывается через плечо, — и Фаре.       Соуп улыбается, проводя рукой по своему ирокезу. Он привык к этой причёске. Смотрится, может, глуповато, но, наверное, в этом что-то есть. Надо будет отправить фото младшей сестре. Она либо обсмеёт его, либо ей очень понравится.       МакТавиш скучает. Скучает по родителям и по сёстрам. Соуп бросает взгляд на Алекса — тот смотрит вперёд на верхушки деревьев, которые мягко покачиваются на ветру. Они сидят за одним из столов для пикника на краю импровизированного футбольного поля на базе. Несколько бойцов из 141-ой устроили матч. КорТак против СпецГру.       Алекс и Соуп оказались вне игры из-за своих травм. Кёниг, ко всеобщему возмущению команды СпецГру, встал вратарём за КорТак. Громско вызвался на ту же позицию для СпецГру, и никто не рискнул спорить. Когда-то в детстве Соуп мечтал стать профессиональным футболистом.       Жизнь распорядилась иначе.       Когда Газу удаётся обвести мяч между Чуи и Хоранги и передать его Розэ, все начинают громко кричать, а Алекс рядом с Соупом неодобрительно цокает языком.       Соуп поднимает бровь и смотрит на него:       — Что?       — Футбол — странный спорт, — говорит Алекс, и Соуп запрокидывает голову, смеясь от души.       — Что? — повторяет Алекс, хмурясь.       — Вы, американцы, называете футболом игру, в которой бегаете с мячом в руках. Как это вообще связано с ногами? — ухмыляется Соуп и мягко хлопает Алекса по плечу.       — В любом случае, я в ближайшее время в него не поиграю, — сокрушается Алекс, в его голосе слышится и искренняя горечь, и нотка юмора.       Соуп это улавливает и улыбается.       — Не переживай, есть ещё куча видов спорта, в которых мы можем надрать тебе задницу, — говорит Джон с искоркой в глазах.       — Например?       — Ну, я не знаю. Рыбалка? Это же вроде твоё?       — Заткнись, МакТавиш, — с усмешкой отзывается Алекс и смеётся в ответ.       Рука Алекса потирает ампутированное колено, а Соуп прикусывает внутреннюю сторону щеки, делая вид, что не заметил. Фантомные боли, похоже, останутся с Алексом надолго.       Почти такая же боль, как та, что Соуп чувствует в боку с той самой ночи, когда он отключился у себя в комнате с жаром. Будто что-то было привязано к месту ранения. Несмотря на то что рана наконец начала заживать, ощущение пустоты, которая не заполнится, оставалось. Будто была какая-то связующая нить с чем-то.       В голове вспыхивает образ Призрака. Соуп трясёт головой, стараясь прогнать видение.       — Когда, по-твоему, всё прояснится? — вдруг спрашивает Алекс, откидываясь на стол и вытягивая вперёд свою единственную целую ногу. — Некоторые из нас уже заждались. Ставки-то растут.       Соуп поворачивает к нему голову и кривится:       — Обещаю, как только у меня вырастут рога, ты узнаешь первым. Хотя, наверное, заметишь раньше меня.       Алекс бросает на МакТавиша выразительный взгляд.       — Слушай, я поставил пятьдесят баксов на то, что ты станешь минотавром. Не подведи меня.       — Да с чего ты вообще взял, что это может быть минотавр? — возмущается Соуп, но что-то мелькает в глазах Алекса, и он тут же жалеет, что спросил.       К счастью, спасение сваливается буквально с неба. Футбольный мяч пролетает у самого лица Джона. Он еле успевает пригнуться, чтобы не словить его прямо носом.       — Какого хрена?! — восклицает Соуп. — Кто это сделал? В сторону сидящих на скамейке запасных? Серьёзно?!       Игроки на поле смеются, позабавленные реакцией МакТавиша. Кёниг покидает свои ворота, чтобы снова забрать мяч.       — Вам всем просто повезло, что я на скамейке!       — О, конечно, сержант, конечно! — раздаётся чей-то голос, но Соуп не может понять, кто именно это сказал, так что он просто закатывает глаза.       Джон разворачивается, чтобы проследить за тем, как Кёниг возвращается на позицию и выбивает мяч обратно в игру.       