Exit wound

      Призрак сдержал своё обещание. Он держался на расстоянии от Соупа.       Через какое-то время рана на боку снова начала кровоточить чёрным. Словно той мимолётной связи, что он разделил с Джоном МакТавишем, вовсе не существовало.       Пастырь и Могильщик всё ещё наблюдали за ним с помощью теневых аберраций. Однако их внимание перестало быть столь пристальным. Тени следовали за Призраком всегда. Он никогда не оставался по-настоящему один. Но теперь что-то изменилось.       Прошло уже несколько недель с тех пор, как была заключена сделка.       Призрак снова и снова прокручивал в голове суть пари. Он остался в Грузии, пытаясь найти хоть какие-то зацепки о том, почему Сфинксы вообще появились здесь и почему один из них ушёл вместе с Могильщиком и Пастырем. И что, чёрт возьми, вернуло Соупа из мёртвых.       МакТавиш умер. В этом не было никаких сомнений. Когда душа готова к жатве, ближайший Жнец немедленно чувствует её зов. Такова природа Жнецов. Так было всегда: ближайший Жнец забирает душу и преподносит её Смерти, если та не может явиться сама.       В объятиях Жнеца душа не осознаёт, что с ней произошло, до тех пор, пока не приходит Смерть. Призрак всегда лично встречал каждую душу. Приветствовал на пути в следующую жизнь. Он принимал прекрасные, сияющие, полные светом золотые души из рук своих Жнецов и благодарил их за проделанную работу.       Пастырь был другим. Вместо того чтобы являться к Жнецам за душами, он позволил им приходить к нему или Могильщику. Всё зависело от того, кто окажется ближе. Этот путь для душ был тяжёл. Жнецов не хватало, чтобы всё происходило, как должно. Души, страдающие из-за равнодушия Пастыря, ранили Призрака больше всего. Хотя это не совсем так. Больше всего Призрака терзало то, что Пастырь делал с душами умерших. Вместо того чтобы давать утешение и направлять дальше, он поглощал их. Высасывал их энергию, наполнял себя силой. Пастырь обрекал души на муки.       Могильщик поступал почти так же. Пожирал души, разрывал их на части, расщеплял до атомов, чтобы наполнить своё тело энергией.       Пастырь и Могильщик перекачивали энергию душ в собственные тела. Им это было необходимо. Они искажения, аномалии, которые никогда не должны были занять свои места. Их тела не предназначены для той силы, которую они удерживали. Пастырь был всего лишь Жнецом, который вырвал у Призрака его небесные силы и впитал их в себя. Каждая клетка в теле Пастыря была создана, чтобы собирать души и нести их истинной Смерти, но не становиться Смертью самому.       В этом было преимущество Призрака. По крайней мере, он на это надеялся. Если Пастырь и Могильщик не поглощали души в течение достаточно долгого времени, они начинали разрушаться. Правда Призрак не представлял, как этого добиться в одиночку. Даже если получится, со Зверем Пастыря будет справиться очень сложно. Могильщик впитал слишком много силы. Призрак же, из-за незаживающей раны, терял свою.       Вот почему Призрак остался в горах Грузии.       Он выжидает, наблюдает, анализирует, пытается понять, что вернуло душу Соупа и заставило его глаза вновь открыться. Ничего подобного Призраку не было ведомо.       Пальцы Призрака замирают над тем местом, где тело Джона истекло кровью, угасая. Он касается земли, гладит тёмные из-за впитавшейся крови пятна.       Словно какая-то энергия могла ещё остаться. Надеется хоть на какой-то след того, что вырвалось из недр земли и вернуло МакТавиша.       Взгляд Призрака скользит по бесплодному ландшафту вокруг. Высоко над головой сияет луна. Что-то должно было притянуть сюда Сфинксов. Призрак снова смотрит на разлом в земле и хмурится. Возможно, логово Фары оставило какие-то следы. Возможно, там есть нечто, что даст ему хоть малейшую зацепку.       Когда Призрак поднимается, песок и пыль осыпаются с его руки и он чувствует это.       Что-то будто тянет рану на боку. Тянет всё сильнее и сильнее.       Призрак почти мгновенно поднимается на ноги, но теряет равновесие, чувствуя резкую боль.       — Нет, — выдыхает Призрак, чувствуя, как тело готово разорваться надвое в поиске своей утраченной половины, в поиске того, с кем было связано.       Он падает на колени, обе руки тут же прижимаются к ране, пытаясь её закрыть. Ладони тут же окрашиваются чёрным. Призрак рычит, чувствуя, как меняются его зубы, как изменяется форма черепа.       Становится всё труднее удерживать человеческое тело. Его небесная сущность нестабильна, точно балансирует на грани. Словно сила Сфинкса расплела что-то в нём. Но даже так Призрак не должен был испытывать трудностей с сохранением человеческого облика.       Что-то не так.       