Exit wound

      Соупу не нравится, как на него смотрит Прайс.       Капитан с Гэрриком, другим сержантом из 141-ой, уже минут десять явно обсуждают Джона прямо при нём. Гэррик стоит к Соупу спиной, так что всё, что он видит, это выражение лица Прайса.       Время от времени взгляд капитана скользит к Соупу, а потом возвращается к Гэррику. Соуп знает, что все называют Гэррика Газом, но сам он ещё новичок в команде и не уверен, заработал ли уже такое право.       Пока что МакТавиш просто «долбаный новенький», насколько ему известно.       И, какой бы разговор они ни вели, кажется, он касается его. Иначе капитан не усадил бы его вот так — в стороне, но под наблюдением.       Наконец, после, казалось бы, вечности, капитан Джон Прайс отмахивается от Гэррика и пересекает небольшое расстояние до стола, за которым сидит Соуп.       — Ты согласился вступить в команду, не задав ни единого вопроса. Почему? — спрашивает Прайс, скрестив руки на груди. Гэррик встаёт у него за спиной, на шесть часов, глаза скрыты в тени. Они оба внимательно наблюдают за реакцией Соупа.       А он не знает, как реагировать.       — Вы мотивировали меня стать лучшим из лучших. Когда мне предложили присоединиться к вашей команде, я счёл это за высшую честь, сэр.       Соуп говорит уверенно, стараясь чтобы голос звучал ровно. МакТавиш не нервничает — перед тем как официально вступить в ряды 141-ой, он прошёл необычно тщательную проверку. Имена остальных агентов из особого подразделения до сих пор для Джона засекречены, так что всё, что он знает сейчас — это то, что Прайс работает с сержантом Кайлом Гэрриком.       МакТавиш тяжело вздыхает, наблюдая, как взгляд Прайса задерживается на нём, будто капитан что-то обдумывает, словно сомневается. Соуп надеется, что это не так. Он всё ещё молод, но умеет делать то, чего не умеют другие.       — Как ты думаешь, за что мы боремся в составе 141-ой? — спрашивает Прайс наконец.       Капитан отодвигает стул перед собой и садится, опираясь локтями о стол и складывая руки под подбородком. Он смотрит прямо на Соупа, и тот чувствует, как пот начинает выступать между лопатками. Это ведь не допрос, не так ли?       Соупу нужно несколько секунд, чтобы подобрать ответ.       — С несправедливостью, сэр.       Это лучшее, что Джон может сказать, не скатываясь в длинную тираду о том, как он хочет приносить пользу этому миру, что он хочет именно этого, что он создан для этого. Джон умеет держать себя в руках, умеет работать с людьми, умеет действовать на поле боя и знает, как выполнять приказы.       — Это самый сдержанный ответ, который ты мне когда-либо давал, сержант, — говорит Прайс, прищурившись. — 141-я – это не обычный отряд. Гэррик подтвердит. Наша группа немного… чутче к происходящему вокруг.       Прайс замолкает, Соуп встречается взглядом с Гэрриком, прежде чем опустить глаза на свои руки, лежащие на столе. Джинсы кажутся ему слишком тесными, а рубашка, которая надета на нём, – неправильной. Джон не может объяснить, почему, но ощущение неприятное, как будто что-то не так с ним самим.       — Мы устраняем террористов и боевиков, специализируемся на самых неуловимых. Это ты знаешь. Но что бы ты ответил, если бы я сказал, что мы охотимся не только за ними?       Соуп фыркает.       — Не только террористы и боевики? Коррумпированные политики? — усмехается МакТавиш, и в этот момент взгляд Прайса становится острее.       — Не только они, — говорит Прайс, откидываясь на спинку стула, скрестив руки на груди, создавая между собой и Соупом определённую дистанцию. — Другие. Такие, в существование которых ты не поверишь, пока не увидишь сам. Такие, про которых ты, скорее всего, читал в детстве в книжках.       Соуп не может сдержать ухмылку.       — Вроде сверхъестественных созданий? — усмехается он. — Их не существует.       