Exit wound

      Сэнга МакТавиш, возможно, и не осознавала, что именно она делает, но у Призрака не было выбора — ему пришлось покинуть дом.       Он больше не был в нём желанным гостем. Она об этом позаботилась.       Иногда Призрак задаётся вопросом — понимала ли Сенга по-настоящему, что делает? Возможно, нет. Но суть в том, что его вырвали из дома МакТавишей с корнем, и он даже не успел попрощаться с мальчишкой, который помог ему встать на ноги.       Когда Сенга изгнала Могильщика, что пришёл за ней, она изгнала и Призрака. Одним выстрелом — двух зайцев. Или как там говорится.       Теперь, скитаясь по шотландским болотам и вересковым пустошам под моросящим дождём, оставляющим следы на теле, подтверждающем реальность его физического присутствия, Призрак задаётся вопросом: во что верит мир?       Есть ли ещё те, кто помнит то время, когда он был Смертью и приносил душам покой? Когда он заботился обо всех этих существах, любил их и следил за тем, чтобы они процветали.       Здесь нет людей. Не так уж и далеко Сэнга МакТавиш изгнала его. Призрак испытывает облегчение, понимая, что ему не придётся снова пересекать великий океан. Того путешествия он не хотел повторять. Не хотелось снова прятаться в образе кота по углам третьего класса, делая всё, чтобы Жнецы и шныряющие по палубе Тени не заметили его.       Призрак поднимает глаза к небу и делает тяжелый, глубокий вдох. Ему не нужно дышать, но без вдоха он не сможет почувствовать запах земли, дождя, всего, что окружает его — от ползущего муравья до прыгающей в отдалении косули. Животные Призрака не боятся, они знают, что он пришёл не за ними. Они видят его, но не убегают.       Когда-то всё было иначе. Вечность назад. Когда только он и Тьма властвовали над миром. Всё меняется. Теперь остались лишь Пастырь и его Зверь.       Призрак опускает взгляд и замечает: вода, падающая с неба, сливается с той, что поднимается из-под земли. Он останавливается, закрывает глаза. Более века ему удавалось избегать их внимания.       Но они снова его нашли.       Земля перед Призраком вспучивается, почва с треском и хрустом раздирается под натиском, камни скрежещут друг о друга. Призрак замирает, глядя в глаза Зверю, а потом видит и его хозяина.       Могильщик огромен.       В истинной форме он чудовищен, из его пасти вырываются пламя и чёрный дым, а растения и насекомые, оказавшиеся под его ногами, истлевают на месте. Призрак видит, как их жизненная сущность сгорает, уносимая в бездну, и чувствует, как сердце сжимается от боли. Монстр напоминает вепря с торчащими клыками, огромными и кривыми зубами в пасти. Кровь, внутренности и грязь, облепившие его тело, сведетельствуют о жестокости, с которой Грейвз растерзал некогда живые тела.       Призрак замирает, наблюдая за ним, и впервые осознаёт до конца, насколько низко пал Могильщик. От этого в сердце невольно зарождается печаль. Зверь столь страшен и могуч из-за того, что Пастырь украл у Призрака.       Украл в тот момент, когда забрал себе его силу и выбросил прочь, распавшегося на меньшее, чем атом.       Могильщик сдвигается в сторону, оставляя за собой след из гниющей земли и паразитов. Призрак наконец видит Пастыря.       Пастырь когда-то был его самым надёжным Жнецом. Он выше, чем Призрак помнит. Пастырь провёл последнее столетие, собирая души. Так много душ — незрелых, испорченных, отнятых лишь потому, что это доставляет ему удовольствие. Призрак сохраняет бесстрастное выражение, наблюдая за тем, как к нему приближается существо, которое он сам когда-то создал, много тысячелетий назад.       Лицо Пастыря искажает улыбка, и Призрак чувствует, как старая рана вновь начинает гореть. Могильщик хохочет, его чудовищное тело сотрясается под звуки ломающихся костей, пока он не принимает облик, достаточно приближённый к человеческому, чтобы обмануть смертных, лишённых ви́денья.       Пастырь позаботился о том, чтобы за последний век уничтожить почти всех тех, кто обладал этим даром.       Тьма, вытекающая из раны Призрака, начинает тянуться к Могильщику, но рука Пастыря резко поднимается и опускается, будто нож перерезает нить, и поток обрывается. Боль эхом разносится по всему телу Призрака, он вздрагивает, сжимает руки в кулаки, стараясь держаться ровно. Сотни лет недостаточно, чтобы Призрак мог восстановиться полностью и сравняться с ними обоими.       