Из всех людей на поле только Кёниг остаётся с полностью закрытым лицом. Маска надёжно скрывает всё, но, по предположению Соупа, балаклаву он сегодня не надел. С их активной беготнёй по полю австриец, должно быть, слишком сильно потеет. У Кёнига коротко подстриженные каштановые волосы, если бы не их длина на макушке, шрамы, проглядывающие спереди, были бы незаметны. Однако у Соупа острый глаз, и это подтверждает его подозрения: Кёнига, должно быть, чем-то полоснули по лицу.       Возможно, он именно поэтому прячет лицо.       Даже Хоранги отказался от своей обычной маски. На носу у него сидят тёмные очки, плотно зафиксированные за ушами. Он даже надел обычную чёрную футболку с названием группы, которую Соуп не знает. Многие другие игроки — Чуи, Громско, Зимо, Каллисто и остальные — одеты в удобную спортивную одежду.       Соуп откидывается назад, упираясь локтями в стол за спиной, и смотрит в небо, прислушиваясь к голосам своих товарищей. Джон знает, что это его место. Знает, что две недели пролетят быстро. Прайс не вдавался в подробности предстоящей миссии, но последние несколько дней активно общался с Алехандро и Кейт.       Даже Соуп с Газом, несмотря на звание сержантов, не были допущены к этим разговорам. Иногда к ним приглашают и Кёнига. Джона убивает то, что он не знает, связано ли это с предполагаемым даром Кёнига — он всё больше склоняется к мысли, что тот Провидец, или же дело в звании австрийца. Но эта информация засекречена, и выудить её у Хоранги Соупу пока не удалось.       Так что Джон глубоко вздыхает и просто решает сосредоточиться на настоящем моменте. Пройдёт много времени, прежде чем он снова сможет вот так спокойно сидеть, слушая голоса сослуживцев — смех, возгласы о нарушении правил и ругань на языках, которых Соуп не понимает.       МакТавиш не хочет думать о том, что происходит за пределами этого мирного момента. Не хочет думать о свежих ранах или о том, что они готовятся к бою. Он вспоминает, как несколько недель назад сорвал с себя оберег — вместе с ним отвергнув Пастыря и его веру.       Тогда это казалось правильным решением. Теперь на шее Джона ничего не висит, и он медленно учится не тянуться к привычному символу на груди. Придётся найти что-то другое, что можно будет носить. В поле Джон носит личные жетоны, как и все остальные солдаты. Но на базе, где они в безопасности, в этом нет нужды.       Сидя с закрытыми глазами, Соуп чувствует, как боль медленно нарастает в глубине сознания. Она уже много дней не покидает его, создавая постоянный, гудящий фон, словно какая-то частота пытается пробиться, но не может. Джон не придавал этому значения, не говорил об этом, никому не рассказывал. Он поклялся себе, что просто сам справится с этим.       Наверняка это связано с последствиями той сделки, которую Соуп заключил. И он не позволит кому-то указывать ему, как с этим справляться. Он взрослый мужчина. Он знает, как разбираться с подобными вещами.       По крайней мере Соуп надеется на это.       — МакТавиш? — голос Алекса прерывает размышления. Соуп резко распахивает глаза и смотрит на мужчину, сидящего рядом.       Алекс не отрывает взгляда от рук Джона. Когда Соуп сам опускает взгляд, то хмурится, одновременно осознавая, что футбольный матч на поле прекратился.       С неба начинают падать редкие капли дождя — почти нарочно, как по сигналу. Джон опускает руки между ног, пряча их от посторонних взглядов.       — Ничего страшного, — выдавливает Соуп.       Хотя это совсем не так.       — Ты в этом уверен?       — Все свободны, — раздаётся новый голос.       Взгляд Соупа тут же устремляется к источнику, и он ощущает огромное облегчение, когда видит капитана, стоящего у края футбольного поля в окружении Фары, Валерии и Ласвэлл. Кёниг подходит к ним, протягивает руку, чтобы помочь Алексу подняться, и уже через несколько секунд все приходят в движение. У ворот одиноко лежит забытый футбольный мяч.       