Когда-то Соуп верил в существование мифических созданий. Его бабушка часто рассказывала о том, что в мире были не только люди. Но детский восторг и воображение, так же, как и детские воспоминания, с возрастом блекнут. Или взрослый, в чью логическую парадигму мира не вписываются оборотни, феи и лепреконы, старается убрать эти знания в самый дальний и тёмный угол своего разума, как и неприятные воспоминания.       Во рту Джона пересыхает, а внутри шевелится старое воспоминание о чердаке в доме его детства.       — Есть только Пастырь и Его Зверь, — произносит МакТавиш автоматически. Хотя сам уже давно в это не верит.       Людям просто нужно во что-то верить. Некие божественные силы, стоящие выше, вполне подходят.       Взгляд Прайса пронзает насквозь, и Соуп уже не уверен — не подписал ли он собственноручно сейчас понижение в звании, позволив себе быть таким дерзким. Во рту становится ещё суше. Но тут Прайс поднимает руку, и Гэррик делает шаг вперёд с тем же непроницаемым выражением. Он протягивает папку сухого песчаного цвета.       Прайс берёт её и кладёт перед Соупом, толкает вперёд так, что край папки ударяется о сложенные на столе руки.       — Есть вещи похуже. Во время мировых войн в окопах сражались не только люди, сержант МакТавиш, — говорит Прайс напряжённым голосом. — Мы ищем тех, кто пережил всё это и дожил до наших дней, — капитан сжимает руку в кулак, встаёт, и его стул с грохотом отъезжает назад.       Гэррик не двигается, пока капитан не направляется к двери. И только после этого идёт за ним.       Как раз в тот момент, когда рука Прайса уже тянется к дверной ручке, он оборачивается через плечо.       — Ты можешь не верить, но Тьма поджидает нас всех. В какой-то момент из теней появится то, что они скрывают. И будь уверен, мы будем в первых рядах, когда придётся с этим сразиться. В папке всё, что тебе нужно знать.       С этими словами Прайс открывает дверь и уходит. Гэррик следует за ним, даже не оглянувшись на Соупа.       МакТавиш хмурится, подаётся вперёд, подтягивая стул ближе к столу. На вид папка совсем тонкая. Его рука зависает над ней, и Джон не может не задаться вопросом, что скрыто под титульным листом.       Когда его большой палец цепляется за плотную обложку, приподнимает её и откидывает в сторону, Соуп снова хмурится. Там действительно лежит лист бумаги. Но на нём почти нет текста. В глаза бросается фотография. Он точно знает, что изображено на этом фото.       Джон помнит это изображение, видел его давным-давно, в другой жизни. Книга была у его бабушки. Иллюстрация: тёмная фигура с глазами, устремлёнными прямо вперёд, а за ней чудовищный силуэт, нависающий, искажённый, нечеловеческий. Джон помнит, что почувствовал, когда увидел это в первый раз.       Вдруг его кожа покрывается мурашками. Волосы на руках и на затылке встают дыбом. Температура в комнате будто падает — резко, за один удар сердца. Чем дольше Джон смотрит на изображение, тем хуже становится: в животе скручивается тошнота, страх вгрызается в грудную клетку, как будто ужас, который он когда-то пережил, вернулся.       Но это ведь было всего лишь детское воображение, правда? То, что случилось на чердаке?       Джон зачарован фотографией иллюстрации, он не в силах оторваться. Не моргает, пока глаза не начинают слезиться. Детали здесь куда чётче, даже несмотря на то, что это всего лишь снимок. Он изучает линии, будто вгрызается в них взглядом, старается запомнить каждый штрих, каждую черту. Джон не замечает, как всё ближе склоняется над изображением. Он всё ближе к бумаге, словно его затягивает внутрь, как в воронку.       Джон знает, что это Пастырь и Его Зверь. Тот, которого называют Могильщиком. Всё, что Джон может теперь — это гадать, какого чёрта Прайс дал ему эту фотографию.       Неужели Прайс действительно имел в виду то, что они должны вступить в бой с Пастырем? Если допустить возможность его существования, они ведь не настолько сильны, чтобы противостоять сверхъестественной силе.        В голове у Соупа начинают звучать шёпоты, и страх сжимает горло. Его дыхание становится всё более прерывистым, поверхностным, и, хотя его лицо всё ближе к бумаге, он пытается отпрянуть назад, вцепившись обеими руками в край стола, упираясь ногами. Но ничего не получается.       