Пастырь всегда был осторожен. Он не настолько самоуверен, чтобы предстать перед ним без своего Зверя. Могильщик — искажённая версия того, кто стоял рядом с Призраком, когда тот был Смертью.       Пастырь подходит к Призраку и останавливается перед ним — на голову выше и шире, чем Призрак его помнит. До того как он присвоил чужую силу, Пастырь бы никогда не осмелился предстать вот так перед самой Смертью.       Улыбка на лице Пастыря искажается, ещё шире расползается по лицу. Он смотрит на Призрака пристально, с неким упоением. Призрак же за минувшее время впервые оказался так близко к тому, кто предал.       — Я знал, что ты не по-настоящему… мёртв, — говорит Пастырь, а Призрак не отводит от него взгляда. — Смерть же не может умереть, правда?       Могильщик заливается хохотом, подходит ближе, но ни Призрак, ни Пастырь не обращают на него внимания.       — Ты хорошо прятался. Мы почти сдались, — продолжает Пастырь, его голос стал глубже, величественнее, чем Призрак помнил. Раньше в нём звучали ноты почтения и чести. Теперь только пустота. — Но потом ты сам привёл нас к одному из последних Провидцев, — добавляет он, и его улыбка растягивается ещё шире.       Глаза Пастыря совершенно чёрные. Глаза, которые Призрак когда-то знал, теперь осквернены жестокостью, с которой Пастырь вершит свою работу в роли Смерти. Это причиняет Призраку боль.       Призрак никогда бы не позволил такому случиться. Но Пастырь предал его. Теперь тёмные, беспросветные глаза, смотрящие на него сейчас, не принадлежат тому, кому доверили исполнять долг Пастыря.       Призрак отказывается отвечать на очевидную приманку, брошенную Пастырем. Могильщик подходит ещё ближе. Пламя, исходящее от его тела, переливается синим и фиолетовым. Совсем ничего общего с привычными жёлтым и оранжевым оттенками. Сама его суть извращена — он химера, смесь фейри, зверя и оборотня. Всё это он украл у Призрака.       Когда Призрак не реагирует, Пастырь закатывает глаза.       — Она ещё не умерла. Старая карга ляжет в могилу, когда будет готова и когда меньше всего будет этого ожидать. Забавно, что именно она привела нас к тебе. Думаю, за это можно проявить хоть каплю милосердия, а? — произносит Пастырь, губы вновь расползаются в нечеловеческой, незнакомой усмешке. Он бросает взгляд на Могильщика, тот в ответ хищно скалится — его зубы удлиняются, превращаясь в клыки.       — Но теперь встаёт вопрос — что нам делать с Целестиалом вроде тебя? Мы могли бы снова превратить тебя в пыль… но я слишком хорошо помню, каким утомительным был этот процесс. Не хотелось бы повторения, не так ли? — Пастырь делает паузу, подносит палец к губам, словно задумавшись. Его ногти длинные и острые, а Призрак понимает, что это и есть его истинная форма. По крайней мере, текущая её версия. — Итак, что же нам с тобой делать?       Призрак не отводит взгляда и не смотрит на Могильщика, приближающегося к ним.       — О, я знаю, — внезапно говорит Пастырь, указывая пальцем на Призрака и легко ударяя его по груди. Призраку приходится отступить на шаг. Ему требуется всё его самообладание, чтобы сохранить равновесие и не позволить коленям подогнуться под собственной тяжестью и яростью. — Я был Жнецом! Теперь я стал самой Смертью. Это значит, что нам не хватает одного Жнеца. Ты ведь согласен?       Пастырь оборачивается и смотрит через плечо на Могильщика, тот кивает. Призрак помнит того человека, которым Могильщик когда-то был. Молодой, полный потенциала, но уязвимый, легко поддающийся на подкуп и жадный до большой силы. Видя его сейчас, воплощающего всё, что было неправильного в этом мире, Призрак чувствует, как в груди начинает закипать гнев.       Он пришёл в этот мир ради света — света, что озарял всё вокруг.       А теперь? Этот свет угасал. Пастырь и Могильщик убивали этот мир, даже не осознавая этого. Тьма поглотит всё, если их не остановить.       — Ты ведь согласен? — повторяет Пастырь, его лицо искажается, перестаёт быть хоть сколько-нибудь человечным. Призрак едва узнаёт в нём существо, которое когда-то сам создал. Рот Пастыря растягивается в безгубой ухмылке, глаза вылезают из орбит, увеличиваясь в размерах.       