Exit wound

      На чердаке нет никаких чудовищ. Джон это знает. Он сам проверял. Поднимался туда несколько раз. Да и родители его осматривали чердак каждый раз, как он просил.       На чердаке нет чудовищ.       Тогда почему звуки, доносящиеся оттуда сегодня ночью, казались такими настоящими?       Джон, вцепившись руками в одеяло, лежит неподвижно, затаив дыхание. Он думает, что, если не будет двигаться, может, чудовище его не заметит. Может, оно охотится, ориентируясь на движение. Скорее всего, оно уже знает, что Джон здесь. Точно знает, где он прячется. Покрывало не самое надёжное укрытие. Его недостаточно, чтобы спрятаться от чудовища.       От чудовища, которого там нет. Джон ведь проверял.       Может, стоит проверить ещё раз?       Джон зажмуривается, пытаясь заставить себя не обращать внимания на звуки, которые снова раздаются наверху. Звучит так, будто что-то тащится по старому скрипучему дереву. Это не сквозняк и не белка, как убеждала Джона старшая сестра.       Звучит иначе. Звучит по-новому. В этом есть что-то странное.       Сбросив с себя одеяло, Джон осмеливается сесть, оглядывая комнату. Он почти уверен, что мягкие игрушки его не защитят, но ему исполнилось уже целых семь лет, и он должен подняться наверх и проверить. Джон должен убедиться, что там ничего нет.       Он берёт маленький фонарик, который прячет под подушкой на случай, если кошка заберётся в постель или, напуганная страшным сном, придёт младшая сестрёнка, и включает его. Тени на стенах кажутся зловещими, когда Джон тщательно изучает каждый предмет в комнате.       Ничего не изменилось с тех пор, как он выключил ночник, когда отец сказал, что на сегодня хватит читать.       Хорошо.       Значит, чудовище с чердака пока не спускалось в его комнату.       Джон поднимает взгляд к потолку, пытаясь определить, где именно прячется чудовище. Луч фонарика скользит в дальний угол. Там снова раздаётся звук. Что-то наверху точно перемещается.       Босые ноги касаются деревянного пола. Луч света от фонаря теперь устремлён к двери.       Может, чудовище уже за дверью?       Сверху снова слышен глухой звук. Нет. Чудовище точно на чердаке.       Джон делает глубокий вдох, встаёт с кровати, крепче сжимает фонарик. Он делает несколько шагов к двери, берётся за ручку и медленно, как можно медленнее, нажимает на неё, открывая дверь и следя за тем, чтобы петли не скрипели и не разбудили родителей.       Дверь открывается и свет фонарика разливается по коридору. Джон осторожно выглядывает из комнаты, проверяя, свободен ли путь и не появились ли движущиеся тени. Их не было.       Хорошо.       Джон начинает двигаться к лестнице, осторожно обходя скрипучие половицы, насколько может — он ещё не запомнил, как именно по ним надо идти, но до подножия лестницы добирается бесшумно. Или, по крайней мере, он надеется на это. Джон замирает, прислушиваясь: не зашуршали ли простыни в родительской спальне, не открылась ли где-нибудь дверь, не раздалось ли хоть что-то.       Вот оно! Снова.       Тот самый шорох, доносящийся сверху. Двенадцать ступеней ведут наверх к чердаку, где хранятся его старые игрушки, игрушки его старшей сестры и вещи бабушки по отцу в больших коробках, которые не трогали с тех пор, как она умерла.       Там должно что-то быть. Белка ведь не может быть настолько большой, чтобы издавать такие звуки, верно?       Джон с усилием сглатывает, облизывает губы. Руки, сжимающие фонарик, дрожат. Если он поднимется на первую ступеньку, случится ли что-нибудь? Он пробует.       Следующий шаг. Ещё ступень. И ещё одна. На десятой дерево громко скрипит. Джон замирает, зажмуривается, задерживает дыхание. Надеется, что никто не услышал.       Шорох на чердаке тоже будто бы стих. Джон задумывается о том, не следует ли ему вернуться в постель. Под одеяло. К мягким игрушкам. Они его защитят. Он должен был взять с собой плюшевую утку. Она всегда была рядом, когда ему снились кошмары. Всегда.       