Exit wound

      Свет вокруг на мгновение возвращается. Джон видит лица, склонившиеся над ним, чувствует чью-то руку у себя на боку.       — Я выиграл, — хрипит Соуп.       Он снова чувствует воздух в лёгких. Это больно, невыносимо жжёт. Джон, смежив веки, мечтает лишь об одном — чтобы всё это закончилось. Боль такая, будто всё существо Джона разрывается на части.       Он снова впадает в беспамятство.       

***

      — Соуп? Нет, нет, нет, держись, Соуп…       Голос Прайса доносится точно сквозь вату. Джон с усилием вдыхает, чувствуя, как тело захлёстывает волной эндорфинов и адреналина. Чьи-то руки держат его за плечи, не давая пошевелиться, вокруг суетятся люди.       — Призрак… Призрак ушёл… — бормочет МакТавиш заплетающимся языком, глаза снова закрываются.       Вокруг слышится ровный гул двигателя. Они могут быть уже в вертолёте.       Соуп не уверен. Всё погружается во тьму.       

***

      — Сержант МакТавиш?       Голос незнакомый, Соуп его не узнаёт. Кажется, он уже слышал его раньше, но не может вспомнить, где. Голос женский. Джон открывает глаза. Свет ослепляет. Соуп хрипло стонет, пытаясь поднять руку.       — Сержант МакТавиш, вы меня слышите?       Соуп снова издаёт звук, но рука слишком тяжёлая, будто одно только движение локтем вверх вытягивает последние силы. Где-то вдалеке слышен писк приборов. Джон хмурится. Больница? Минуту назад он был в вертолёте.       Это не имеет значения.       — Алекс… ему нужно… нога…       Кто-то сжимает предплечье Джона. Больно. В вену вливается холодная жидкость, бегущая по капельнице, проникающая в кровь. Соуп снова проваливается в темноту.       

***

      Тихо.       Соуп, приходя в себя, смотрит в потолок. Темно, но он сразу узнаёт запах больничной палаты. Узор на потолке знакомый. Он снова в медицинском крыле.       На этот раз, правда, здесь нет света. Только тусклое свечение аппаратов рядом. Джон приподнимает голову, острое жжение отзывается в боку, но глаза уже привыкли к темноте.       Он поворачивает взгляд к окну. Солнце село. Значит уже ночь.       Сколько прошло дней с тех пор, как Призрак ушёл?       Соуп сжимает в пальцах покрывало, прикрывающее грудь. Боль тут же напоминает о себе. Джон слаб. Прошла минимум неделя. Его мучает жажда, губы будто не касались воды целую вечность.       Джон сжимает ткань сильнее и выдыхает. Подбородок дрожит, всхлип прорывается сквозь все попытки удержаться. Соуп чувствует вкус кислорода на вдохе, трубка, закреплённая на лице, гонит воздух в лёгкие. Но он не хочет этого.       Джон зажмуривается, пытаясь сдержать подступающие к глазам слёзы. Те всё равно скатываются вниз. Правая рука тянется к ране на левому боку. Болит. Жжёт. Соуп знает, что шрам будет ужасен. Огромный и рваный, точно его укусила акула. Или что похуже.       МакТавиш шипит от боли, пытаясь устроиться поудобнее. Не выходит. Он срывается на плач. Плечи вздрагивают, грудная клетка сотрясается рыданиями. Джон чувствует, как швы тянет и рвёт. Ему больно. Он не хочет этого.       Соуп смотрит в самый дальний угол палаты. Там нет ни теней, ни клубов чёрного дыма.       Он выиграл пари. Сам поставил условие, сам потребовал, чтобы Призрак ушёл. Теперь в мире нет ничего, чего бы Джон хотел сильнее, чем увидеть знакомую тень, тёмную фигуру на краю зрения. На глаза снова наворачиваются слёзы.       Дверь открывается, и в палату заходит медсестра. Джон закрывает глаза, когда понимает, что это не его капитан или кто-то ещё из своих. Через капельницу ему вводят ещё одну порцию лекарства.       Джон чувствует боль. Но настоящее мучение причиняет не рана. Боль вызывает утрата. Он потерял Призрака.       Воображаемого друга из детства, который был с ним на протяжении стольких лет. Постоянное присутствие. То, что он научился любить и ценить. А теперь? Он сам по себе.       — Где ты, Призрак? — шепчет Джон.       Он не уверен, что слова слетают с губ. Обезболивающее начинает действовать, и Соуп снова впадает в беспамятство, радуясь этому. Последняя слеза скатывается по щеке.       