Значит, до этого он не показывал своего истинного облика. Вот он, настоящий. Самый настоящий кошмар — существо, готовое выпустить Тьму в этот мир.       Сила, которой теперь обладает Пастырь, связывает его, подчиняет себе.       Призрак делает шаг вперёд не по своей воле. Затем ещё один. Пастырь становится всё больше, всё массивнее, нависает над Призраком, как тень, пока дневной свет вокруг них окончательно не меркнет, оставляя лишь сгущающуюся тьму.       Звук ломающихся и перекручивающихся костей привлекает внимание, заставляет Призрака перевести взгляд на Могильщика. Его плоть кровоточит, человеческие очертания разрываются, тело будто выворачивается, из него что-то рвётся — личина монструозного вепря. Тьма вокруг переливается синим и фиолетовым, пламя вырывается из пасти и ноздрей чудовища, а глаза затапливаются белым. У Пастыря чёрные, у Могильщика белые.       Впервые с тех пор, как Пастырь появился на этой вересковой пустоши, Призрак ощущает страх. Он помнит, как клыки Могильщика рвали его тело, как Пастырь выкачивал из него последние крохи Небесной Силы. Призрак неохотно делает шаг назад.       Пастырь фыркает, почти смеётся.       — А, так ты помнишь? Превосходно, — усмехается Пастырь, отступая в сторону, позволяя чудовищному вепрю, размером по меньшей мере с быка, а может, и больше, пройти мимо.— Ты будешь пожинать души для меня. Или тебя ждёт участь хуже, чем ты можешь себе представить. Могильщик будет разрушать твоё тело по кусочку, медленно, пока даже последняя частица твоей сущности не превратится в пыль. А когда ты восстановишься — ведь ты не можешь умереть — мы начнём всё заново. И ещё раз. И столько раз, сколько потребуется… Ясно?       Тьма вокруг них практически душит Призрака, отсекая всё, кроме жажды света. Скованный воспоминанием о своём падении, он не успевает отступить, когда Вепрь вонзает в него острые клыки, прорывают материальную оболочку, которую Призрак восстанавливал целое столетие. Он чувствует, как энергия, накапливаемая столь усердно, вырывается из него, свет утекает сквозь раны, а окружающая тьма жадно поглощает его.       Когда Могильщик трясёт головой, мотает и Призрака, насаженного на клыки, проникающие всё глубже. Наконец Призрак размыкает губы, чтобы закричать.       Крик разносится эхом по вересковым пустошам, за пределы этой тьмы. Боль взрывается в его разуме и теле, пока из него выкачивается всё, что он накапливал столетие. И вот Могильщик резко вскидывает голову, тело Призрака срывается с его клыков.       Призрак летит по воздуху, прежде чем упасть в траву.       Пастырь приближается и, не торопясь, толкает его ногой, переворачивая Призрака, чтобы тот оказался лицом к нему. Призрак лежит на земле, не в силах подняться.       — Семья Провидицы называла тебя Призраком, верно? — задаёт Пастырь риторический вопрос. — Это всё, что от тебя осталось. Твоё истинное имя забыто. Ты стёрт из памяти этого мира как Смерть. Понимаешь? Никто не помнит, что ты был до. А те, кто мог, уничтожены нами, истёрты в прах. Ты будешь заниматься жатвой душ для меня. Цени моё великодушие. А если ты решишься снова накапливать Силу больше отмеренной простому Жнецу, то тебя будут рвать на части. Снова. И снова. Пока не останется ничего. Пока ты сам не начнёшь умолять об окончании.       Голос Пастыря к концу едва слышен — холодный, как лёд. Это угроза. Призрак знает: он может исполнить её. И исполнит.       Чудовищный вепрь и Пастырь уходят, и вместе с ними рассеивается и тьма. Свет дня понемногу возвращается. Хотя какой это свет? Серые тучи плачут дождём. Смотря в небо, сквозь ливень, что заливает лицо, Призрак чувствует, как его кровь медленно сочится из новых ран. Он чувствует отчаяние.       Кровь стекает с груди и рёбер на землю под ним, а Призрак не сразу осознаёт, что происходит. Почва под ним начинает медленно расходиться. Это жутко. Призрак замирает, думая, что это Могильщик возвращается за ним снова. Повернув голову, он видит, как из земли выползают черви, за ними – мокрицы и прочая кишашая в недрах жизнь.       И пока Призрак лежит — минуту, час, день — он смотрит, как на месте, где пролилась кровь, где она впиталась в почву, распускаются цветы. Белые цветы с изумрудной листвой. Ландыши.       Теперь он Жнец.       Может быть, имя Призрак действительно ему подходит.       