Джон поднимается на последние две ступени и кладёт руку на ручку. Он дрожит. Его знобит. Он чувствует холод, будто с каждым шагом наверх тело леденеет. Джон опускает взгляд, он готов поклясться, что видит, как дыхание вырывается паром. Неужели здесь и правда так холодно?       Джон открывает дверь. Она так пронзительно скрипит, что может и мёртвого разбудить. Окаменев, Джон замирает. Несколько секунд он даже не дышит, пока свет от фонарика не заливает чердак. Здесь нет паутины. Чердак в реальности вообще-то не такой уж страшный. Но сейчас, посреди ночи, с этими странными шорохами где-то в темноте, всё кажется до дрожи пугающим.       А ещё этот холод.       Джон чувствует себя так, будто вышел в снег раздетым донага. Кожа покрылась мурашками, и он уверен, что дело не только в холоде.       Когда Джон делает шаг вглубь чердака, оставляя позади лестницу, он жалеет, что не остался в постели. Появилась мысль о том, что выяснить, есть ли здесь что-то, может быть хуже незнания. По крайней мере, если бы Джон не знал, он мог бы убедить себя, что всё это – сон.       Но стоит Джону ступить в темноту, как фонарик внезапно мигает. Он мог бы поклясться, что видит движение теней. Он точно видел что-то, похожее на чёрный дым, краем глаза. Здесь что-то есть, прямо за пределами его взгляда.       Что-то холодное. Что-то опасное. Что-то… раненое?       Глаза постепенно привыкают к темноте, и Джон замечает — вон там, у одной из бабушкиных коробок, привалившись спиной, сидит человек.       Нет. Не человек. Джон знает, что это. Именно поэтому здесь так холодно. Поэтому фонарик мигает.       Это призрак. Точнее, Жнец.       И выглядит он очень, очень плохо.       Фонарик выпадает из онемевших пальцев. Джон делает глубокий вдох и шаг назад, пытаясь отдалиться от существа перед собой.       Он знает легенды и почти уверен, что перед ним Жнец во плоти. Самый настоящий. Они встречаются редко. В основном потому, что увидеть их можно только в последний миг своей жизни, на что Джон и надеялся. Он знает, что в мире есть и другие существа. Он слышал о баньши, оборотнях, селки и многих других. Но ни с кем из этих существ не встречался. Бабушка говорила, что все они давно исчезли. Но Джон всё ещё надеется, что когда-нибудь увидит хоть кого-то из них. Было бы чертовски круто рассказать об этом друзьям.       От звука упавшего фонарика голова Жнеца поднимается, и тёмные глаза устремляются на Джона, у которого учащается сердцебиение. Кровь отливает от лица, когда Джон смотрит прямо на того, кто, как говорят, должен был забрать его из этого мира.       Но что-то здесь не так. Всё кажется неправильным. Джон не чувствует опасности. Его родители говорили о Смерти шёпотом. Говорили, что раньше она была доброй, а теперь нет. Смерть ужасна и мрачна. Смерть — тьма в бездне ужаса и боли.       Всё не то.       Джон ещё маленький, и он не хочет умирать. Но Жнец перед ним выглядит странно потрясённым.       И тогда Джон делает то, что у него получается лучше всего.       Он спрашивает:       — С тобой всё в порядке?       Голос у Джона почти срывается, когда он всё-таки выталкивает эти слова из себя, думая, что если он привлечёт внимание Жнеца, то точно умрёт. Ведь именно для этого они и приходят. Чтобы забрать души в мир иной. Но этот Жнец выглядит плохо. Сломанным. Изнурённым. Тьма, исходящая от него, неправильная. В ней нет ощущения приближающейся смерти. А холод в животе, в пальцах и груди — это просто побочный эффект природы этого создания.       Жнец поднимает взгляд, его глаза смотрят на Джона сквозь маску-череп изучающе, оценивающе. Джон невысокий. Всё ещё довольно низенький. Мама говорит, что он ещё вырастет.       Вместо ответа Жнец лишь издаёт стон, прижимаясь к картонной коробке. Он хватается за край и подтягивается, вставая на ноги. Джон хмурится, потому что тот выглядит совсем по-человечески, выглядит настоящим и совсем не похож на тех Жнецов, что нарисованы в страшных книжках, которые МакТавиш тайком пролистывал в школьной библиотеке.       