***

      За окном поют птицы. Это первое, что Джон слышит, приходя в сознание в очередной раз. Сквозь веки пробивается свет. МакТавиш медленно открывает глаза, поворачивая голову в сторону окна – туда, где зеленеет растительность.       Соуп узнаёт эту комнату. Здесь он восстанавливался после Стокгольма.       Джон хмурится, моргает, привыкая к свету, быстро оглядывает палату. Никого. Соуп знает — все заняты: проверяют разведданные, готовят сводки, пишут отчёты. То, чем и он должен был бы заниматься.       Соуп не имеет ни малейшего понятия, сколько времени провёл без сознания. Боль в боку мучает, но не сравнится с болью от осознания, что он снова проснулся один. Совершенно один. Ни теней рядом, ни чёрного дыма, ни мигающей лампы.       Пытаясь приподняться, Джон упирается руками в матрас, тело сразу же протестует. К указательному пальцу прикреплён датчик. Соуп замечает пульт у кровати, когда понимает, что дальше двигаться не может, тянется к нему и нажимает на большую красную кнопку.       Соуп считает про себя секунды. На четвёртой дверь распахивается. Та же самая медсестра, что заходила и в прошлый раз. В глазах тревога. Её взгляд встречается со взглядом Джона. Она тут же отводит его. Соуп хмурится.       — Сержант МакТавиш, рада, что вы снова с нами, — говорит она ровным тоном, подходя к аппаратам, рапортующим о его жизненных показателях. Девушка смотрит куда угодно, только не на него. — Как вы себя чувствуете?       Джон не успевает ответить. Дверь резко открывается, и появляется лицо капитана Джона Прайса. Соуп тут же улыбается новоприбывшему, и Прайс с облегчением выдыхает:       — Джон! Думал, ты не выкарабкаешься.       Соуп кивает, улыбаясь, отдавая остатки сил на это.       — Сколько… — хрипло начинает Соуп, но замолкает, когда медсестра и Прайс обмениваются взглядами. — Что случилось? — спрашивает МакТавиш.       — Ты пережил Могильщика, — говорит Прайс, и медсестра воспринимает это как сигнал уйти. Соуп провожает её взглядом. Она не оглядывается. — Как ты себя чувствуешь?       Только когда эти слова слетают с губ капитана, мозг Соупа наконец улавливает главное из сказанного.       — Откуда вы знаете про Могильщика?       Каждое слово даётся с трудом, голос дрожит, и говорить ровно почти невозможно.       — Фара рассказала, — говорит капитан, и в голове Соупа складывается ещё один кусочек пазла.       Она знала о Призраке. Задала три вопроса. Знает ли Соуп, кто такой Призрак? Знает ли он, кто спас его от Могильщика? А третий вопрос Джон не может вспомнить. Кажется, было что-то о нём самом.       — Как Алекс? — говорит МакТавиш.       — Лучше, чем ты, отвечает Прайс. — Его выписали два дня назад. Сразу начал физиотерапию. Не хотел терять время.       — Сколько я здесь? — Соуп хмурится.       Прайс не отвечает сразу, и Джона это настораживает. Он подозрительно щурится, вглядываясь в лицо капитана.       — Сэр. Сколько я здесь?       Взгляд Прайса встречается с глазами Джона. Несколько долгих секунд капитан смотрит, а потом отводит глаза.       — Ты здесь уже две недели, сержант.       «Две недели?»       Соуп не может в это поверить. Он смотрит в окно — по-настоящему смотрит — и замечает, что листья на деревьях уже полностью распустились. Это не те маленькие почки, какими они были, когда они вылетали в Грузию.       — Как она выглядит? — спрашивает Соуп, указав в сторону раны рукой, к пальцу которой всё ещё подсоединён датчик сердечного ритма.       Прайс тяжело вздыхает, скрещивая руки на груди.       — Лучше, чем в тот момент, когда мы тебя нашли. «Тени» обернулись против нас, — начинает Прайс. Соуп откидывается на подушки, сосредоточенный, жадно ловя каждое слово капитана. — Это чудо, что мы все выжили. Но Грейвз охотился на тебя всё это время. Не могу поверить, что у нас под носом был сам Могильщик. Мы, мать его, ничего не заметили, — кулаки Прайса сжимаются, он начинает нервно расхаживать по комнате. — Я должен был догадаться. Должен был это предвидеть. Мы могли бы избежать всего этого… — капитан делает жест в сторону Соупа и в целом в сторону базы, — избавить тебя от боли и сохранить Алекса целым.       — Но мы заполучили Сфинкса, — тихо говорит Соуп. Прайс замирает, взглянув на него с теплом.       — Фара с нами, да. Ещё есть хорошие новости от КорТак. Они нашли информацию, которую мы ждали годами, — добавляет Прайс, потом смотрит в окно. Взгляд его становится немного отстранённым.       — Они были в Мексике? — спрашивает Соуп.       — Да. У нас там есть контакты, команда кое-что ищет, — говорит Прайс, но голос его постепенно затихает, будто он сказал лишнего. Соуп ждёт, что капитан продолжит, но Прайс, похоже, одумался и не развивает тему.       — Как Газ? — спрашивает Соуп.       — Уже снова на ногах, — отвечает Прайс, в глазах у него вспыхивает облегчение.       — А Чуи? А вы, сэр?       Прайс усмехается, разворачивается к Соупу и мягко кладёт руку ему на плечо, стараясь не причинить боли.       — Мы в порядке, Соуп. Хорошо, что ты снова с нами, но тебе нужен отдых. Ты быстро восстановишься, только дай телу и ранам время, — добавляет он, кивнув на грудь Соупа. Тот только стонет в ответ, понимая намёк: пулевое ранение всё ещё не зажило до конца. Этого не произошло, даже когда нечто вернуло Джона с того света.       — Простите, сэр, — тихо шепчет Соуп, опуская взгляд на руки. Потом его глаза устремляются в угол палаты.       Прайс кивает.       — Его больше нет, — говорит капитан.       Соуп чувствует, как сердце сжимается от этой вслух произнесённой правды. Призрак, Жнец, ни разу не появлялся за те две недели, что он лежал здесь.       — Ни малейшего следа, ни дуновения ветра. Он держит своё слово, насколько я понял условия вашей сделки, — продолжает Прайс, и Соупу хочется, чтобы он замолчал.       МакТавиш понимает, почему Фара рассказала капитану про пари. Соуп рад, что о смятении и сожалении, которые он испытывает из-за ухода Призрака, она не знает. Иначе капитану было бы точно доложено.       Соуп чувствует, как в груди скручивается болезненный ком. Он хмурится, Прайс это замечает. МакТавиш рад, что капитан принял эту гримасу за признак физической боли. Соуп не возражает. У него нет сил объяснять, что боль здесь совсем иного рода.       Он не хочет, чтобы Прайс знал, как он скучает по Призраку.       Своему.       Тому, кто отказался забрать его душу, когда пришло время. Тому, кто наблюдал за ним из тени. Тому, кто был другом в детстве.       И именно Соуп сам прогнал его. Потому что был зол.       