***

      Десять лет спустя.       Сенга окончательно сошла с ума.       Чем старше становился Джон, тем очевиднее это становилось. Она была старой, сколько Джон себя помнит. Иногда он думает о том, что именно поэтому мать разрешает ей жить с ними в одном доме.       Джону не терпится съехать.       Просто выбраться отсюда. Сделать хоть что-то со своей жизнью. Ему почти семнадцать, он готов вступить в Британскую армию. Он не то чтобы горит любовью к своей стране — просто хочет уехать. Больше всего на свете хочет выбраться отсюда.       В школе у Джона всё отлично, в этом нет никаких сомнений. Но перед ним нет ни одного пути, который имел бы хоть какой-то смысл. А с учётом того, как дома всё катится под откос, когда бабушка каждый божий день говорит о смерти, Джон хочет выбраться отсюда как можно скорее.       Он стоит перед домом, в зубах зажата сигарета. Джон смотрит вниз на участок асфальта, который продолжает трескаться.       Городские службы не раз принимались за этот участок, выдергивая цветы и подминая землю свежим асфальтом. Однако те упорно пробиваются сквозь. Это странно, Джон это знает. Потому что это не одуванчики. И не трава, и не жёсткие сорняки, что растут в кювете.       Это ландыши.       Выдыхая дым от сигареты, чувствуя, как никотин жжёт лёгкие, Джон поднимает взгляд к окну чердака. Эрин съехала два года назад, а Кэтрин почти всё время живёт у своего парня.       Хочется оказаться где угодно, только не здесь.       Джон щёлкает языком, снова поднося сигарету ко рту, и уже собирается отвернуться от парадной двери, когда слышит, что та открывается.       — Джонни!       Быстро зажав сигарету двумя пальцами и спрятав её за спину, Джон поворачивается к двери, натягивая на лицо фальшивую улыбку. Врачи говорят, что у Сэнги болезнь мозга — из-за этого она начала терять рассудок. Сначала она начала спотыкаться обо всё подряд, а потом заговорила о призраках, жнецах и смерти.       Джон помнит воображаемого друга с чердака. Не потому что не пытался забыть, а потому что бабушка не оставляет эту тему. Каждый раз, когда она вспоминает об этом, это унизительно, особенно за ужином, когда Сэнга начинает рассказывать ту историю, ему становится неловко. У Джона больше нет воображаемых друзей. Джон уже взрослый.       У него настоящие друзья. Те, с кем он проводит время. У кого-то есть мопед, у кого-то собственная машина. С ними можно сидеть на парковке, курить сигареты и обсуждать будущее.       — Бабушка, — говорит Джон, стараясь чтобы его голос звучал отзывчиво, хотя на самом деле ему абсолютно всё равно. Держа одну руку за спиной, он осторожно выпускает дым через нос. Сэнга либо не замечает, либо считает, что это просто пар от холодного воздуха.       — Почему ты здесь стоишь? — спрашивает бабушка, подходя к краю трёх ступеней, ведущих с крыльца. Джон на секунду задумывается — не подойти ли, не подать ли руку, но у неё есть трость. Справится. Голос у Сэнги усталый, старый, и он даже не хочет отвечать.       Поэтому даёт единственный ответ, который приходит в голову:       — А ты как думаешь, почему я здесь? — отзывается Джон, вдыхая влажный вечерний воздух.       Сэнга фыркает, останавливаясь на краю верхней ступеньки.       — Опять уставился на ландыши! — заявляет она, поднимая трость и указывая ею сначала на Джонни, потом на цветы, снова пробившие трещины в асфальте.       Джон переминается с ноги на ногу, кроссовки уже давно не такие белые, какими были в день покупки. Он щёлкает пальцами по сигарете за спиной, стряхивая пепел, и закатывает глаза.       — Нет, бабуль, я просто вышел подышать свежим воздухом.       Она делает шаг вниз, и Джон мысленно чертыхается, отбрасывает сигарету в сторону и быстро сокращает расстояние между ними. Он берёт бабушку под руку, аккуратно поддерживая её, пока она спускается.       — Нет, ты вышел, чтобы посмотреть на цветы! Они важны, понимаешь? Это знак, что… —       — Что здесь был Пастырь, да, я знаю, ты уже говорила, — перебивает её раздраженный Джон. Сэнга повторяет это из года в год, с тех пор как начала терять рассудок.       С ума Джона сводят не столько постоянные вопросы про день недели или про что вообще происходит в доме. Нет. По-настоящему невыносима её одержимость Пастырем и Его Зверем.       Джон никогда их не видел. И, по правде говоря, не особо-то и верит в них.       В детстве верил, конечно. Но Джон был впечатлительным ребёнком и легко верил во все сказки, которые родители совали ему в руки в виде книг и старинных фолиантов. Но, повзрослев и осознав, насколько жесток мир, Джон понял, что, возможно, всё это было просто для того, чтобы во что-то верить, чтобы стремиться к тому, чтобы стать лучше. В конце концов ему уже семнадцать. Он знает, как устроен мир. Ну, по крайней мере, думает, что знает.       — Только не попадись Пастырю, — шепчет Сэнга, не решаясь произнести имя вслух.       Джон не понимал, что это может изменить. Смерть всё равно придёт за всеми.       Джон уже терял друзей — некоторых из них он никогда не думал, что потеряет. Один выпал с балкона на вечеринке, ударился головой о бетон и погиб. Он умер, крича, пока не захлебнулся собственной кровью. Самого падения Джон не видел. Но он видел тело. И слышал крики.       — Джонни, эти цветы — знак, понимаешь? Это знак, что здесь что-то произошло! — настаивает бабушка, упрямо направляясь к белым цветам. Джон ведёт её, хоть и не хочет. Он вообще хотел просто докурить сигарету, спрятанную от родителей, и уйти к себе в комнату — пообщаться с друзьями, обсудить свой план.       Его старший кузен, Эван, сын Гордона, служит в 23-м полку Специальной воздушной службы. Он пообещал однажды показать Джону, каково это — быть частью Британской армии. Так что Джону нужно всё продумать, разработать план, который поможет ему заставить Эвана действительно помочь выбраться из этой дыры.       Подальше от родителей. Подальше от бабушки, которая сводит Джона с ума.       — Бабуль, пойдём домой. Уже поздно, простудишься, — говорит Джон, потянув её за руку.       Сэнга упирается. Сложно представить, что в таком теле может быть столько упрямства. Старушка успокаивается только тогда, когда, наконец, добирается до обочины, туда, где асфальт снова пошёл трещиной. Скорее всего городская служба снова попытается уничтожить цветы, закатав этот участок дороги новым асфальтом.       И всё начнётся сначала.       Сэнга наклоняется вперёд, опираясь рукой на трость, и срывает один из цветков. Джон раздражённо смотрит в небо, закатывает глаза, шумно выдыхая.       — Бабушка, ну хватит уже.       Сэнга кивает сама себе и начинает бормотать под нос:       — Да, Пастырь был здесь. Он тоже видел, я уверена, он знает, что здесь было. Джонни, ты ведь тоже помнишь, да?       Джону хочется закричать. Сэнга не может больше каждый раз при их разговоре затевать эту чёртову историю о Призраке на чердаке. Он чувствует себя на грани.       — Бабушка, я же просил тебя забыть об этом, — говорит Джон сквозь сжатые зубы. — Я всё это выдумал, понятно? Никаких призраков на чердаке не было, это была просто игра, — продолжает он, мягко увлекая Сэнгу обратно к дому, стараясь не причинить ей боль.       Всю дорогу до крыльца, вверх по ступенькам и через порог она что-то бормочет себе под нос. Переступая порог, Джон бросает взгляд через плечо на сигарету, которую до этого выбросил — и видит, что она исчезла с того места, где лежала.       Из-под клумбы через дорожку пробегает какой-то жук и исчезает, но Джон не придаёт этому значения. Он спешит в ванную, чтобы почистить зубы и смыть запах табака.       Родители не знают, что он курит. И не знают о его планах на будущее.       