Он выглядит раненым.       Джон наклоняется, чтобы снова поднять фонарик, руки всё ещё дрожат.       — Ты понимаешь меня? — спрашивает Джон, и Жнец снова поворачивает к нему голову, будто решая, стоит ли вообще отвечать.       Наконец, после долгой паузы, он говорит:       — Тебе не стоит быть здесь.       Голос его звучит болезненно, будто он задыхается.       «А дышат ли Жнецы вообще? — задается вопросом Джон. — Они ведь должны быть мертвы, правда? Или нет? Как это вообще работает?»       — Я услышал звуки с чердака, — говорит Джон. — Ты точно не белка.       Жнец усмехается, и у Джона по спине пробегает холодок, волосы на затылке встают дыбом.       — Белка? — переспрашивает Жнец.       — Мам с папой говорят, что на чердаке живёт белка. Ты не белка.       Взгляд за черепом становится острее, внимательнее. В следующий момент Жнец теряет равновесие, падает на одно колено. Из него сочится тьма, как будто он ранен, а тьма — его кровь. Фонарик Джона снова начинает мигать, словно эта тьма слишком сильна, слишком всеобъемлюща, чтобы с ней справилось устройство на батарейках.       — Ты не… тебя не должно здесь быть, пацан.       Голос доносится откуда-то из глубины. Джон снова чувствует страх, который прячется где-то внутри, холодный и липкий.       — Ты пришёл за мной? — спрашивает он, и Жнец хмурится.       Он выглядит растерянным, будто сам не понимает, зачем здесь. Но Джонни знает о Жнецах. Бабушка ему рассказывала. Она старая. Она помнит. Помнит, как её родителей встретили Жнецы, когда пришло их время. Джонни толком не понимает, что она имела в виду, говоря об их времени, потому что единственное время, о котором он знает, это время ложиться спать и время вставать. А, ну и ещё время ужина, конечно.       — Бабушка говорит, что вы приходите, чтобы принести нам покой. Мне кажется, бабушка слишком стара для того, чтобы отличать то, что она читает в книжках от правды.       

***

      Он смотрит в глаза ребёнку. В два ярко-синих глаза, глядящих прямо на него с поразительным мужеством. Это удивляет. Почему этот мальчик, этот ребёнок, который, кажется, горит ярче и жарче тысячи солнц, которого идеально описывает выражение «от горшка два вершка», уже полон решимости и почему он не бежит?       Прошёл век. Целое столетие, в течение которого он медленно восстанавливал силы. Собирал себя заново, атом за атомом, наблюдая из тени, как Пастырь захватывает мир и объявляет его своим.       Смерть, которая когда-то была доброй. Которая исцеляла и творила чудеса, потому что, воистину, путь, который проделывала каждая душу, того стоил. Смерть, что умела утешать, вселять покой, держала за руку испуганных и умирающих, провожая их. Смерть, что наблюдала за миром, всегда была рядом, ведь в конце концов все души приходили к ней.       В конце пути Смерть приходила за каждым, ей незачем было спешить. Путь делал души ярче, они расцветали, наполнялись светом, уникальным и особенным огнём.       Но больше нет.       Наблюдая, как этот маленький мальчик смотрит на него в ответ, без тени страха в глазах, Смерть задаётся вопросом: «Знает ли этот мальчик, что Смерть изменилась, когда к власти пришел Пастырь?»       Пока Смерть не могла ничего сделать. Пастырь вырывал корни магии из самого сердца мира. Он продолжал топтать их, сжигать дотла. Промышленный огонь уничтожил мягкость вересковых пустошей и лугов, выжег зелень густых лесов, заменив их суровостью урбанизации и разложением человеческой души.       Пастырь уничтожил все упоминания о настоящей Смерти. Смерть была вычеркнута из священных книг, заменена на Пастыря.       И Могильщика.       Ужасная химера, чудовище, собранное из всего, что Смерть когда-то любила. Могильщик, который выворачивал землю наизнанку, вырывал души из тел, что ещё дышали, и пожирал их, будто они была всего лишь закуской.       