***

      Соуп ненавидит костыли. Ненавидит, потому что из-за них выглядит физически слабым. Они словно напоминают всем и каждому — и ему самому — о том, как близко он был к смерти. Джон бы с радостью швырнул их куда подальше, но после пары почти-падений понял, что пока они ему нужны.       Даже если Соуп чувствует себя с ними грёбаным ребёнком.       Сейчас они лежат на полу рядом с его ногами, слегка отодвинутые в сторону, чтобы никто не споткнулся       Прайс вызвал его на совещание. О чём оно будет, Соуп не знал. Капитан даже предложил провести всё в палате, если МакТавишу тяжело идти самому, и тот чуть не подавился возмущением. Он скорее снова умрёт, чем позволит начальству обсуждать оперативные детали в больничной палате, просто потому что он слишком слаб, чтобы дойти до зала для брифингов.       На самом деле костыли — меньшее зло. Соуп не сразу понял, что от чудовищных ран, частично затянувшихся неведомым образом, осталась рана, с которой мог справиться организм простого человека. Хотя всё ещё странно, почему он не исцелился целиком. А ещё Соуп понимает, что о том, что Могильщику удалось его убить, по всей видимости, не знают. Он надеется, что о чудесном воскрешении и не узнают. Джон не может объяснить себе, почему это важно, он просто чувствует, что так будет лучше.       Соуп опускает взгляд на свои руки. Одна нога подрагивает — слишком долго без движения. Он размышляет, о чём будет разговор. Джон пришёл за десять минут до назначенного времени. Заранее рассчитал, что путь от медицинского крыла до офицерского займёт сорок пять минут.       Он справился за тридцать. И уже сидит здесь пять.       Несмотря на боль, внутри Джона шевелится что-то другое. Как будто проснулся голод, которого он раньше не знал. Будто еда, что он ел, была совсем не тем, что ему нужно. Его бросало в жар, под одеялом было невыносимо душно, и даже разрешённый холодный душ казался недостаточно холодным. С анализами всё было в порядке. Ничто не указывало на болезнь.       Дверь резко распахивается. Соуп тут же поднимает взгляд и видит Громско, разговаривающего с Чуи. Он эмоционально жестикулирует. Соуп улавливает лишь часть разговора, когда Чуи оборачивается:       — …ничего не сходилось, будто они… О, Соуп, привет!       Вошедшие приветствуют Соупа. Тот пытается встать, чтобы ответить, но Громско строго указывает пальцем на кресло:       — Ты ещё не восстановился. Сиди.       Соуп морщится, но подчиняется.       Дверь за ними закрывается секунд на тридцать, а потом в комнату входит Алекс, тоже на костылях.       Соуп поднимается примерно наполовину и тут же оседает обратно, как будто воздух вышибло из лёгких, как из проколотого шара.       Алекс усмехается и говорит:       — Я сам к тебе подойду.       Он пробирается ко второму ряду, где устроился Соуп. Следом за ним идёт Фара, которая выглядит совершенно нормально, как обычный человек. Ни в глазах, ни в жестах нет ни намёка на что-то чуждое. Она улыбается Соупу и помогает Алексу сесть, отодвинув стул.       Взгляд Джона опускается к ноге Келлера. Всё, чего он боялся, подтверждается. Часть ноги отсутствует. Была проведена ампутация чуть ниже колена, и толстая повязка делает это особенно заметным, почти пугающим.       Алекс ловит его взгляд.       — Врачи говорят, что через пару месяцев всё будет выглядеть получше. Потом поставят протез, — говорит Алекс. Соуп кивает скорее самому себе. — А ты неплохо держишься. Пережил, чёрт побери, самого Зверя Пастыря и остался в живых, чтобы рассказать об этом. У меня к тебе миллион вопросов…       — И мы к ним перейдём, как только начнём брифинг, — перебивает голос Прайса.       