***

      Два года спустя.       — Что случилось, Джон?       МакТавиш тяжело вздыхает и отрывает взгляд от формы заявления. Теперь он наконец-то достаточно взрослый, чтобы вступить в SAS. Достаточно взрослый, чтобы выбраться отсюда.       В доме уже больше полугода душно. Будто в воздухе застыл пыльный, затхлый запах, который не выветривается, сколько бы ни открывали окна и двери — ни родители, ни он сам.       Честно говоря, в доме пахнет мертвечиной. Продолжается это с тех пор, как полгода назад умерла бабушка.       Джон был там, когда это произошло. Он не мог заснуть, поэтому решил побыть со своими родителями у её постели, пока она медленно отходила в мир иной. Всю ночь Сэнга не находила себе места, всё смотрела в окна, будто боялась, что кто-то придёт за ней. Мать Джона тогда сказала бабушке, что всё в порядке.       Но старуха, не обращая внимания, всё повторяла одну и ту же фразу снова и снова, вцепившись в покрывало. Она смотрела на Джона широко раскрытыми глазами, как будто видела в нём что-то, чего не замечал никто другой.       Сэнга твердила: «Смерть раньше была доброй».       Раз за разом, пока у неё не кончился воздух. А потом, едва отдышавшись, начинала всё сначала. Потом перешла на бессвязный бред — рассказывала, что смерть когда-то была другом, была милосердной, но со временем изменилась. Джон в тот момент едва не вышел из комнаты.       Но он не смог. Не вынес бы мысли, что уйдёт, а когда вернётся, её уже не будет.       Так он и остался рядом с матерью у постели бабушки в самые тёмные часы ночи, пока ей становилось всё хуже и хуже.       Джон слышал, как люди рассуждают о смерти — мол, бояться её не стоит. Он знает, что всё это чушь. Он знает, что смерть — это боль и ужас. Он видел это своими глазами. Его бабушка надеялась на тихий, мирный уход, но, когда все подумали, что она вот-вот сделает последний выдох, Сэнга вдруг напряглась, уставилась в потолок, глазами провожая что-то, чего никто не видел.       А потом она закричала.       Джона до сих пор бросает в дрожь от воспоминания об этом крике — крике чистого, неподдельного ужаса, ставшем последним звуком, который она издала на этой земле.       Смерть не была доброй.       Ни для неё, ни для кого из тех, кого Джон знал и кого потерял. Смерть никогда не была доброй — это миф. Утешительная сказка, которую пишут в книгах, чтобы людям было легче.       — Джон, ты тут?       Голос Эвана вырывает Джона из воспоминаний. Он моргает, прогоняя образы прочь вместе с запахом гнили.       — Прости, да. Я просто не могу, блядь, дождаться, чтобы отсюда выбраться! — отвечает Джон, как только Эван кладёт руку ему на плечо. Тот был старше Джона на пять лет. Гордон старше отца Джона, вполне логично, что его дети будут старше Джона и его сестёр.       Дома осталась только Эванджелина, и она, похоже, так же рвалась на волю, как и он когда-то. Ещё два года и уедет в университет. Родители уже говорили, что, наверное, продадут дом и переедут в квартиру. Эрин обручена, а Кэтрин уже официально съехалась со своим парнем.       — 22-й полк — хороший выбор, как раз для тебя, — говорит Эван. — Ты справишься, я знаю тебя достаточно, чтобы быть уверенным, что в твоей голове больше трёх извилин, — добавляет он, посмеиваясь и ероша Джону волосы.       — Жду не дождусь, — говорит Джон, ставя подпись внизу бланка.       — Но не будь таким самоуверенным, — хмыкает Эван. — Это будет лучший опыт в твоей жизни… но он вполне может тебя и прикончить, пацан.       Джон фыркает.       — Не называй меня пацаном, ладно? Ты всего на пять лет старше, это не даёт тебе права так меня называть, — на это Эван лишь смеётся.       — Да, не даёт. Но как только тебя официально примут, я буду выше тебя по званию. Так что привыкай, салага.       Джон улыбается, затем встаёт и аккуратно складывает бланк в конверт. Он привёл себя в порядок ради этого момента — ему хотелось сдать заявление лично, а не отправлять его по почте. До места было недалеко ехать, всего несколько часов на машине, но Джона это не смущало. Ему всё равно нужно было набраться опыта вождения, и он хотел сделать это сам.       Четыре часа в пути до штаба 22-го полка дадут Джону время всё как следует обдумать. Он почти уверен, что это то, чего он хочет. Он знал это с тех пор, как впервые задумался над вопросом: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» — и теперь он хочет проверить себя. Хочет испытать своё любопытство. Свои навыки.       Джон хочет, чёрт побери, выбраться из этого дома. Подальше от призраков, что в нём обитают.       