Магия исчезла за те сто лет, что Смерть медленно собирала себя по кусочкам.       Смерть видела, как две мировые войны поставили мир на колени. Бесчисленное количество душ осталось на полях сражений. Забытые, брошенные. Они стали тенями, мучающимися из-за того, что им не дали перейти в мир иной, стали тенями, превратившимися в чудовищ. Пастырю было всё равно.       Смерть больше не была синонимом доброты.       Смерть стала жестокой, яростной, и забирала куда больше, чем следовало.       Тьма вновь начала проникать в мир, а Смерть ничего не могла с этим поделать.       Он перестал быть Смертью.       — Я не знаю, почему я здесь, — говорит он, скрываясь за маской, которую ему удалось создать. Ему всё ещё трудно удерживать свою телесную оболочку.       Но сюда его кто-то призвал. Что-то призвало.       — Здесь есть нечто, что я должен… должен понять, пацан.       Мальчишка проводит тыльной стороной ладони по носу, вытирая сопли. Фонарик снова мигает, и Смерть с трудом удерживает форму. Тени небезопасны. Они никогда такими не были.       За дверью раздаются какие-то звуки.       Мальчик и Смерть смотрят на деревянную поверхность – это поможет им понять, что происходит за ней.       — Тебе лучше вернуться в постель, пацан, — говорит Смерть, стараясь удержаться на ногах, опираясь о картонную коробку, на которой написано «Бабушка».       Рядом коробка с надписью «Сенга МакТавиш». Имя ему ни о чём не говорит, но он чувствует, он здесь не просто так. Что-то его сюда привело.       — Ты уйдёшь? — спрашивает ребёнок.       Смерть качает головой.       Мальчик хмурится, крепче сжимая фонарик в руке.       — Если ты не Жнец, тогда кто? Призрак?       Вопрос застаёт Смерть врасплох.       Может быть, он и правда может быть призраком. Пока. Так будет проще. Он кивает.       — Да. Призрак. А теперь уходи, дитя, — говорит он, чувствуя, как чернота снова начинает сочиться из ран, а свет фонарика с трудом пробивается сквозь сгущающуюся тьму.       Мальчик резко разворачивается и уходит с чердака, ни разу не оглянувшись.       

***

      На чердаке тихо. Снизу почти не доносится звуков, и, даже когда солнце поднимается над горизонтом, Смерть остаётся сидеть на деревянных досках, с болью в теле и тяжёлыми мыслями.       Прошли десятилетия с тех пор, как он пал. Это он знает точно. Сейчас он может хоть как-то удерживать свою телесную оболочку.       Десятилетиями он молча наблюдал. Сначала, будучи не более чем шёпотом, прячась в ростках и только что распустившихся цветах, перелетая от жужжащих пчёл к скачущим белкам, собирая силу по крохам, забирая жизни меньших существ, куда меньших, чем те, к которым он привык.       Поначалу он был почти неосязаемым, почти несуществующим. Не способный ни на что, кроме наблюдения. Сознание не покидало его ни на мгновение. Он пал с небес, подобно звезде, прорываясь сквозь атмосферу, теряя опору. Небесный Зверь внутри него был искалечен и Пастырем, и его Могильщиком.       Руки сжимаются в кулаки, и он ощущает гнев физически, как нечто реальное, осязаемое. Он смотрит вниз на свои ладони и замечает, что когти, которые он пытался держать, вновь прорезались, впившись в плоть.       Он не может оставаться на этом чердаке. Здесь всё слишком живое. Коробки вокруг пахнут жизнью и смертью, наполнены вещами, которые он не узнаёт. Они сделаны из материала, с которым он раньше никогда не сталкивался. И он понимает, что весь этот дом питается чем-то, что он прежде ощущал лишь во время грозы.       Прислонив голову к коробке с надписью «Бабушка», он думает о том мальчике, который пришёл на чердак, игнорируя страх и смущение. Будто встреча с существом древним, великим, могущественным была для него чем-то обыденным.       Взгляд Смерти скользит по коробкам. Он с усилием поднимается на ноги. Слабость в теле угрожает снова повалить его на пол. Именно это и разбудило ребёнка.       Он упал.       