Джон не может отвести взгляд.       В чёрных глазах, смотрящих на него с изображения, таится что-то живое. А за фигурой — Зверь, огонь в его нутре неестественный, пасть чудовищная, нереальная, форма существа – это нечто среднее между вепрем, псом, лошадью и быком.       Внезапно пламя на изображении будто оживает у него на глазах, чёрные чернила начинают двигаться, дышать, словно становятся частью чего-то живого. Его шею будто тянут вниз, Джон не может оторваться, не может даже моргнуть, боится что-то упустить. Но что он может упустить? Это же просто рисунок…       Джон тяжело дышит, ощущает, как ладонь болезненно врезается в край стола, но даже боль не может вырвать его из этого наваждения. Сейчас он почти уверен — ещё секунда, и его нос коснётся бумаги…       — МакТавиш!       Крик был подобен пощёчине. Джон резко вдыхает, как человек, который долгое время не дышал. Папка захлопывается перед ним, и в тот самый миг, перед тем как изображение исчезает из поля зрения, ему кажется, что тёмная, высокая фигура на странице пошевелилась.       Такого не может быть… не может… правда?       Джон поднимает голову, отпуская край стола, внезапно вновь обретая контроль над собственным телом. Пальцы одеревенели от того, как сильно он сжимал их, и только теперь Джон замечает, что дышит так тяжело, будто пробежал марафон.       Стоя рядом с папкой в руках, сержант Кайл Гэррик наблюдает со стороны за капитаном Джоном Прайсом и Соупом.       — Рад, что ты снова с нами, — говорит Прайс спокойно, почти буднично, словно всё это не в первый раз.       Соуп мотает головой.       — Что это было? Мне казалось, будто я…       — Ты не двигался почти пятнадцать минут, — спокойно говорит Прайс. — Всё это время пялился на изображение Пастыря. Тебе бы капли для глаза. Ты ни разу не моргнул.       Как только Прайс упоминает глаза, Соуп резко встаёт. Он тут же прижимает ладони к глазам, будто пытается вытеснить сухость, вернуть себе ощущение нормальности.       — Что это, чёрт возьми, было? — спрашивает он, отнимая руки и оглядывая комнату. Температура вернулась в норму. — Что это было, капитан? — повторяет Джон уже с нажимом.       Прайс выпрямляется и кивает Гэррику, чтобы тот вернул ему папку.       — Вот это, — говорит Прайс, указывая пальцем на папку, на то, что было внутри, — ради этого и существует 141-я.       — Сражаться со Смертью? — резко парирует Соуп, голос звучит слишком громко. Он всё ещё не может прийти в себя. Прайс качает головой.       — Пастырь — это не Смерть. Всё, что ты считал выдумкой из детских книг, на самом деле существует. Оборотни, гарпии, баньши — всё, что ты только можешь представить, существовало или существует до сих пор. Некоторые из них работают на правительство или военные группировки. Наша задача не дать им стать оружием против нас.       — Вы серьёзно? — резко вставляет Соуп и тут же об этом жалеет.       — Со временем поймёшь, МакТавиш, — говорит Прайс, глядя на него пристально. — В этой оперативной группе мы сражаемся не только с тем, что считается реальным. Ты прошёл последнее испытание. Не подведи меня.       Соуп хмурится.       — Это было испытание?       Прайс кивает. Гэррик, не говоря ни слова, открывает дверь снова.       — 141-я – небольшая группа. Не все, кого приглашают, доходят до конца, — спокойно добавляет Прайс.       Фраза падает в воздух тяжело, резко, и Соуп внезапно понимает, что именно имел в виду капитан. Не все, кого приглашают, остаются в живых.       Дверь с глухим стуком захлопывается за спинами мужчин, уходящих прочь. А Соуп остаётся, всё ещё не до конца понимая, что именно он только что увидел.       Двигалась ли та иллюстрация на самом деле? Была ли она реальна? Или всё происходило только у него в голове?       И что, чёрт побери, имел в виду Прайс, когда сказал, что именно ради этого существует 141-я?       