***

      Годы спустя.       Странно снова оказаться здесь.       Особенно с этим маленьким букетом ландышей в руке.       Тех самых, которые до сих пор, несмотря на прошедшие годы, всё так же пробиваются сквозь асфальт перед домом его детства. Теперь здесь живёт новая семья, в саду снова играют дети, и новые владельцы уже сообщили в совет города, что не возражают — пусть цветы растут.       Джон постучал в их дверь этим утром. Он был одет не в парадную форму, но выглядел достаточно презентабельно. Дверь открыла женщина с ребёнком на руках. Она на мгновение насторожилась, но Джон сказал ей, что раньше жил здесь, и хотел бы нарвать цветы у самого края участка.       Объяснил, что они для его бабушки, которая очень их любила. Женщина кивнула, позволив. Джон добавил, что не стоит переживать — цветы снова прорастут. Они всегда так делали. Даже если, казалось бы, не должны были.       Джон поблагодарил, развернулся, помахал рукой ребёнку, который что-то весело лепетал ему вслед, а затем наклонился, стараясь не касаться коленями земли, и аккуратно сорвал цветы, не забыв захватить и листья. Сэнге бы это понравилось.       А потом Джон направился на кладбище.       Джон не знает, что делать теперь, когда он здесь. Теперь, когда он, наконец, добрался сюда.       Он стоит перед надгробием Сэнги МакТавиш и не может решить, куда возложить цветы. Надо было попросить выкопать луковицы, чтобы пересадить их сюда.       «Ей бы это понравилось», — думает Джон.        Хотя, кто знает, прижились бы ландыши здесь, на кладбище.       — Дом отремонтировали, — вдруг говорит Джон вслух, как будто обращаясь к бабушке. Прошли годы, и со временем он стал меньше вспоминать, какой ужасной была её смерть. Теперь он чаще вспоминал о том, каким добрым и мудрым человеком она была. И о её странной одержимости его воображаемым другом с чердака.       Теперь Джон вспоминает это с улыбкой.       — Они покрасили стены в белый и поменяли лестницу, — продолжает он, опускаясь на одно колено и аккуратно укладывая цветы перед надгробием. Могила ухоженная. Джон знает, что мать время от времени приходит сюда, выпалывает сорняки, приносит свежие цветы.       Почему-то мысль о том, чтобы принести Сэнге именно эти ландыши, была единственной, о чем Джон думал в течение последней недели.       Он наконец прошёл отбор в спецназ SAS и получил позывной. Ей бы это понравилось. Джон улыбается, представляя, что бы она сказала, если бы он пришёл домой и сообщил, что теперь его зовут Соуп.       — Думаю, тебе бы понравилось то, что они сделали с домом. Уверен, внутри всё тоже изменили.       «Я не сказал им, что ты умерла в доме, крича», — думает Джон, не в силах произнести это вслух.        Он поднимает взгляд к небу — тонкая пелена облаков закрывает солнце, но свет всё равно слепит глаза.       — Хотел просто сказать, что я теперь в SAS, в специальной команде, — начинает Джон, всё ещё стоя на колене перед её надгробием. — Я снайпер и специалист по подрывам, — добавляет он, усмехаясь на последнем слове. — Ты ведь всегда говорила, что у меня талант уничтожать всё, к чему прикасаюсь, или ломать вещи просто потому, что не могу не ковыряться в них. Этот навык оказался востребованным. Я теперь в спецгруппе, много путешествую. Весело и время летит незаметно. Маме не нравится, говорит, меня убьют на работе. А я ей всё твержу: если дядя Гордон и кузен Эван до сих пор живы, то и я как-нибудь справлюсь. Ну, бывает, задумываешься об этом, конечно… Но команда отличная. Капитан тоже хороший. Заставляет меня выкладываться по полной и отвечает за мои ошибки. Дисциплина жёсткая. Ты бы, наверное, обрадовалась, узнав, что наконец-то кто-то сумел приструнить твоего непослушного внука.       