Все оборачиваются к вновь вошедшим. Прайс идёт впереди, за ним Газ, а последним в комнату заходит Кёниг. Он закрывает дверь, запирая её, затем молча проходит в дальний конец комнаты.       Соуп следит за австрийцем, цепляется за маску. В какой-то момент взгляды встречаются, и Джон чувствует, как внутри него что-то вздрагивает. Даже через прорези маски он распознаёт удивление, почти панику в глазах Кёнига. Но австриец не сбавляет шага и довольно скоро оказывается в самом дальнем ряду.       Между ним и Чуи с Громско остаются два пустых ряда. Те сидят прямо на столах, а не на стульях, руки скрещены, лица напряжённые. Соуп невольно анализирует всех. У каждого новые повязки, новые шрамы после миссии в Грузии. У всех, кроме Фары.       Она стоит за Алексом, облокотившись на спинку его стула, указательный палец почти касается его рубашки. Соуп поднимает взгляд на её лицо, но Фара упрямо смотрит прямо на Прайса.       Газ остаётся за капитаном и становится в стойку – чуть сзади и справа, на четыре часа.       — Мы здесь, чтобы провести разбор операции в Грузии. Того, что на самом деле произошло, — говорит Прайс, и в конце фразы его взгляд останавливается на Соупе. Он отходит к стене, чтобы говорить оттуда. — Кейт Ласвэлл, обеспечившая связь с так называемой ЧВК «Тени», подтвердила, что документы и информация о них прошли тщательнейшую проверку. Всё было в порядке. Абсолютно. Они были настоящими, с настоящей историей — насколько в это можно поверить. Никто из нас не мог распознать подвоха, потому что не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Так что если кто-то здесь чувствует вину за то, что не заметил Зверя, скрывавшегося среди нас неделями, или винит себя за то, что делил с ним хлеб, — Прайс снова смотрит на Соупа, — не стоит. Ответственность лежит на мне и Ласвэлл. Мы должны были догадаться.       Соуп внимательно наблюдает за другими людьми в комнате, затем отворачивается, снова глядя на Кёнига. Тот стоит абсолютно неподвижно, но его глаза неотрывно следят за Прайсом.       Соуп хмурится, но разворачивается обратно. Прайс снова говорит:       — Ласвэлл выясняет, как именно это могло произойти. Пока она этим занимается – восстанавливайтесь, лечите раны, приходите в форму. Возможно, вы заметили среди нас нового участника. Фара, будь так любезна…       Капитан делает жест рукой, приглашая женщину выйти вперёд. Она отпускает спинку стула Алекса, и Соуп успевает заметить мимолётный взгляд, которым они обмениваются. Быстрый, почти незаметный для остальных.       — Расскажи нам, что произошло, пожалуйста, — говорит Прайс.       Это приглашение. Хотя обычно Прайс отдаёт приказы, но на этот раз решил этого не делать. Фара — Сфинкс, существо, древнее любого из присутствующих. Соуп бы тоже не рискнул приказывать ей.       Фара кивает и поворачивается к залу. Соуп внезапно ощущает пульсацию в затылке, как будто внезапно началась мигрень. Джон поднимает руку к виску, закрывает глаза, и, когда открывает их снова — глаза Фары сияют. Ярко-золотым светом. Он видит в ней то, что скрыто — свечение Сфинкса, и если сосредоточиться, то, кажется, Джон различает контур существа, окружающий её в виде ауры.       Соуп встряхивает головой, продолжая тереть висок, стараясь сосредоточиться. Взгляд Фары встречается со взглядом Соупа. В этот момент МакТавиш осознаёт, что ни один из его товарищей, даже капитан, с тех пор, как он очнулся, не смотрели ему в глаза.       