***

      Это другое. Собирать души, когда их время ещё не пришло, когда делаешь это для кого-то другого.       Души не созрели. Они не готовы. И они страдают из-за этого. Из-за жадности Пастыря.       Призрак чувствует это. Он знает, как всё должно быть, как они должны уходить, что они должны чувствовать, когда он появляется перед ними и просит последовать за ним. Они не должны бояться. Страха не должно быть в широко распахнутых глазах, в которых вспыхивает осознание того, что они вот-вот оставят эту жизнь позади.       Всегда были те, кто не проживал весь отмеренный срок, чья смерть была несправедливой, кто слишком рано ушёл из жизни. Так было и во времена, когда Призрак был богом Смерти. Но даже тогда он брал их души в свои руки и помогал перейти дальше, обещал, что они справятся, говорил, что он ими гордится.       Теперь ничего этого не было. При том, как Пастырь ведёт дела, и не могло быть.       Он требует души. Жадно. Как ребёнок требует игрушку. Пастырю нет дела до нераскрытого потенциала. Больше, больше, всегда больше. Чем больше страха и почтения они испытывают в последние мгновения — тем лучше.       «Почтение», — горько усмехается про себя Призрак.       Это не почтение. Это ужас.       Призрак занимается этим уже полтора десятилетия. Он не посмел ослушаться, не с теми угрозами, что нависли над ним дамокловым мечом. Он никогда не поправится, если Могильщик снова его разорвёт. Не сможет прийти в себя настолько, чтобы надеяться хотя бы на проблеск шанса изменить ход вещей. Попытаться остановить Пастыря и его Зверя.       Не с раной, которая отказывается заживать, не с раной, из которой вытекает энергия и свет, облечённая во тьму, как бы он ни пытался остановить это. Рана не исчезнет и не исцелится. Призрак знает, что этого не будет, пока он снова не станет полноценным. Это всё из-за связи Пастыря и Могильщика. У Призрака больше нет Зверя. Нет даже того, кто мог бы стать его заменой.       Когда он бродит по улицам очередного европейского города, незримый для всех, существующий лишь на краю взгляда, Призрак думает о душах, которые он привёл Пастырю за все эти годы.       Призрак пытался утешить их, пытался помочь, говорил, что не нужно бояться. Но они все знают. Знают, что Смерть теперь – это нечто ужасное. Даже если не верят или не понимают, почему, они просто знают.       Призрак ненавидит каждую секунду этого. Люди не должны бояться Смерти.       Не должны бояться его.       Это он должен быть Смертью.       Призрак пытался избегать жатвы. Оставлял это на других Жнецов, собирающих души. Но постоянно так было делать нельзя. Призраку всё же приходилось забирать души ради Пастыря, чтобы не вызвать подозрений. Пока ему удавалось оставаться в тени достаточно долго.       Пятнадцать лет поисков. Поисков того, чего ему не хватало — тех существ, которых он создал, сражаясь с Тьмой.       В поисках своего Зверя и своей Семьи.       Призрак всё ещё надеется, что благодаря своей природе они выжили, как и он. Надеется, что они уцелели, растворились в тенях, в каплях росы на лепестках весенних цветов, в мехе зверей, живущих в лесах, в лёгких китов, бороздящих глубины океана.       За прошедшие годы Призраку пока не повезло даже наткнуться хотя бы на след.       Призрак не знает, как Пастырю удалось это. Как он смог собрать и разорвать нити, связывающие Призрака с его Семьёй и Зверем. Призрак не видел, даже не представлял, что делал Пастырь. Когда он почувствовал, что что-то невообразимо ужасное надвигается, было уже поздно. Часть его души уже начала истончаться, расползаться в разные стороны, точно износившаяся тряпка. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Нити сущности Призрака натянулись — и натянул их тот, кто должен был его защищать. А потом последовал удар в спину от Пастыря, который должен был держать Тьму в узде, вместо того чтобы позволить ей вернуться.       