***

      — Как самочувствие?       Прайс смотрит на Джона пристально, с суровым выражением в глазах. Соуп слишком хорошо знает этот взгляд — за ним скрывается тревога.       После всего, через что он прошёл, через что прошла вся 141-я, неудивительно, что капитан беспокоится.       — Если честно, ощущение такое, будто вы что-то от нас скрываете, — отвечает Соуп, не поднимая взгляда. Он не должен говорить с вышестоящим так дерзко, но он устал.       Последние несколько ночей Джон вообще не спал. Его мучают такие реалистичные кошмары, что по утрам в них почти невозможно не верить.       — Говорят, тебе снятся кошмары, — говорит Прайс. Это не вопрос, но Соуп всё равно кивает. — Есть что рассказать?       — Нет, только если вы не расскажете мне, что происходит, сэр. Я знаю, вы что-то недоговариваете, и это...       Соуп обрывает себя на полуслове, сжав виски пальцами. Мигрень будто собирается разорвать его голову изнутри.       — У вас пока нет допуска к этой информации, сержант МакТавиш, — сухо отвечает Прайс. Но в его тоне есть что-то странное. Что-то изменилось. С тех пор, как он вернулся из Грузии. С тех пор, как была заключена сделка с Призраком.       — Когда вы всё расскажете? Остальные из 141-ой в курсе или вы от них тоже скрываете?       Голос Соупа звучит резче, чем должен, и он понимает, что перегибает. Прайс просто наклоняется вперёд, опирается ладонями о стол и пристально смотрит на МакТавиша. Соуп замечает это. Прайс смотрит прямо ему в глаза, а такое в последнее время себе почти никто не позволяет.       — Я умею разделять, — начинает капитан, и Соуп фыркает, но тут же осекается, когда Прайс бросает на него предупреждающий взгляд. — Есть те, кто знает. Ласвэлл, конечно. Варгас из Вакерос и…       — Кёниг, — перебивает Соуп, и губы Прайса расползаются в едва заметной улыбке, как будто он слегка удивлён. — Он Провидец, так ведь, сэр?       Прайс делает глубокий вдох, будто перед тем, как сказать, ему нужно распробовать слова на вкус.       — Кем бы он ни был, он сам должен тебе рассказать. Когда будет готов. Если будет.       — Поэтому он лидер КорТак? — спрашивает Соуп.       Прайс снова усмехается и качает головой.       — Поверишь, если скажу, что нет? — в ответ Соуп только закатывает глаза. — Кёниг знает больше, чем показывает. Он и от меня кое-что скрывает, между прочим. Есть вещи, о которых он не может говорить раньше времени. Магические правила и всё такое, — добавляет капитан, последним предложением давая ответ на возможные последующие вопросы.       — А остальные? Хоранги, Чуи, Громско? — спрашивает Соуп, и Прайс, наклоняясь в сторону, вводит четырёхзначный код на передней панели одного из ящиков стола.       Соуп замирает, осознав, что делает Прайс, и ждёт ответа, который вот-вот получит.       Прайс достаёт кипу папок из плотного картона. Соуп видит только надпись и фотографию на верхней, но быстро понимает, что остальные оформлены так же: имя, позывной, фото.       — Это досье на всю 141-ю ОТГ, — говорит Прайс. — Всё, что мне нужно знать о каждом, находится здесь, в этих папках. Хочешь взглянуть сам — пожалуйста. Никто не запрещает.       «Слишком просто», — думает Соуп и хмурится.        Прайс подталкивает стопку папок к МакТавишу. Соуп колеблется, поднимая руку. Она зависает над верхней папкой — это досье Алекса Келлера. С фотографии на Джона смотрит американец из СпецГру. Соуп чувствует, будто лезет туда, куда ему не положено.       Прайс замечает нерешительность и кивает сам себе.       — Я так и думал, что ты этого не сделаешь, — произносит Прайс, когда Соуп отдёргивает руку и сцепляет пальцы в замке у себя на коленях. Прайс убирает папки обратно в ящик. — Знаешь, зачем ты здесь?       Капитан снова смотрит прямо в глаза. Даже если Прайс не Провидец, кажется, он читает каждую мысль в голове Соупа, как страницы открытой книги. МакТавиш не осмеливается шевелиться, ожидая дальнейших комментариев. Прайс воспринимает это как сигнал к продолжению.       — Ты часть ОТГ 141, потому что в тебе есть нечто особенное, МакТавиш, — говорит Прайс. — И ты не просто рядовой, а сержант, — капитан намеренно выделяет последнее слово. — Я надеюсь, что ты понимаешь, что это значит. На доске много фигур, и, хотя ты пока не можешь увидеть всю картину целиком, ты уже многое знаешь. Что случилось в Грузии? Зверь Пастыря сам пришёл за тобой? За все годы, что я проработал в 141-ом, такого не случалось. Тени — вотчина Могильщика. Сомневаюсь, что наша неофициальная деятельность, никак не связанная с обычными террористами и прочим, была для него секретом. Но Могильщик никогда не проявлял себя. По крайней мере не так открыто. В тебе что-то есть. Я понял это с того самого момента, как твой кузен Эван познакомил нас. И за все годы, что мы работаем вместе, я ни разу не усомнился в своих выводах.       Внутренне Соуп протестует. Ему кажется, что Прайс несёт чушь. Должен нести.       Джон знает, в нём нет ничего особенного. Он просто парень из Шотландии, которому повезло, что его интересы совпали с выбором профессии. Соуп не из тех, кому суждено нечто великое — такое происходит с другими. Не с ним. У него всё ещё живы родители, есть три сестры и несколько племянников.       Прайс, похоже, видит сомнения МакТавиша.       — Помнишь тест, который ты прошёл перед тем, как присоединиться к ОТГ? — спрашивает Прайс.       — С изображением Пастыря?       — Тот самый, — Прайс кивает.       — Да, помню.       — Вид этого изображение сводит с ума большинство людей и…       — У моей бабушки эта же картинка была в книге, — перебивает Соуп, и Прайс хмурится. — Я видел его, когда был ребёнком.       — У бабушки? — уточняет Прайс. Соуп кивает. — И вся твоя семья тоже видела то изображение? — спрашивает затем капитан.       МакТавиш собирается дать утвердительный ответ, но слова застревают на губах.       Джон не помнит, видел ли он когда-нибудь, как сёстры смотрели эту старую книгу. Он не уверен и насчёт родителей. Соуп пытается вспомнить точно. Это была книга бабушки. Та самая, на которую он пролил молоко.       Прайс ждёт ответа и, когда его так и нет, решает перейти к делу.       — С тем изображением что-то произошло, так ведь?       Соуп поднимает глаза на капитана и чувствует себя так, словно ему снова семь лет и он находится на чердаке в поисках своего воображаемого друга детства.       — Я что-то пролил на картинку в книге. Кажется, молоко. Это было на чердаке, куда, — Джон замолкает, но потом всё же решает сказать Прайсу правду, — куда я ходил навещать Жнеца, который там жил. Я помню, что читал ту книгу раньше, она лежала там, на чердаке, когда я сидел и ждал, пока Жнец снова появится. Видимо, именно тогда я впервые увидел ту иллюстрацию.       — Опиши мне этого Жнеца, — говорит Прайс, наклоняясь вперёд.       — Не иллюстрацию, сэр? — Соуп хмурится.       — Нет. Жнеца. Это ведь Призрак, о котором ты говорил? Как он выглядел? Был таким же, как в Грузии?       Соупу кажется, что его только что ударили под дых.       Призрак выглядел так же. Разве нет?       — Он был менее материальным. В детстве.       Прайс откидывается назад, закрывает лицо руками и тяжело вздыхает.       — Что произошло на чердаке, когда ты пролил что-то на изображение?       У Соупа сжимается сердце. Был ли он виноват в том, что его бабушка умерла мучительной смертью? Если, пролив что-то на рисунок, он призвал Могильщика?       Джон вспоминает слова самого Могильщика. Он забрал душу его бабушки. Не кто-то иной, а именно он.       Мысли закручиваются, сердце колотится всё быстрее, дыхание становится сбивчивым, и вдруг всё внезапно начинает складываться в целую картину.       Могильщик следил за ним с самого детства. С тех пор, как появился Жнец. С тех пор, как появился Призрак.       — Могильщик пришёл за Жнецом, который следовал за мной! — внезапно восклицает Соуп и смотрит на Прайса, надеясь увидеть на его лице такое же потрясение.       Но вместо этого натыкается на уставший взгляд, который уже всё знает.       — Фара спросила меня, знаю ли я, кто такой Призрак. Я не знал. До сих пор не знаю, — Соуп сглатывает. — Но мне кажется, что вы знаете, сэр.       Интонация Соупа меняется, сердце снова бьётся ровнее, и он чувствует, будто медленно возвращается на путь, по которому может идти. ОТГ 141 создана, чтобы сразиться с Пастырем. Именно это Прайс сказал МакТавишу в самом начале их совместной службы.       Прайс не двигается, пристально следит за лицом Соупа.       — Даже если бы я знал, — произносит капитан наконец, — не думаю, что ты готов услышать ответ, сержант.       — Почему?       — Потому что, если Могильщик действительно следил за тобой, значит, под угрозой весь 141-й. Все на этой базе в опасности из-за твоей связи с Призраком, — Прайс опускает взгляд на бок Соупа, туда, где была рана. — А это значит, что, возможно, нам придётся изменить наши планы. Грейвз обманул нас всех с помощью своих, заставив поверить, что его Тени — люди. Ты ведь видел, что может прятаться в тенях рядом с нами, МакТавиш? — Соуп кивает. — Тогда ты понимаешь. Он всегда наблюдает. Он всё знает.       Прайс встаёт. В ту же секунду становится ясно — встреча окончена. Соуп чувствует, что ещё глубже вжимается в кресло, на котором сидит.       — Что мне нужно делать, сэр? — спрашивает Соуп почти шёпотом, когда Прайс обходит стол и приближается к нему.       Капитан кладёт ладонь МакТавишу на предплечье, сжимает крепко и поднимает его с кресла, глядя прямо в глаза. Их лица так близко, что Соуп чувствует запах лосьона после бритья и мускусный, тёплый запах пота.       — Тебе нужно вернуться в казарму и хорошенько выспаться, сержант, — говорит Прайс.       Капитан отпускает руку Соупа, разворачивается и быстро подходит к двери. Ручка со скрипом поворачивается и Прайс выходит, оставляя Соупа одного.       Джон вспоминает все случаи, когда чувствовал Призрака в своей жизни. Всё, что произошло за последние недели, пронеслось вихрем. Соупу хочется схватить себя за голову и заорать.       Джон заставляет себя дойти до казармы. Когда открывает дверь, замечает, что температура вокруг будто стала ниже, едва ощутимо, но достаточно, чтобы обернуться. Соуп почти уверен, что видел, как тени двинулись за его спиной.       Может быть, присутствие Призрака рядом с ним было к лучшему.       Джон всё больше убеждается в том, что его худшим решением, что он когда-либо принимал, было условие пари, заставившее Призрака оставить его в покое.       

***

      Запах пепла и гари повсюду.       Чёрные частицы кружат в небе и в воздухе, а всё вокруг него охвачено пламенем. Пламя превратило в пепел каждый клочок мира вокруг.       У него рваная рана в груди, и он чувствует, как кровь клокочет в горле, хлещет изо рта чёрной, густой массой. В лёгких нет воздуха — их что-то пробило насквозь.       Он слышит крик.       Перед ним стоит существо исполинское, выше гор, с выпученными глазами и растянутой в безгубой ухмылке пастью. У его ног чудовище, похожее на кабана, возвышающееся над ним, как монолит. Раздается смех, сотрясающий землю и всё вокруг.       Он чувствует, как тело снова сдаётся, но раны не совпадают с теми, от которых, как он знает, он страдал. Запах разложения вокруг вызывает спазм в животе, и из его рта вырывается чёрная, вязкая, отвратительная жижа. Он судорожно хватает воздух ртом, вдыхая через нос, чувствуя, как холод сковывает тело.       — Нам будет не хватать тебя, друг, — говорит существо.       Нет, это Пастырь.       В последний миг он видит, как в воздух поднимается оружие — булава, прежде чем свет окончательно гаснет.       