Соуп моргает, прижимает ладонь к глазам. Мигрень исчезает так же внезапно, как появилась. Глаза Фары снова тёмно-карие, и никакого сияния больше нет. Соуп чувствует себя потерянным.       «Что, чёрт возьми, происходит?»       — Вы прибыли в Грузию, чтобы найти меня и моего брата, — начинает говорить Фара. — Информация, которую вам предоставил Зверь, была верной. Мы действительно были там, помогали местным, как когда-то они помогли нам. Три недели назад моего брата ранило нечто, вышедшее из тени, и нам был нужен отдых. Сначала рана не заживала, но через две недели начала затягиваться, — взгляд Фары останавливается на Соупе, когда она произносит это. — Мы существуем так давно, что помним времена до Пастыря. Сфинксы уязвимы к разным типам оружия, но то, что ранило моего брата… не было из вашего мира, — по комнате пробегает ропот.       Фара замолкает. Соуп хмурится. Новые вопросы вертятся в голове.       — А потом появилась ваша команда. С ней прибыл и Зверь. Вы привели его прямо к нашему укрытию, — Фара смотрит на Прайса с укором. — Мой брат начал говорить загадками. Больше обычного, — добавляет она, и Соуп не может сдержать лёгкой улыбки при этом упоминании. — А потом этот, — Фара указывает на Соупа, — заключил сделку со Жнецом.       В комнате воцаряется тишина. Все поворачиваются к Соупу. Его щёки наливаются краской, и он готов провалиться сквозь землю. Нога, что всё время нервно подрагивала с начала брифинга, резко замирает. Джон отрывает пальцы от виска и становится совершенно неподвижным.       — К счастью, пари произошло в нужный момент, — продолжает Фара, прерывая гнетущую тишину. — Это заставило Могильщика и Тени отступить.       — В чём была цель сделки? — вмешивается Прайс. Его взгляд устремлён в пол, он упорно избегает смотреть на Соупа. Никто из тех, кто обернулся к нему, тоже не решается заглянуть в глаза. Джон не уверен, кто должен отвечать — он сам или Фара.       — Условия сделок между людьми и Жнецами священны, капитан Джон Прайс. Сержант МакТавиш выиграл пари, которое они заключили. Жнец поклялся больше никогда к нему не приближаться, — объясняет Фара. Соуп готов расплакаться от благодарности за её точные и бережные слова.       — Ты сам установил эти условия? — спрашивает Прайс, наконец поднимая глаза от пола и всё-таки встречаясь взглядом с Соупом.       МакТавиш кивает.       — Мой брат исчез вместе с Могильщиком и Тенями, — говорит Фара, будто Прайс и не задавал своего вопроса. — Боюсь, теперь он на их стороне. С Пастырем и его Зверем, — заканчивает она и разворачивается к капитану.       Прайс молча кивает, и Фара медленно возвращается по проходу назад, снова становясь за Алексом. Соуп моргает. Давящая тишина нависает над ним, пока остальные приходят в себя. Затем, как по команде, всё оживает. Громско разворачивается на стуле, глядя прямо на Соупа.       — Я уезжаю в Мексику с КорТак всего на одну миссию, а ты успеваешь заключить сделку со Жнецом? Ты это и в Стокгольме сделал? — спрашивает Громско с сильным акцентом.       Соуп качает головой.       — Если и так, то я явно пропустил всё, что было прописано мелким шрифтом.       Громско хрипло смеётся. Чуи улыбается, глядя на Соупа и какое-то время удерживая его взгляд. Похоже, он находит в нём то, что искал, потому что без слов отводит глаза, положив руку на спинку стула Громско.       А потом Чуи задаёт вопрос, который мгновенно возвращает внимание Соупа к Прайсу.       — Сэр, КорТак отправлялись в Мексику, чтобы кое-что найти. Когда мы узнаем, что это?       