***

      Джон всегда знал, что армия — не то место, где принято проявлять доброту.       Он пошёл туда, потому что ему нужно было выбраться, сделать что-то самостоятельно. Доказать миру, что он чего-то стоит. Всё, чего Джон добился в школе, в итоге привело его к этой карьере. Здесь математика наконец имела смысл и находила применение, история и география становились важными, а слова внезапно начинали что-то значить.       Джон гораздо лучше усваивал информацию, когда то, о чём он узнавал, обретало смысл после краткого инструктажа.       Но теперь, сидя в грязи, измождённый, с кровью, стекающей по виску, перепачканный грязью и горючим, он жалеет, что не выбрал другой путь.       МакТавиш нечасто жалеет о том, что пошел в спецназ. Когда капитан Джон Прайс предложил ему присоединиться к знаменитой 141-ой, Соуп не колебался ни секунды. Об ОТГ 141 он слышал в армии. Слухи, пересуды, передающиеся из уст в уста.       Прайс жёстко гнал его вперёд.       Быть лучше. Сильнее. Хитрее. Скрытнее. Стать частью команды, которая уже работала, как отлаженный механизм, задача не из простых. Но Джон быстро нашёл своё место под командованием капитана Прайса, быстро нашёл общий язык с сержантом Газом. Газ был на год старше и числился в составе оперативно-тактической группы номер 141 на протяжении двух лет, сопровождая Прайса в операциях по всему миру.       Соуп слышал много баек о 141-ой. Лишь когда он действительно стал частью команды, он понял, что не все слухи были всего лишь слухами.       Бои со 141-ой отличались от опыта Соупа с SAS. Здесь они охотились на настоящих монстров. Иногда и на тех, кто был монстром в человеческом обличии.       Когда Джона приняли в отряд, Прайс сказал, что в нём есть потенциал. Что он увидел в Соупе нечто. Что-то в его глазах.       — Ты ведь не Провидец? — спросил Прайс, и Соуп нахмурился, покачав головой.       — Нет. Раньше у нас в роду такое бывало, но после бабушки ни у кого, — ответил Джон, размышляя, стоит ли упомянуть последние мгновения жизни любимой бабули.       Взгляд Прайса потемнел, когда он услышал ответ Соупа. Капитан долго изучал его лицо. МакТавишу казалось, будто саму его душу просматривают насквозь. Словно Прайс видел в нём то, чего он сам не замечал.        Соуп не смог удержаться — вопрос сорвался с губ сам собой:       — А вы Провидец, сэр?       — Насколько мне известно, Провидцев в этом мире больше нет. Скоро поймёшь, почему.       И на этом разговор закончился.       Теперь, вспоминая тот момент, Соуп поднимает взгляд к небу. Оно синее, ярко-синее, почти ослепляющее. Солнечные лучи отражаются от песка вокруг. Вдобавок к крови, текущей с виска, Соуп чувствует — с запястьем тоже что-то не так. Он упал на него, и что-то хрустнуло. Придётся показать врачу, когда выберутся отсюда.       Джон поворачивает голову, капли пота скатываются по лбу, он облизывает губы и смотрит на Прайса. Тот выглядит тоже неважно — почище, менее изранен, но всё же измождён. Затем взгляд Соупа останавливается на Газе — сержанте Кайле Гэррике. Он быстро нашёл с ним общий язык, подстроился под его юмор и подход к работе, и вскоре они с Прайсом стали сплочённой тройкой.       Теперь они застряли именно здесь — в этом забытом Богом месте. Соуп сомневается, что даже Пастырь найдёт их тут, если они умрут. Их тела, вероятно, быстро начнут разлагаться, плоть высохнет, останутся только хрупкие кости. Джон качает головой, отгоняя мысль.       — Соуп, доклад. Как запястье?       