Призрак поднимает взгляд к ночному небу, яркому и безмятежному, и обнажает зубы, когда что-то рывком снова тянет его тело. Он чувствует это всем сердцем.       Глаза вспыхивают ярким светом, расплавленным золотом. Нечто невидимое проникает в рану откуда-то ещё. Призрак вскрикивает, когда тело охватывает фантомное ощущение чужих рук. Внезапно тени вокруг оживают и бросаются на него со всех сторон.       — Прочь, — рычит Призрак. Голос становится низким, вибрирующим, идущим из самой груди. Он скалится на тени, извивающиеся вокруг него. Он рычит и с усилием поднимается на ноги. — Возвращайтесь к своим хозяевам, — цедит Призрак, отмахиваясь от теневых аберраций.       Сделка с Соупом не сработала.       Связь не оборвалась. Условия сделки аннулированы. Обет, связывавший Призрака и заставлявший держаться подальше — недействителен. Он чувствует это всем телом.       — Нет, — произносит Призрак, теперь уже напрягая каждую клетку тела, каждую каплю силы, чтобы собрать обратно свою человеческую оболочку.       Он должен спуститься в коридоры логова Сфинкса и выяснить, что произошло.       Сфинксы всегда знали больше, чем показывали. Фара не исключение.       Призрак заставляет себя идти вперёд. Насильно рассеивая тьму, покрывающую его тело, вытягивает энергию из животных и растений вокруг себя.       Ему придётся предпринять то, чего он не делал десятилетиями. Ему нужно узнать, что случилось с Соупом. Для этого ему придётся обратиться к людям, что жили рядом с логовом Сфинкса. Возможно, они знают, что населяло эти земли раньше. Может, они помнят какие-то легенды.       Тьма медленно отступает, очищая руки, грудь и плечи. Призрак замирает под лунным светом. Небесный свет вокруг него меркнет, а тело снова становится человеческим. Призрак не ступал среди людей, которых любил всей душой, уже больше века. Но, похоже, пришло время это изменить.       

***

      Прошли недели.       Недели поисков. Попыток выяснить, что же произошло.       Все следы вели обратно к базе ОТГ 141.       Но сейчас всё иначе. Потому что Соуп пропал. Исчез две недели назад.       Призрак почувствовал это, ещё когда был на юге Европы, когда занимался поисками улик. Обычно Сфинксы работали в связке с Минотавром, но тех, кого знал Призрак, уже не осталось. Если бы он нашёл того самого Минотавра, с которым была связана Фара, он смог бы задать ему несколько очень важных вопросов.       После нескольких недель безуспешных поисков Призрак почувствовал это. Его человеческий облик дал сбой прямо посреди площади в южно-французском городке, и ему пришлось срочно искать тень, в которой можно было исчезнуть. В разгар лета на людной площади это было крайне сложно.       Призрак знал. Где-то глубоко внутри знал и слышал зов. Откуда-то издалека. Он чувствовал это, а вновь начавшая сочиться тьмой рана была подтверждением. Когда Призрак прижал свои человеческие пальцы к рубашке, которую нашёл, чтобы слиться с людским миром, она тут же пропиталась чернотой. Гнилостный запах и вкус были ему знакомы. Он понял всё по Теням, которые насмешливо скалились ему из-под торговых прилавков, из отбрасываемых зданиями обычных теней.       Соуп был в опасности.       Эта мысль пронзила разум Призрака. Обещание, которое он дал МакТавишу, больше не имело значения.       Призраку понадобилось две недели, чтобы добраться обратно в Англию. Если бы он всё ещё был Смертью, то пересёк бы земной шар за одно мгновение. Но теперь он Жнец, так что процесс стал куда более утомительным.       За двадцать лет с тех пор, как Призрак был изгнан с чердака дома МакТавишей, он не собирал столько душ, сколько за последние две недели. И всё ради того, чтобы приблизиться к оперативной базе ОТГ 141. Когда он оказался достаточно близко, души уже не нужны были. Концентрация теней, перевёртышей и сохранивших магию существ на базе была достаточно сильна, чтобы служить маяком.       Призраку было интересно, знает ли Прайс, сколько необычных существ служат под его началом? Если бы у Призрака было время, он бы разобрался в сути каждого.       Но сейчас всё его внимание приковали к себе две сущности.       Призрак искал Минотавра в Грузии и Средиземноморье, но, оказавшись на базе, понял то, что должен был осознать ещё давно. Он должен был догадаться ещё тогда, когда Соуп вынес Алекса Келлера на своих плечах из логова Фары. Когда увидел, как она — Сфинкс — встала на защиту американского солдата.       Если Фара и знает, что Призрак снова на базе, она не выказывает никаких признаков беспокойства по этому поводу. В конце концов, Смерть и Сфинксы когда-то работали вместе.       — Всё ещё никаких следов? — спрашивает Келлер, перенося вес с ноги на ногу. Последний раз, когда он видел американца, тот истекал кровью, лишившись ноги. Теперь у него протез.       