Соуп внимательно наблюдает, как Прайс переводит взгляд в конец зала, на мгновение встречаясь взглядом с Кёнигом, который всё ещё стоит по стойке «смирно». Соуп делает глубокий вдох. Что бы они ни собирались сказать, возможно, это отвлечёт внимание от него.       К несчастью, Прайс качает головой:       — Подведение итогов той миссии будет позже. Сейчас вам всем нужно отдохнуть. Поговорим снова, когда все из СпецГру и КорТак прибудут на базу. Все свободны, — говорит капитан твёрдо.       У Соупа ощущение, будто его голова вот-вот взорвётся. Во-первых, потому что, судя по всему, команда в Мексике что-то нашла. Во-вторых, потому что Прайс только что дал понять, что вся 141-я прибудет на базу. С некоторыми из участников спецотряда Соуп ещё даже никогда не встречался.       Что бы они ни нашли в Мексике, это, должно быть, было что-то грандиозное.       Головная боль пронзает затылок новой вспышкой, Соуп опускает взгляд на стол, прежде чем зажмуриться. Вокруг него слышны шаги и шум отодвигаемых стульев —люди в комнате начинают расходиться. Джон слышит, как мимо проходят Алекс и Фара, увлечённые разговором, смысл которого ускользает от Соупа.       МакТавиш остаётся сидеть, пытаясь справиться с внезапной волной боли. Кажется, она идёт изнутри, из самой груди, и на мгновение Соупу чудится, что боль, прорывающаяся в голове, исходит от раны на боку. Он вспоминает золотые частицы, вытекавшие из неё, и, когда открывает глаза, ему кажется, будто всё вокруг залито сиянием.       Соуп тихо стонет от боли.       Затем он осознаёт, что за его спиной кто-то стоит. Он разворачивается, поднимая голову.       Кёниг смотрит на него сверху вниз с озадаченным выражением. Соуп ловит себя на том, что удивляется, как он вообще может читать выражение лица этого человека сквозь маску. Затем он задаётся вопросом, что именно прячется за ней и почему Кёниг остался, когда все остальные уже ушли.       Словно в подтверждение мыслей Джона, боль снова вспыхивает у него в голове, и Соуп вынужден зажмуриться.       — У тебя в голове огонь, — произносит Кёниг с акцентом. Это не вопрос.       Соуп хмурится, прижимает палец к виску.       — Прости, что?       — Огонь, — повторяет тот просто и выходит из поля зрения, а затем покидает комнату.       Соуп осматривает помещение, прогоняя в голове всё, что только что произошло. Он вспоминает, что было сказано на брифинге.       Фара говорила, что помнит времена до Пастыря. Соуп хмурится и издаёт невольный стон из-за новой волны жжения. Перед глазами всплывает фотография, которую Прайс показывал ему, когда он присоединился к отряду. Пастырь и его Зверь.       Почти автоматически рука тянется к кулону на цепочке у него на груди — маленькому знаку Пастыря. Старшая сестра настояла, чтобы он его носил, даже несмотря на скепсис Соупа по поводу веры. Он сжимает кулон между большим и указательным пальцем и тут же отдёргивает руку. На пальцах следы ожога.       С хмурым лицом Соуп отводит кулон подальше от тела. Тянется к нему снова. Уши начинает заполнять многоголосый шёпот. Джон не знает, почему, но он уверен, что этот шёпот такой же, как и Тени, которые он видел под землёй в Грузии. Будто нечто обращается к нему. Глаза на мгновение застилает темнота.       Испуганный, Джон резко срывает цепочку с шеи и швыряет её через всю комнату. Мигрень почти сразу утихает, но жжение в ладони заставляет его опустить взгляд.       На коже тонкая полоса обожжённой плоти там, где он сжал цепочку.       Слова Кёнига звучат в голове снова.       