Прайс возится с пистолетом, который снял с одного из трупов, лежащих слева от них.       Соуп недовольно морщится, но ничего не говорит — просто вытягивает вперёд руку.       — До базы дотянет, — ответ звучит сухо.       Боль пронзает руку до самого локтя, и Джон понимает, что это скажется на точности и контроле спуска курка.       — Газ, доклад.       Прайс переводит взгляд на второго сержанта. Его взгляд затуманен, самодельный жгут на бедре сдерживает кровь, чтобы та не хлестала из пулевого ранения. Каждая секунда теперь на вес золота, но здесь, посреди пустыни, каждая секунда тянется, как вечность. Поддержка с воздуха появится не раньше, чем через полчаса — если появится. А Соуп знает, что по этой пустыне бродят не только они.       Прислонившись головой к песчаной стене позади, Соуп снова поднимает взгляд к синему небу и вдруг ловит себя на мысли: а увидит ли он когда-нибудь снова дождь? Настоящие тяжелые облака, приносящие такой ливень, что промокнуть до нитки можно за пару секунд. Мысль о воде вызывает слабую улыбку.       — Могло бы быть и лучше, капитан, — отвечает Газ. — Сигнала об эвакуации всё ещё нет?       Прайс качает головой.       — Придётся переждать. Только не вздумай истечь кровью, сержант. Соуп, будь начеку. Здесь что-то есть. Что-то преследует нас. И мне это совсем не нравится.       Соуп хмурится.       — Откуда вы знаете?       — Ты ведь чувствуешь холод, не так ли?       Соуп опускает взгляд и понимает, что несмотря на палящий зной, волосы на его руках встали дыбом, а кожу покрыли мурашки. Он встречается взглядом с Прайсом, а потом поворачивает голову, осматриваясь. И в этот момент что-то шевелится в глубине сознания.       Воспоминание. Что-то забытое. Что-то, что он когда-то аккуратно сложил и запрятал в самый дальний уголок своего сознания. Джон трёт предплечье ладонью, пытаясь согнать мурашки.       С самого начала эта миссия была провальной. Разведданные, которые им предоставила Ласвэлл, начальница Прайса, оказались ложными. По ним открыли огонь почти сразу, повстанцы яростно защищали что-то, спрятанное в их штабе.       Когда их группа штурмовала здание, Соуп понял, что именно они скрывали. Осознал, что они охотились на чёртова оборотня. Вернее, сначала они нашли прикованного человека, который потом превратился в зверя.       Оборотень выглядел диким и разъярённым. Люди, охранявшие его, не знали, от кого им защищаться — от бойцов 141-ой или от чудовища, если оно вдруг вырвется.       В перестрелке Газ получил пулю, Прайс уложил нескольких противников, Соуп – ещё нескольких, но, когда пыль осела, зверя уже не было. В суматохе боя он сбежал, оставив тела нетронутыми и растворившись в пустыне.       — Соуп, ты с нами? — спрашивает Прайс, и внимание Соупа тут же возвращается к капитану. Он кивает.       — Не ожидал столкнуться с грёбаным оборотнем, — говорит Соуп, крепко сжимая оружие. Прищурившись от солнца, он вглядывается в горизонт, чувствуя, как в голове выстраивается очередь вопросов. Они должны были освободить зверя? Уничтожить? Использовать? Миссия ведь должна была быть простой — зайти и выйти. Он помнит, что шли разговоры об объекте. Неужели волк и есть этот объект?       — Надеюсь, зверь успокоится и позволит человеку вернуться, — бормочет Прайс, просовывая руку в ремень снайперской винтовки. — В вертолёте четыре места. Я бы предпочёл, чтобы они были для четырёх человек, а не для трёх человек и одного волка, — добавляет он и наклоняется вперёд, чтобы взглянуть на рану Газа.       — Как ты?       — Всего лишь боль. Кровь вроде остановилась, так что я в порядке.       Прайс достаёт нож и осторожно оттягивает ткань вокруг бедра Газа.       — Дай-ка гляну, — говорит капитан. Соуп периодически поглядывает на них, не сводя глаз с горизонта.       — Не двигайся, — добавляет Прайс, а Соуп усилием воли сосредотачивается на обстановке.       Руки снова пробивает дрожь несмотря на палящее солнце. Что-то здесь не так. Джон это чувствует. Он осматривает всё вокруг, взгляд цепляется за каждый камень, каждый неровный край, а потом краем глаза он улавливает движение. Соуп резко поворачивается влево — одновременно с этим вверх смотрят Прайс и Газ.       Пристально вглядываясь в то место, где, как ему показалось, что-то мелькнуло, Соуп подаётся вперёд.       — Сержант, оставайся здесь, — приказывает Прайс, вновь сосредоточившись на ране Газа. Медицинские принадлежности теперь разложены на бедре самого Гэррика. — Мы здесь не за этим. И тебе точно не нужно привлекать к себе и нам лишнее внимание, если оно ещё не на нас.       Соуп хмурится, откидывается назад и начинает снова методично прочёсывать взглядом горизонт, от края до края.       — Что это, сэр?       Прайс молчит пару секунд, занимаясь перевязкой. Газ смотрит на Соупа, и когда их взгляды встречаются, он слегка кивает глазами влево. Соуп, не поворачивая головы, медленно переводит взгляд туда, куда указывает Газ, и видит.       Едва заметное движение. На краю в солнечном мареве. Почти как мираж. Однако Газ тоже это видит.       Соуп хмурится, и в этот момент Прайс наконец отрывает взгляд от раны, которой занимался.       — Он здесь, — говорит капитан, но Соуп понимает, что речь не о движущихся тенях.       Прайс поднимается, складывает обратно медицинский набор и, поправляя винтовку на плече, делает знак в сторону кого-то, приближающегося к ним.       Соуп тоже встаёт, протягивает руку Газу, чтобы помочь тому подняться на ноги. Когда оба смотрят в ту же сторону, куда глядит Прайс, они видят человеческую фигуру. Человек кажется совершенно обычным. Без страха и ярости, искажающего лицо, он выглядел очень человечно. Соуп бы ни за что не догадался, что перед ним зверь, встреть он его в других обстоятельствах.       Когда незнакомец подходит достаточно близко, чтобы можно было говорить, а не кричать, он вежливо кивает Прайсу. Взгляд Соупа мечется от оборотня к Прайсу и обратно.       — Рад тебя видеть, друг мой, — говорит мужчина и протягивает руку. Прайс берет её и притягивает мужчину к себе в объятия. Обычно так он поступает только с теми, кого хорошо знает.       Губы Прайса растягиваются в улыбке.       — Юрий, они держали тебя так, будто боялись, — шутит он.       Мужчина, Юрий, смеётся. Его тело покрыто шрамами, которые так и не исчезли, а вот раны, которые, как уверен Соуп, он получил в перестрелке, уже зажили. Значит, эти шрамы появились ещё до того, как он стал волком.       — Они просто не были знакомы с оборотнями, — отвечает Юрий, затем поворачивается к Соупу, который помогает Газу не опираться на раненую ногу. — Вы, должно быть, Соуп и Газ, так? — спрашивает он, и сержанты одновременно кивают. — Вертолёт недалеко, я его слышу, — говорит Юрий, поднимая взгляд к небу.       Соуп ничего не слышит. Но он ведь и не оборотень, верно?       Прайс тоже поворачивается туда, куда смотрит Юрий, поднимает бинокль к глазам.       — Ник, как всегда, вовремя. Это хорошо, — бормочет Капитан и довольно улыбается.