Разум современных людей поражает Призрака. То, что в прежние века было бы приговором, теперь стало всего лишь временной преградой. Келлер выглядит усталым. Его песочного цвета волосы стали длиннее, лицо осунулось. Он похудел.       Фара же, напротив, выглядит так же ослепительно, как и в тот день, когда Призрак увидел её впервые. Он помнит, как создавал её, будучи Смертью. Она тоже должна помнить.       Они держатся за руки.       Фара качает головой на вопрос Алекса и поднимает на него взгляд.       — В тенях невозможно что-либо найти. Я пыталась. Кёниг тоже пытался, —говорит Фара. Выражение её лица смягчается, когда она отводит прядь волос со лба Алекса.       — Что насчёт Хоранги?       — Это слишком опасно, — хмурится Фара. — Он может призвать нечто куда хуже Теней.       Призрак, растворяясь в тени, которую отбрасывает одно из деревьев на базе, приближается ещё ближе. Вся 141-ая на взводе с момента исчезновения Соупа.       Сам Призрак не знает точно, как всё произошло. Только Фара и Кёниг были в комнате в тот момент. Их разбудила внезапно возросшая концентрация аберраций.       — Но ведь это может быть и кто-то способный помочь? — спрашивает Келлер. Взгляд Фары едва заметно скользит за плечо американца в сторону тени, где затаился Призрак.       Фара тяжело вздыхает, прежде чем зашагать по дорожке:       — Не думаешь же ты, что Прайс не сделал всё, что только мог? — спрашивает она.       Алекс качает головой, подстраивая шаг. Он всё ещё не привык к протезу — это видно по тому, как раскачивается его тело, как он осторожно переносит вес с ноги на ногу.       — Он должен знать способ. Тебе не кажется...       — Он сделал всё, что мог, Алекс, — перебивает Фара. — У Прайса слишком много дел, и тебе нужно довериться ему. Довериться тому, как он действует.       Её слова звучат убедительно, и Алекс только кивает, не возражая.       Сведения, которые Призраку удалось собрать — обрывки разговоров, случайные фразы, говорили о том, что Соуп начал меняться.       Это было ожидаемо. Сделки со Жнецами и прочими существами всегда несли за собой перемены. Плату. Призрак мог с уверенностью сказать, кто на базе заключал подобные сделки.       До того, как он пал, до того, как Пастырь предал его, в мире была магия. Минотавры, гарпии, банши, оборотни и все прочие создания тьмы и света — те, кто теперь, казалось, остались лишь на страницах старых книг.       Но некоторые всё ещё существовали. Такие как Юрий. Его обратил оборотень, переживший великую магическую чистку, устроенную Пастырем в годы двух мировых войн с целью стереть из мира все следы магии, происходившей от самого Призрака.       Однако Пастырю не удалось уничтожить всё. Некоторые из этих магических существ всё ещё были живы, хоть и в поблёкших, выцветших, израненных формах.       Многие из них даже не знали, что несут в себе зерно магии.       В ОТГ 141 была самая высокая концентрация магических существ, которую Призрак когда-либо видел. Почти каждый носил в себе частицу чего-то. Собирал ли их Прайс намеренно? Знал ли он, кого подбирает в свою команду?       Алекс был одним из таких. Призрак почувствовал это с самой первой встречи. Он не мог сразу определить, какая именно суть заключена в Келлере, но, когда увидел, как Фара находит покой рядом с этим американцем — сомнений не осталось.       Если бы Призрак подошёл ближе. Достаточно близко, чтобы коснуться души Алекса, он смог бы узнать наверняка. Определить, кем именно мог бы стать Келлер, если бы Призрак всё ещё занимал своё место в небесном порядке, если бы позволил магии расцвести под его началом.       Но ему не нужны физические доказательства. Он видит всё в глазах Фары.       Она и Келлер связаны между собой тем, кем они являются — Сфинксом и Минотавром. Даже если сам Алекс пока об этом не знает.       Когда Пастырь и Могильщик вырвали силы Смерти — разорвав Призрака и всё, что он значил для мира, — они уничтожили корни магии.       С тех пор, как Пастырь предал Смерть, не рождалось ни одной новой гарпии, банши, оборотня, суккуба… Пастырь позаботился об этом, пока Призрак столетие бродил по миру, капля за каплей восстанавливая свою форму.       Но сделки со Жнецами были: порой душа встречала Жнеца на распутье — и что-то менялось. Что-то происходило. Потому что Пастырь не изменил условий сделок со Жнецами. Призрак понял это на собственном опыте, после своей сделки с Соупом. Пастырь, должно быть, был слишком ленив или, что ещё хуже, не обращал внимания на это.       — Что же нам теперь делать? — спрашивает Алекс.       Фара качает головой и поднимает взгляд к солнцу, прячущемуся за облаками, будто там скрыты все ответы.       — Надеяться, что Тьма не придёт за всеми нами.       