Как те хрупкие, больные и умирающие, за кем он когда-то присматривал, кого провожал, держа за руку, в их последнее путешествие. Сколько раз он видел, как они падали, спотыкались. Он поднимал их, помогал оставить тело позади. Они почти никогда не замечали, что больше не связаны с плотью.       Мир изменился.       Его имя забыто. Сто лет Пастырь и его Зверь, Могильщик, меняли этот мир. С каждым годом он становился всё мрачнее. А забытая и низвергнутая Смерть с трудом собирала обратно своё тело и разум.       Он отрывает взгляд от картонной коробки и смотрит в маленькое круглое окошко, оплетённое старой паутиной. Солнце поднимается над далёким горизонтом, и свет озаряет его тело.       Когда-то именно этот свет привёл его сюда, в этот мир. Он любил его свет, его созданий. Он бы отдал всё, чтобы уберечь их от Тьмы. Сделал бы всё. Но не смог.       Он пересекает короткое расстояние от своего угла до окна, опускается на колени и смотрит на восходящее солнце. Сначала быстро, затем медленнее, его лучи ложатся на лицо, не ощущавшее света уже много десятилетий.       Это первый раз, когда он снова чувствует солнце.       За последние сто лет мир и в самом деле погрузился во тьму. Животные умирали чаще, урожаи гибли, будто само провидение изменило своё решение, забрав благосклонность себе. Пастырь требовал всё больше, чаще, безжалостнее. Он вытягивал из этого мира всё, что мог.       Смерть наблюдает за восходом солнца и находит в этом движении покой. Краем глаза он замечает, как что-то шевелится в глубине чердака. Это не паук, понимает он, а таракан. Он улыбается, протягивает руку, надеясь, что насекомое поймёт. Таракан ползёт к тому, чего не знает. Смерть не пахнет, как человек. Смерть – это неземное существо.       Смерть можно разорвать, ранить. Раны будут истекать тем, что составляет суть Смерти. Но умереть Смерть не может.       Пастырь и Могильщик пытались убить его. Заручившись поддержкой Тьмы, они низвергли его, уничтожили воплощение, но не суть.       Смерть смотрит, как солнце поднимается всё выше, как небо окрашивается в голубой.        Прошло несколько часов. Так же незаметно, как проходили дни, недели, годы и десятилетия.       Его магия исчезла из мира. Пастырь и Могильщик позаботились об этом.       Доброту Смерти заменил страх.       Страх перед Пастырем, что крадётся в ночи, чтобы забрать души тех, кто меньше всего этого ждёт.       Страх перед Могильщиком, что перемалывает кости в пыль, стирая боль и память, уничтожая жизни ради чьего-то удовольствия.       Наблюдая, как ночь превращается в день, Смерть вспоминает, как его назвал мальчик.       Он назвал его Призраком.       Может, теперь он и правда Призрак. Во вселенной больше нет для него места. Умереть он не может. Тогда кем ещё ему быть, если не Призраком?       

***

      Существо на чердаке — единственное, о чём Джон мог думать весь день.       Когда мама зашла в его комнату, чтобы разбудить и позвать на завтрак, он посмотрел на потолок — будто это могло помочь ему увидеть, там ли ещё оно.       Джон держит рот на замке и никому не рассказывает. Кажется, что никто не заметил, что ночью он посещал чердак.       Поездка на велосипеде домой из школы казалась самой долгой в его жизни. Или почти. Не то чтобы в школе было скучно — Джон с друзьями сумели удивить уборщика, подложив в бутылку газировки несколько мятных конфет, и весь туалет для мальчиков оказался залит колой. Никого из них не вызвали к директору, но Джон, убегая с места преступления, упал и теперь у него были ободраны колени.       Он решил, что, если мама спросит, он просто скажет, что упал во время игры в футбол.       Ноги горят, Джон едет быстрее, чем обычно, вдавливая педали всем своим весом — будто так сможет добраться домой быстрее. Он точно знает, сколько времени занимает дорога из школы, он засекал, чтобы всегда успевать домой к началу матча «Селтика», когда в гости приходил дядя.       