***

      Соуп просыпается рывком, вцепившись в грудь и бок, тяжело дыша. В носу запах гари, во рту вкус той жуткой жижи. Он скидывает одеяло, пытается успокоиться. Что бы это ни было — это просто кошмар. Всего лишь кошмар.       Пастырь. Он видел Пастыря, и это было слишком реально.       Джон резко выдыхает, чувствуя, как подступает тошнота, и тут же бросается в ванную. Он уже достаточно восстановился, чтобы дойти туда без усилий. Когда его рвёт, он чувствует, как всё внутри переворачивается от усилия.       Но МакТавиш всё ещё чувствует запах гари. Будто где-то что-то горит. Будто что-то не так. Но огня нет. Нет и дыма. Он оглядывается. Если бы был пожар, должна была сработать сигнализация.       Джон тяжело дышит, обхватив одной рукой фарфоровый край унитаза, пытается понять — опустошил ли он желудок полностью. Когда новые рвотные спазмы так и не следуют, Соуп, шатаясь, поднимается на ноги.       Его отражение в зеркале смотрит усталым взглядом. Джон вздыхает. Это был всего лишь кошмар. Даже если он казался слишком реальным.       Соуп сжимает грудь в том месте, где от выстрела и операции остался грубый рубец шрама. Он задирает рубашку и смотрит на повязку на боку. Рана здесь с каждым днём становится всё меньше, по мере того как кожа и мышцы медленно восстанавливаются. Шаг за шагом.       Джон откашливается, включает холодную воду дрожащими пальцами и умывается. Прохлада приятно обжигает кожу, возвращая ощущение тела, возвращая в реальность.       Воспоминание всё ещё преследует: что-то горит, кто-то кричит. Пастырь с оружием в руках, а рядом, должно быть, Могильщик, хотя и казался каким-то не таким. Будто чего-то в нём не хватало. Чего-то, что сделало его тем чудовищем, которым он был сейчас.       Соуп глубоко вдыхает, наполняет ладони водой и делает несколько глотков, надеясь, что вода останется внутри. Он повторяет это ещё дважды, пока не убеждается, что выпил достаточно, чтобы попытаться вернуться в постель.       Разворачиваясь, Джон снова ловит взгляд своего отражения в зеркале. Качает головой, скидывая остатки сна, берёт полотенце и вытирает лицо, проходясь по волосам.       Он весь мокрый. Пропитан потом. Придётся идти в душ.       Соуп не утруждает себя тем, чтобы вернуться в комнату. Просто стягивает одежду прямо здесь и заходит под душ. Упирается ладонями в белую кафельную стену и включает горячую воду.       Он делает её горячее. Ещё горячее. До самого предела, который может выдержать его тело.       Поток хлещет, обжигая, вымывая остатки липкой грязи — не той, что на коже, а той, что впиталась внутрь. Будто только жар способен смыть с него то, что он увидел. То, что он чувствовал.       Пока он стоит под душем, смывая с себя кошмар, с закрытыми глазами, снова и снова возвращаясь к видению, он не замечает, как из его уха медленно вытекает чёрная слизь. Густая, маслянистая, будто живая.       Вода разбавляет её, уносит вниз, в слив. След исчезает.       Когда Соуп, наконец, открывает глаза, чтобы убавить воду до ледяной, в душе уже всё чисто. Никаких следов. Никаких намёков. Как будто ничего и не было.       Он выходит, вытирается, надевает свежие боксёры и не утруждает себя футболкой — прохлада ночи обволакивает тело, как спасение.       

***

      Он снова в том же месте. Голова кажется тяжелой, словно на шею давит что-то массивное. Джон вспоминает теорию с минотавром. Ему хочется поднять руки, чтобы проверить, не выросли ли у него вдруг рога, но это сон. Сон, который не позволяет контролировать собственное тело.       Слева на земле лежат три тела, из них медленно утекает золотой свет. Джон смотрит вниз — всё его тело покрыто бурой шерстью, слипшейся из-за вытекающей из ран крови и чёрной слизи. Джон смотрит на происходящее словно сверху, он точно знает, что это его тело. Как и размозжённая чем-то тяжелым голова. Тут же в памяти всплывает булава из другого кошмара.       Запах гари и горящей плоти невыносим, он заглушает всё остальное. Джон чувствует, как он исходит от него самого.       — Он не придёт, — говорит голос, одновременно далекий и слишком близкий.       Тело движется само по себе. Джон вдруг понимает, что это не сон, а воспоминание. Чужое воспоминание.       — Ты не сможешь победить нас всех. Ты произошёл от Него, как и я.       Джон удивляется, когда внезапно бросается вперёд в пустоту, а потом снова видит Пастыря. Он выглядит более хрупким, кажется намного меньше и как-то неувереннее.       — Ты Его Зверь. Ты Ему нужен, — говорит Пастырь. — Тебя постигнет та же участь, что и их, — продолжает Пастырь, кивая в сторону тел.       Острые клыки вонзаются в тело сбоку. Он кричит.       

***

      Соуп просыпается с криком, срывающимся в хрип. Рана на боку снова горит. Кажется, будто её прожигают изнутри и снаружи одновременно. Он дрожит всем телом, глотку дерёт. В лёгких не хватает воздуха, чтобы продолжать кричать.       В дверь кто-то колотит, но у Джона нет сил, чтобы сказать им, чтобы его оставили в покое.       Дверь выбивают с ноги. Перед глазами всё расплывается. Соуп видит, как в комнату вбегают две фигуры.       Джон чувствует, как кровь течёт из раны на боку. Он скулит, задыхаясь от боли, а затем волна жара захлёстывает тело подобно приливу. Он теряет сознание — его разум больше не в силах бороться с тем, что причиняет такую невыносимую боль.       