У Джона начинают слезиться глаза. Он моргает, вытирая нижнее веко тыльной стороной ладони, пока встаёт. При взгляде на ландыши, что он оставил у надгробия, Джону кажется, будто цветы стали ярче, чем были, когда он выдёргивал их из земли.       — Я отправляюсь на своё первое задание в новой группе. Мы едем искать кое-что опасное, — говорит Джон, тихо, но уверенно. — Думаю, всё будет хорошо. Я скоро вернусь. Надеюсь, ты обрела покой, бабуль. Я скучаю по тебе, — добавляет он, наконец, поднимая взгляд к небу, где облака уже почти не скрывают солнце.       Развернувшись, Джон оглядывает кладбище. По спине пробегает холодок, волосы на затылке встают дыбом — ощущение, которого он не испытывал уже очень давно. С тех пор, как был на чердаке двадцать лет назад.       Резко развернувшись на месте, Джон осматривает местность в поисках чего-то, но взгляд не находит ничего странного, только тревога оседает в груди. Он хмурится. Засунув руки в карманы, Джон направляется к машине, припаркованной на отведённой стоянке.       «Это мог быть просто порыв ветра, — думает Джон. — Или какое-нибудь животное наблюдало за мной».       Он мотает головой, стараясь отогнать внезапную тревогу, но, уже почти выйдя за ворота кладбища, останавливается. Джон оборачивается и смотрит на надгробие бабушки. Он клянется, что цветы теперь будто светятся. Их белизна кажется почти флуоресцентной.       Джон моргает, пытаясь убедиться, что ему не мерещится, мотает головой и, когда снова смотрит на цветы, они выглядят совершенно обычными.       «Наверное, показалось».       Джону надо возвращаться на базу. Они вылетают через неделю, но ему разрешили съездить домой, повидаться с семьёй перед отправлением. Эванджелина живёт недалеко от квартиры родителей и приглядывает за матерью. Эрин живёт в двух часах езды к северу, так что с ней и племянниками — двумя шумными мальчишками двух и четырёх лет — Джон встретиться не успел. Придётся навестить их после возвращения, он ведь не виделся с сестрой с тех пор, как крестили младшего, когда его обратили в веру Пастыря.       Джон тогда держал язык за зубами. Одного взгляда матери хватило, чтобы он не сказал ни слова про веру, которая окружала его с детства. Он до сих пор носит знак Пастыря на шее — мать настояла. Каждый раз, когда он спрашивал, обязательно ли его носить, она утверждала, что он принесёт ему покой.       Джон пообещал матери не снимать его, пока будет на службе. Отец — человек немногословный — сказал ему после ужина, когда мать ушла спать, что гордится им. Но всё равно велел быть осторожным.       — Мир опасен, — сказал он. — Там есть такие вещи, которые ты не поймёшь.       Джон никогда не считал отца ни религиозным, ни суеверным, но в его голосе было что-то тревожное. Будто он знал нечто, чего не знал Джон. Это встревожило его. Он не мог уснуть на раскладушке, которую ему поставили в гостиной.       Но утром отец вёл себя так, словно ничего не было. Будто и разговора не случалось. Джон лишь кивнул самому себе, чистя зубы, решив, что это, скорее всего, алкоголь говорил, а не разум.       Джон доверяет своему капитану — Джону Прайсу.       В конце концов, именно Прайс помог Соупу (так его теперь зовут) подняться так быстро в военной карьере.       Он бы не позволил ему погибнуть на поле боя, верно?