***

      — Сны становятся хуже, да? — произносит Ласвэлл, сидя в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, глядя на Прайса.       Капитан выглядит измотанным. Его лицо напряжено, черты заострились, а кожа приобрела болезненно-серый оттенок. От сигары, зажатой в его пальцах, по комнате тянется густой дым. Окна закрыты, жалюзи опущены, дверь в кабинет заперта.       Ему нужно уединение.       Кейт Ласвэлл — единственная, кто находится с ним в комнате.       Почти.       Спрятавшись в тенях под потолком, Призрак проник в кабинет, когда дверь открылась. Запах боли, исходящий от Прайса, Призрак ощутил ещё с другого конца базы. Что-то тревожит капитана. Но это не мысли о тяжёлых буднях, это не проблемы, которые нужно решить, это не пропажа Соупа. Внутри Прайса что-то есть.       Что-то древнее.       — Оно прорывается, и я не знаю, сколько ещё смогу сдерживать это, — отвечает Прайс, голос тише обычного. Он откинулся на спинку привычного кожаного кресла.       Капитан выглядит ужасно.       — Тогда почему не сдаться прямо сейчас? — спрашивает Ласвэлл. В почти полной темноте комнаты Призрак без труда ловит её взгляд. Её глаза сверкают, как у лисы в сумерках. В ней тоже есть что-то особенное. Но Призрак недостаточно хорошо с ней знаком, чтобы понять, что именно.       Прайс усмехается, и это вызывает приступ кашля.       — Мы так близки к разгадке, Кейт. Я должен сделать это сам.       — Потому что хочешь что-то доказать самому себе? Или кому-то...       — Потому что Соупа утащили прямо с базы, у нас из-под носа. У всех нас. Здесь почти тридцать человек, и у каждого есть хоть какие-то способности, чтобы сражаться с Тьмой, но никто ничего не смог сделать. Ты помнишь его крик? Он разбудил всех, даже тех, кто спал на другом конце базы. Чёрт, даже Чуи, который был в поле и смотрел на звёзды, услышал его.       — Я помню, Джон. Я тоже тогда была здесь.       Прайс невесело усмехается, выдыхая дым, откидывая голову назад.       — Я должен разобраться в этом сам. Без его помощи.       Призрак улыбается. Получается, Прайс почти всё понял. Почти догадался.       — Тогда расскажи о своём последнем кошмаре.       Прайс устало смотрит на Кейт. Ласвэлл не отводит взгляда, вцепившись глазами в его лицо, словно пытается выжать из него правду.       — Это не кошмары, — поправляет капитан, и Призрак осторожно выползает из своего укрытия. — Это воспоминания.       — Но не твои, — добавляет Кейт, а Прайс только кивает.       — Мы уже обсуждали это, — говорит Прайс. На этот раз Кейт улыбается в ответ, будто вспоминая что-то забавное, что случалось между ними раньше. — Мне снилась Смерть. До Пастыря, — произносит Прайс, затягиваясь сигарой и снова выдыхая дым. — Смерть, которая когда-то была доброй, — добавляет капитан. — Воспоминания стираются, как обычные сны, я не помню всех деталей, но сейчас я помню Смерть.       — Расскажи мне о Смерти до Пастыря, — Ласвэлл легко усмехается.       Призрак чувствует, как по рукам пробегает дрожь. Осознаёт, что испытывает очень человеческую реакцию на происходящее. У него мурашки. Кто-то помнит его. Помнит его как Смерть. Помнит, что было больше 120 лет назад.       — О, мне не нужно рассказывать тебе о Смерти. Ты помнишь, я уверен. Помнишь, как всё было тогда, — улыбается Прайс, а Кейт снова хмыкает, отводя взгляд и сцепляя руки в замок.       Призрак смотрит на Ласвэлл сверху вниз, пытается понять, кто она на самом деле. Ласвэлл выглядит, как человек, но он ещё не разобрался в её душе. Однако Призрак чувствует, что в ней есть что-то знакомое.       Ласвэлл тянется за стаканом с виски, стоящем на столе перед ней. Подносит его к губам, делает глоток.       — Джон, всё меняется. То, что нашли Алехандро и Руди, это…       — Я знаю, Кейт. Могильщик и Пастырь, видимо, тоже знают, иначе бы не забрали Соупа. Знаешь, он пришёл ко мне накануне. Хотел поговорить о своих кошмарах и о своей трансформации. Я никогда не видел ничего подобного, Кейт. Сделка Хоранги была похожа на ту, что заключил Соуп — пари со Жнецом. Он получил куда больше, чем рассчитывал, это точно… Даже Кёниг тогда был не в себе. Чёрт, даже Фара, — говорит Прайс, проводя ладонями по лицу, стараясь не выронить сигару, зажатую между указательным и средним пальцами.       — Тени приходили сюда. Дважды. Один раз с Могильщиком под видом обычного человека Грейвза, — Прайс буквально выплёвывает имя. — Не могу поверить, что они нас так обвели… что обвели тебя, — тяжело выдыхает капитан.       Прайс не обвиняет Ласвэлл напрямую. Призрак видит это, но женщина всё равно напрягается. Что-то явно пошло не так, раз она так ошиблась в данных. Даже Призрак тогда оказался обманут.       Меняющие облик были одними из самых могущественных созданий, которых Призрак когда-либо создавал. Неудивительно, что Могильщик мог использовать их силу в своих интересах. Кто может поручиться, что члены 141-й действительно те, за кого себя выдают?       — Они обманули Кёнига? — спрашивает Ласвэлл.       Прайс вытирает губы тыльной стороной ладони и тянется за своим стаканом. В нём вода.       Капитан тяжело выдыхает:       — Кёниг — чёртова загадка, Кейт. Его связывают правила, которые Провидцы не могут нарушить. Если он знал, он не мог сказать. Он говорил, что Джон спрашивал его о том, кем он может быть. Я уверен, Кёниг знает, но тоже не может об этом говорить, — Прайс делает паузу, отпивая немного воды. — Все думают, что Провидцы могут просто ходить и рассказывать всем, что видят, без последствий и ограничений. Но это не так. Именно это и делает их такими ценными. Они знают, но могут говорить только когда, — Прайс неопределённо машет рукой, — когда что-то позволяет им это сделать. Считай, когда звёзды сходятся, — капитан ставит стакан и тушит окурок в пепельнице. — Поздно, Кейт. Пора спать. Посмотрим, что принесёт утро.       — Если кошмары вернутся, Прайс, ты должен сказать мне. Ты больше не сможешь сдерживать эти воспоминания, и, когда плотина прорвётся, ты будешь уязвим. Ты не сможешь руководить 141-м, пока твой разум не…       — Я знаю, что поставлено на кон, Кейт. Не читай мне нотаций. Ты думаешь, я недостаточно рисковал? — перебивает Прайс.       — Я знаю, что ты поставил на кон всё. Построил всё это ради битвы, которая грядёт. Но не забывай, что эти люди, — Ласвэлл обводит рукой комнату, указывая на дверь его офиса, — тоже часть этой борьбы. Они имеют право знать.       

***

      — Ты уверена?       Призрак наблюдает, как Алехандро и Родольфо переминаются с ноги на ногу. Родольфо скрестил руки на груди и, казалось, задумался, уставившись в пол и упорно избегая взгляда Валерии.       — Уверена, — отвечает женщина.       Они говорят на родном испанском, но язык не скрывает от Призрака ни единого секрета. Ему известны все языки, которые когда-либо существовали, даже те, что человечеством давно позабыты.       — Прайс работает со Жнецом? — спрашивает Алехандро, бросая взгляд сначала на Родольфо, а затем обратно на Валерию.       Призрак чувствует, как ему становится не по себе под покровом теней. Он следил за троицей большую часть дня, пока они обсуждали всё, что произошло за последние месяцы.       Алехандро выглядел наиболее потрясённым внезапным исчезновением Соупа и неоднократно спрашивал, какой у них план по его возвращению. Валерия же, напротив, казалась спокойной. Как будто знала нечто такое, чего не знали остальные, и это тревожило Призрака. При таком количестве существ на базе, владеющих знаниями, которыми они не могут поделиться, было настоящим чудом, что до сих пор никто не обнаружил его, ну, или не выдал.       Но, похоже, это чудо закончилось.       — С несколькими, — говорит Валерия, и Призрак хмурится.       «Несколько Жнецов?» — он меняет позицию, отступая как можно глубже в тень, оставаясь вне поля зрения и наблюдая за тем, как свет ложится на их лица.       — Да, как минимум двое. Он рассказал о них немногим, но они приходят и уходят. Прайс ознакомил их с информацией, которую вы помогли найти КорТак. И с тем, что вы раскопали, — продолжает Валерия, её взгляд мечется из стороны в сторону, словно она боится, что их могут подслушать.       Родольфо поднимает взгляд на Алехандро.       — Ты правда думаешь, он стал бы говорить со Жнецами? — спрашивает Руди, и Алехандро кривится, качает головой. Он сам не может определиться, как к этому относиться.       — Не знаю, Руди. Прайс с самого начала был во главе всей этой операции. Я доверяю ему свою жизнь, — Валерия фыркает и отворачивается, выразительно отмахиваясь от слов Алехандро. — Если он и работает со Жнецами — это может быть нам на руку. В конце концов, как ты думаешь, что он скажет, если узнает, что мы работаем с Эль Син Номбре?       