***

      Огонь.       Конечно же, это был огонь.       Соуп не ощущает ничего, кроме жгучего жара. Ему всерьёз хочется пойти к зеркалу и проверить, не вспыхнул ли он в буквальном смысле.       Джону никогда раньше не было так жарко и неуютно в собственной шкуре. Он хочет, чтобы это прекратилось.       Сейчас Соуп сидит на земле у своей казармы и наблюдает за тем, как ночное небо постепенно светлеет от красок рассвета. Звёзды уже померкли, а солнце начинает подниматься где-то вдали. Джон просто дышит. Глубоко, тихо, стараясь сосредоточиться.       Соуп слышит шаги неподалёку. На часах шесть утра. Судя по звуку, идут по меньшей мере двое.       Соуп закрывает глаза и снова сосредотачивается на дыхании. Это помогает ему справиться с болью, бушующей в груди.       Он не поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто идёт — не считает, что его вообще заметят. Джона скрывают кусты у тропинки, и, судя по разговору, он понимает: ему не стоило этого слышать.       — Наконец-то ты здесь, — доносится голос Прайса. — Мы не прекращали обсуждать твою находку с того момента, как Кёниг и КорТак вернулись на базу, — продолжает Прайс, и Соуп хмурится.       «Новички?»       — Мы очень признательны вам за помощь, капитан. И КорТак тоже. Без них мы бы не смогли получить информацию от картеля, — отвечает незнакомый голос, в котором отчётливо слышен испанский акцент.       Соуп хмурится ещё сильнее.       — Я слышал, у вас были проблемы в Грузии, — говорит третий голос, тоже с испанским акцентом. Прайс тихо усмехается, прежде чем ответить. Соуп замирает, стараясь не издать ни звука и не выдать себя.       — Жнецы, Сфинксы и сам Зверь, — бормочет капитан. — Знал бы я заранее, отправил бы СпецГру в Лас-Альмас, а не КорТак. Пусть бы Кёниг разбирался со Сфинксом, — добавляет Прайс с явной усмешкой в голосе.       Соупу не нужно видеть выражение лица Прайса, чтобы понять — он шутит.       Голоса постепенно стихают, удаляясь. Соуп ждёт, пока шаги полностью затихнут, прежде чем пошевелиться. Пора возвращаться в казарму, переодеться и успеть к назначенному времени на ежедневную перевязку.       Поднимаясь на ноги, Джон снова обращает взгляд к небу.       МакТавиш тяжело вздыхает. Ему придётся сообщить семье о своих ранениях. Или хотя бы дать о себе весточку. Он точно пропустил чей-то день рождения. Кажется, одного из кузенов.       Джон снова оглядывает небо, рука безвольно опускается, локоть задевает повязку под рубашкой, и он морщится.       Соуп моргает, собирается перелезть через кусты, за которыми сидел — и резко отшатывается:       — Твою мать!       Фара стоит совсем рядом, почти касается Соупа. Она смотрит в небо. Её взгляд прикован к исчезающим звёздам, не мигает, не двигается.       — Они всё ближе к истине. Насчёт Призрака, — говорит Фара.       Джон вглядывается в лицо Сфинкса и понимает, что глаза у неё затуманены. Голос идёт будто не из горла, а из самой глубины груди.       — Но они ещё не понимают, что у них под носом. Когда Пастырь и его Зверь осознают, ты окажешься в большой опасности, Джон МакТавиш. Так же, как и твой капитан и его люди.       — В какой опасности? — спрашивает Соуп и тут же жалеет об этом.       Наваждение развеивается. Фара моргает, отрывает взгляд от звёзд и смотрит на него. Теперь её глаза ясны, и она качает головой.       — Всё прошло, — говорит Фара, и Соуп понимающе кивает.       — А ты чего так рано на ногах? — спрашивает МакТавиш, чтобы отвести внимание от только что сказанного.       — Я несу Алексу цветы, — отвечает Фара, и Соуп смотрит вниз, на её руки. В них охапка цветов, собранных с кустов сирени.       — Тебе нужно отдохнуть, Соуп. База просыпается, и день потребует от тебя многого.       С этими словами Фара разворачивается и уходит, оставляя Соупа стоять в растерянности с единственным вопросом на уме: что это, чёрт возьми, сейчас было?