***

      — МакТавиш? Соуп?       Голос знаком, но Джон не может сразу вспомнить.       Соуп хмурится, медленно открывает глаза. Слабый свет из угла комнаты не ослепляет. Маленькое проявление заботы.        Всё тело словно кричит сквозь толщу воды. Боль должна быть гораздо сильнее, чем он сейчас чувствует.       Джон ощущает, как что-то тянет его за руку. Замечает ладонь, обхватывающую предплечье. Это она? Она забирает его боль?       — Соуп, ты должен рассказать мне, что произошло.       Джон моргает и поворачивает голову в сторону Фары. Он почти не различает её черт, но ауру видит ясно, будто она единственный источник света в этой комнате. Взгляд Соупа цепляется за фигуру рядом. Как только МакТавиш понимает, кто это, он пытается резко встать. Джон понимает, что лежал всё это время на полу своей комнаты.       Глаза Кёнига светятся во тьме. Две голубые жемчужины, ведущие Соупа обратно к границе сознания. МакТавиш сжимает запястье Фары второй рукой. Женщина вздрагивает от резкого движения.       — Соуп, что ты видел?       Джон не знает, как должен это объяснить?       — Рана снова открылась, — доносится голос Кёнига. Он звучит далеко, будто тот стоит за стеной, хотя он здесь, рядом. Соуп моргает, стараясь сфокусироваться на маске Кёнига, но видит только яркие глаза в прорезях. — Он умрёт. Или, что ещё хуже, его заберут. Он отмечен.       — Мы не можем позволить им забрать его, — шипит Фара сквозь зубы, сбрасывает руку Джона со своего запястья и тут же усиливает хватку на предплечье. — Что ты видел? — голос Фары переполнен тревогой.       Тело Джона бьётся в конвульсиях.       — Найди что-нибудь, что бы он мог сжать зубами, — приказывает Фара. Рядом что-то шуршит. Внезапно рот Соупа наполняется вкусом кожи. — Кусай!       МакТавиш не колеблется ни секунды. Стоит ему вцепиться зубами в то, что ему дали, как Фара отпускает его предплечье и боль возвращается. Она ещё сильнее и яростнее. Джон издаёт жалобный звук, не в силах сдержаться, не в силах понять, что с ним происходит.       Он смотрит на Фару сквозь полуопущенные веки. Её аура дрожит. Она поднимает голову, будто что-то слышит. Глаза Кёнига исчезают из поля зрения Соупа.       Он пытается что-то сказать, но Фара накрывает его рот ладонью поверх кожаного предмета, зажатого между зубов.       — Тише, — шепчет Фара.       Соуп закрывает глаза, пытается сосредоточиться и прислушаться. Что-то ползёт рядом, скользит и придвигается достаточно близко, чтобы Джон мог дотянуться и коснуться этого, если бы осмелился.       — Они здесь.       Джон стонет сквозь кожу и ладонь. Фара убирает руку и тут же исчезает из поля зрения. Соуп остаётся один. Совершенно один, покинутый и оцепеневший от страха.       Звуки вокруг становятся всё громче, всё ближе. Джон зажмуривается, боясь открыть глаза. Он боится, что увидит то, что приближается, и не сможет сдержать настоящий, всепоглощающий ужас.       МакТавиш мечтает, чтобы рядом оказался кто-то, кто понимает, что происходит. Кто-то, кто поможет пройти через это. Он хочет, чтобы Призрак пришёл и помог ему.       Джон не знает, почему, он просто уверен, что Призрак бы знал, что делать. Что Призрак знает, что происходит с Джоном. Он должен знать.       Он обязан знать.       Джон чувствует, как по телу скользят ледяные пальцы, кто-то хватает его, впивается в тело. Джон мотает головой, выплёвывает кожаный кляп изо рта. Он хочет закричать, но что-то проникает ему в глотку, перекрывает дыхание и не даёт издать ни звука.       Через мгновение Соуп ощущает, как множество рук покрывают всё его тело. Цепляются, впиваются, царапают кожу. То, что влезло в его рот, вытягивается обратно, и горло открывается вновь. Он судорожно глотает воздух.       И в этот момент земля разверзается под ним.       Джон кричит.