Призрак видит, как взгляд Родольфо обращается к Валерии. Вокруг неё что-то мелькает. Призрак знает, что она тоже кто-то, а не просто человек. Но понять, кто или что именно, не может.       — Откуда ты знаешь? — прямо спрашивает Руди.       Валерия пожимает плечами.       — На базе двое новеньких, ты видел их на брифингах. Они держатся особняком и, — женщина поднимает пальцы, и между большим и указательным вспыхивает зелёная искра, — они выглядят иначе, когда я на них смотрю.       — Жнецы? — уточняет Алехандро, и Валерия снова пожимает плечами, на этот раз с улыбкой.       Она подходит ближе, кладёт руку ему на грудь.       — Нервничаешь, полковник Варгас? Я думала, тебя ничто не может убить. Ты сам мне это говорил, помнишь? У нас с тобой была маленькая сделка, — шепчет Валерия, приближаясь почти вплотную к его уху. Алехандро резко отталкивает женщину прочь.       Руди делает шаг вперёд, подняв руки в примирительном жесте. Валерия тут же копирует его движение с насмешкой на лице.       — Не надо этого, Гарза, — говорит он, вроде бы угрожающе, но на женщину это не производит никакого впечатления.       Валерия мотает головой. Призрак приближается ещё на шаг, стараясь прочувствовать, кто она такая на самом деле. В ней тоже есть нечто знакомое. Но он забыл. За век, что Призрак провёл, пытаясь вернуть себе силу, имена и образы стёрлись. Те, кого он был обязан помнить, ускользали из памяти, и Призрак чувствовал растерянность.       Современный мир и новые обличья только осложняли ситуацию. Они научились сливаться с миром смертных с пугающей лёгкостью.       — Спроси у Прайса про братьев Уокеров. Посмотри, как он отреагирует. Ты ведь умеешь читать людей, да, Руди? — последнее слово Валерия произносит почти как оскорбление, с насмешкой, скрещивает руки на груди и склоняется ближе к темноте, где прячется Призрак.       — Если он действительно работает со Жнецами — это уже выходит далеко за рамки того, с чем, вы думали, имеете дело.       — Если он выступил против Пастыря, значит, ему где-то нужно было найти союзников, ты не думаешь? — осторожно предлагает Руди, но Алехандро поднимает руку, чтобы его остановить.       Алехандро откашливается, прежде чем заговорить:       — Жнецы существовали ещё до того, как пала Смерть. Помни это. Возможно, кто-то из них остался верен Смерти, даже несмотря на то, что Пастырь и его Зверь пытались уничтожить инакомыслящих, — он оглядывается, затем жестом подзывает Руди и Валерию ближе. — Когда мы нашли булаву Пастыря, на земле были кости. Ты взял некоторые из них на экспертизу. Они были не совсем человеческие. Расскажи Гарзе, что ты нашёл, — приказывает Алехандро.       Руди достаёт небольшой стеклянный контейнер.       Призрак приближается ещё ближе, но фигуры трёх людей загораживают ему обзор. Он плавно скользит вверх, к теням под потолком, и перебирается прямо над ними.       Призрак узнаёт содержимое контейнера с первого взгляда. Валерия тянется к нему, но Руди быстрее — отдёргивает руку, и она не успевает коснуться.       — То, что могло убить Жнецов и оставить физический след, должно быть по-настоящему могущественным. А если Жнецы могут умереть, значит, у них есть причины бояться Пастыря, — говорит Руди, и в груди Призрака что-то шевелится.       Может быть, не всё ещё потеряно. Может, он всё ещё может разобраться в этом. Может быть, у него всё ещё есть шанс вернуть своё место во вселенском порядке.       — Бояться нужно не Пастыря, — говорит Валерия, и голова Призрака резко поворачивается в её сторону. Она смотрит вверх. Смотрит прямо сквозь Призрака. На миг он замирает, уверенный, что Валерия его заметила, но её взгляд остаётся расфокусированным. — Бояться нужно Тьмы. Потому что она придёт за всеми. Слишком много печатей уже ослаблено.       — Следи за языком, Гарза. Это древние слова. Древние угрозы. Мы не знаем точно, — отзывается Руди, но Валерия только смеётся.       «Она права», — думает Призрак, но не может сказать этого вслух.       Бояться нужно не Пастыря. Бояться нужно Тьмы, что бродит по миру. Именно она манипулирует Пастырем и Могильщиком. Именно её Призрак боится по-настоящему. И именно поэтому он должен снова восстать как Смерть.       Потому что только истинный Целестиал может сдержать Тьму.       

***

      Прошли недели.       Недели скитаний по базе в попытках найти хоть какую-нибудь информацию.       Выцепить хоть крошечный обрывок, чтобы сложить воедино общую картину. Но, кажется, Призрак постоянно оказывается не в том месте и не в то время. Либо он приходит слишком рано, либо слишком поздно.       Прятаться от всех душ на базе — и от двух Жнецов, которые действительно находятся здесь — утомительно. Это истощает его. Призрак чувствует, как его оболочка с каждым днём всё больше сжимается, сокращается. Усилие, необходимое, чтобы оставаться в тени, перевешивает ту энергию, которую он должен был бы восстанавливать отдыхом, жатвой душ.       Но Джон «Соуп» МакТавиш пропал уже как четыре месяца, и на базе нет никого, кто знал бы, где он сейчас.       Только одно известно: его забрали Пастырь и его Зверь.       Куда — никто не знает. Зачем — тем более.       Даже те, кто видят Призрака, не могут понять, как это случилось. Кёниг и Фара, которые были свидетелями того, как земля будто бы разверзлась и поглотила Соупа, не могли объяснить, как именно теням это удалось. Казалось, это было за гранью понимания.       Даже для Призрака.       Борьба со Сфинксом истощила Призрака, рана, сочащаяся тьмой, вытягивала силы. Призраку следовало бы отдохнуть. Следовало бы покинуть эту базу. Уйти в горы, к океану, к равнинам. Залечь на дно. Восстановиться. Набраться сил, чтобы у него был шанс противостоять Пастырю и Могильщику.       Но что-то держит его здесь. Что-то, снова и снова сводящееся к Джону МакТавишу.       Был же смысл в том, что в ту далёкую ночь его потянуло к дому МакТавишей, что Призрак оказался привязан к душе того маленького мальчика.       А теперь Соуп в руках Пастыря. Спрятан и скрыт неизвестно где. Призрак боится даже представить, каким пыткам они его подвергают. Если Джон выжил, будучи уже однажды сражённым Могильщиком, что мешает им повторить это снова? И снова. И снова.       Призрак помнит угрозу, которую Могильщик прошипел тогда в шотландских пустошах. Теперь он думает только об одном — каким сломленным будет Соуп, когда его найдут.       Если найдут.       То, что вернуло Джона в этот мир, было иным. Кем-то или чем-то иным. И если Призрак этого боится — то Пастырь и его Зверь, должно быть, в ужасе. Если Соупа нельзя убить, несмотря на все усилия и попытки, значит, его невозможно уничтожить. Его можно только расщепить на атомы, превратить в ничто, в тень воспоминания, в стёртое бытие.       С каждым днём надежда найти шотландца живым тает всё больше.       Призрак отчаялся.       

***

      Призрак отправился за душой.       В деревушке неподалёку от базы скончался пожилой мужчина, и, похоже, ни один другой Жнец не услышал зова. Путь, чтобы забрать душу, вымотал Призрака. Он чувствует себя ничтожнее, чем когда-либо. Он не в силах скрыться ни от кого и ни от чего. Он словно превратился лишь в тень самого себя. Рана на боку сочится черным непрерывно, а на земле, впитывающей всё, прорастают цветы. Цветы, рождённые из боли Призрака.       Душа спокойна. Ждёт его.       Когда Призрак входит в комнату, душа 86-летнего мужчины по имени Марк откликается на его присутствие. Она ждала Жнеца уже несколько дней. Призрак втайне проклинал тех двух Жнецов, что приходили и уходили с базы, так и не взяв на себя этот долг.       Призраку понадобились дни, чтобы выяснить, была ли права Гарза. Чтобы понять, действительно ли на базе были другие Жнецы.       Они приходили редко, а он всегда оказывался на другом конце базы, когда это случалось.       Но теперь, смотря на сияющую каплю света, что парит в воздухе и ждёт его руки, Призрак не может не улыбнуться.       Даже в самый мрачный момент души всё равно сияют. Точно так же, как этот мир, который призвал его и в который он влюбился тысячелетия назад, когда прорвался сквозь ткань реальности, чтобы попасть сюда.       Люди были так прекрасны. Они заслуживали только той доброты, которую сами же дарили друг другу. Призрак знает — он должен забрать эту душу. Должен отнести её Пастырю. Знает, что у него нет права даровать ей то утешение, которое он так жаждет ей дать. Но он слишком слаб.       — Это конец? — спрашивает душа.       Лицо старика спокойно. Он умер в кресле, разглядывая фотографии внуков.       Призрак улыбается, стараясь казаться спокойным. Не напугать.       — Да. Это он, — кивает Призрак.       Душа улыбается в ответ, оглядываясь вокруг.       — Я не думал, что это случится вот так. Говорят, Смерть раньше была доброй… А я ожидал боли, — произносит душа.       Призрак усмехается тихо, почти грустно.       Душа права. Когда-то Смерть и правда была доброй. Когда-то он сам был ею.       — Тебе повезло, — говорит Призрак, протягивая вперёд руку. Его тёмные пальцы снова сияют. Он ощущает, как яркий золотой свет, исходящий от души, уже начинает наполнять его жизнью.       Если бы Призрак мог дать этой душе освобождение, которого она заслуживает. Если бы мог спасти хотя бы одну из душ от жадной пасти Пастыря. Может быть, тогда Призрак бы снова обрёл силы. Может быть, тогда смог бы найти Джона.       — Потому что я добр.       Эти слова вызывают новый всплеск света в душе, и Призрак чувствует, как тепло её энергии разливается по комнате. Он чувствует, как начинает расти. Как будто сам становится чуть ближе к тому, кем был. Он протягивает руку ещё чуть-чуть, и свет тянется к нему, откликаясь, но в этот миг он чувствует это.       Что-то.       Что-то точно царапает, как игла в основании шеи.       Он мгновенно сжимает кулак, обрывая связь с душой. Свет отступает.       И то, что он почувствовал — это не похоже ни на что, с чем он сталкивался прежде.       — Я что-то сделал не так? — спрашивает душа, и Призрак качает головой, его взгляд мечется по сторонам.       Здесь нет других Жнецов. Он должен был быть в состоянии выполнить свою работу. Здесь даже нет теней, преследующих его. Только этот человек, который только что умер.       Призрак хмурится.       — Ты не сделал ничего плохого, — наконец произносит Призрак, но не может скрыть тревогу, проступающую в голосе, пока он лихорадочно пытается понять, не была ли вся эта ситуация ловушкой.       Всё кажется слишком лёгким. При всём его истощении он всё же добрался до места без преград.       Он резко разворачивается, осматривая комнату, убеждаясь, что рядом нет никого. Ни Пастыря. Ни Могильщика.       — Мне придётся ждать ещё? — спрашивает душа, и сердце Призрака сжимается от боли, когда он чувствует, как рана на боку снова начинает сочиться. Он опускает взгляд и видит, как тьма его тела мерцает. Это пугает.       Он не хочет снова потерять физическую оболочку. Жить, растворяясь в каплях плесени, прячась в шерсти животных — это было одновременно и освобождением, и тяжким бременем.       Он хочет тело. Нуждается в нём. Чтобы чувствовать воздух в лёгких, которые ему не нужен. Чтобы чувствовать запах мира, в который он влюблён.       Призрак смотрит на душу перед собой сквозь маску-череп, так похожую на те, что носили Жнецы под его командованием, когда он был Смертью.       Всё, что он может — это грустно улыбнуться Марку.       — Боюсь, тебе придётся подождать ещё немного, — шепчет Призрак.       — Разве моё время не пришло? — спрашивает душа, и Призрак снова качает головой.       — Это твоё время. Но, боюсь, я не тот, кто может провести тебя дальше.       Хотя внутри Призрака поднимается волна страха от того, что с ним происходит, он не может этого показать. Не перед этой душой. Страх перед неизведанным будет и без того велик, и потому Призрак лишь отступает на шаг, когда ощущает тот же укол.       Кто-то ищет его. Он чувствует это. Кто-то где-то пытается найти его. Он поднимает глаза, смотрит сквозь окна дома на небо. Солнце, наконец, снова светит.       Призрак ощущает тепло на коже рук, на груди, и волосы его, как и глаза, сияют, словно расплавленное золото. Он желает только одного — мгновения покоя.       Одно крошечное мгновение. Как в ту секунду, когда Соуп согласился на их пари. Когда время остановилось.       Всего лишь немного. Чтобы отдохнуть. Призрак не отдыхал уже больше века. Он хочет, чтобы всё было иначе.       Призрак не сопротивляется тому, что зовёт его. Он растворяется, закрывает глаза, расправляет руки. Что бы ни происходило — он принимает это.       Свет вокруг него гаснет. Но боль, которую он ожидал, так и не приходит.       

***

      Призрак держит глаза закрытыми, чувствуя, как изменяется воздух — температура становится другой, что-то сдвигается в пространстве, и он… зависает над землёй. Он изо всех сил старается удержать края своего физического «я».       Призрак делает глубокий вдох. Он узнаёт запах.       Он знает, где находится, ещё до того, как открывает глаза.       Призрак понимает, что сидит, локти покоятся на коленях, когда к нему возвращается ясность. Вокруг — движение, он слышит дыхание. Считает.       Трое. По меньшей мере трое в комнате.       Призрак открывает глаза.       Комнату освещают свечи, расставленные кругом на полу. Между ними протянуты красные линии. Они образуют сложный узор, пересекаются, тянутся от края к краю.       Нарисованы они кровью — воздух наполнен запахом железа.       Призрак поднимает взгляд от узора. Он видит Кёнига, который сменил свою обычную маску на другую, очень похожую на ритуальную.       Впервые они встретились по-настоящему.       Призрак переводит взгляд дальше. Его встречает маска, почти идентичная маске Кёнига — перед ним, прямо за пределами круга, на корточках сидит Хоранги.       Он прижимает руку к предплечью. Призрак замечает: кровь, которой нарисован призывной круг.       Хоранги отступает в сторону, давая место другим. Люди в комнате шевелятся, перемещаются, и Призрак различает знакомые лица.       Фара. Рядом с ней Алекс Келлер, и улыбка непроизвольно появляется на губах Призрака.       Призрак молчит. Все его силы уходят на то, чтобы удерживать физическую форму. Края его сущности расползаются, будто ткань, истёртая временем.       Он в круге. Он в ловушке, очерченной кровавыми линиями.       Призрак видит Полковника Варгаса, Родольфо и Валерию — они стоят позади.       Его внимание привлекают двое, идущие к нему.       Первый — Кайл Гаррик. А за ним капитан Джон Прайс.       Прайс подходит вплотную к кругу. Его ботинки замирают прямо за кровавой чертой.       Призрак медленно поднимается на ноги, чтобы встретиться с ним взглядом на равных.       Прайс останавливается. Смотрит прямо на него. Призрак улыбается. Прайс отвечает тем же.       — Давно не виделись, — произносит он.