Дядя Гордон — солдат из SAS и один из самых крутых людей, которых Джон знает. Они всегда играют вместе в футбол, и Гордон постоянно обещает, что возьмёт Джона на базу, когда тот станет достаточно взрослым.       Джон не может дождаться.       Каждый Новый год его дядя приносит взрывчатку. Она куда мощнее обычных фейерверков, и Джон каждый раз мечтает, что однажды он и сам сможет использовать её. Может быть, когда-нибудь. Если, конечно, он не станет футболистом.       Но сейчас Джон мчится домой не из-за встречи с дядей и не из-за футбола. Сейчас всё дело в самом настоящем Призраке на его чердаке. Джон абсолютно уверен, что это был не сон. Он не думает, что смог бы придумать нечто подобное во сне. Так что он продолжает крутить педали.       Когда Джон, наконец, добирается до дома, то почти спрыгивает с велосипеда на ходу, бросая его прямо на землю. Из-за вновь начавшегося дождя он промок, а штаны испачканы грязью. Распахнув дверь, Джон тут же сбрасывает с плеч рюкзак, и тот с глухим стуком падает на пол. Из него вываливаются учебники, и Джон жалобно стонет, осознав, что всю дорогу ехал под дождём с расстёгнутым рюкзаком. Мама опять разозлится.       Снова придётся доставать фен, иначе ему не поздоровится.       Джон сбрасывает ботинки, оставляя за собой грязные следы у входа, и мчится наверх.       — Джон, это ты?       Он слышит голос матери и на долю секунды задумывается, не остановиться ли на лестнице, но знает: если остановится, она либо начнёт отчитывать его, либо заставит что-то делать. Так что Джон снова ускоряется, задыхаясь как никогда прежде. Он должен вернуться наверх, на чердак, должен проверить.       Но всё же он отвечает:       — Ага, щас... эээ... штуку одну на чердаке найти надо.       Мать что-то говорит в ответ, но Джон не слышит из-за топота своих ног по лестнице. Прошлой ночью коридор казался страшным, погружённый в темноту, освещённый лишь лучом его фонарика. Но сейчас, почему-то, он выглядит ещё опаснее — при свете дня видно каждую трещину, каждую деталь.       Джон останавливается у подножия второй лестницы, ведущей на чердак, сжимает перила, прикусывает губу. Боится, что это и правда был всего лишь сон.       И тут он радуется, что никому не рассказал. А то бы подумали, что он спятил, точно как бабушка.       Наконец, сделав два глубоких вдоха и откинув с лица мокрые волосы, Джон ступает на первую ступеньку.       — Джон МакТавиш!       Он вздрагивает от неожиданности, резко оборачивается, скользя в мокром носке, и видит перед собой не кого-нибудь, а бабушку. Она стоит, уперев руки в бока, и хмурится.       Дело пахнет керосином.       — Посмотри, что ты натворил! — говорит она, указывая на мокрые следы, тянущиеся от входа до места, где он сейчас стоит. Джон корчит недовольную гримасу. Ему надо наверх, но бабушка не отстанет.       — И что ты собираешься с этим делать? — спрашивает она, снова уперев руки в бока.       Джон глубоко вздыхает, смиряясь с тем, что наверх он сейчас не попадёт.       — Я... я всё уберу, ба, — отвечает он, спускаясь обратно, избегая её взгляда.       — И?       — И переоденусь.       Она кивает.       — Вот и хорошо. А теперь марш отсюда, — приговаривает бабушка мягко, но уверенно, кладёт руки ему на плечи и разворачивает, подталкивая обратно вниз по лестнице. — У твоей мамы для тебя уже есть ведро и тряпка.       Джон тяжело вздыхает, оборачиваясь через плечо, вытягивая шею, чтобы ещё раз взглянуть на лестницу на чердак. Он мчался со всех ног и всё ради того, чтобы его остановила какая-то вода на полу. Как же это несправедливо.       Просто возмутительно несправедливо.       Если бы они только знали, что у них на чердаке живёт Призрак. Тогда уж точно никто не стал бы заставлять его убирать за собой.       

***

      Проходит три дня, прежде чем у Джона снова появляется возможность подняться наверх и проверить, там ли ещё Призрак.       Он мог бы пойти ночью, но холодный воздух, темнота и то, что фонарик уже несколько раз едва не перегорел, не дают Джону повторить свой ночной подвиг.       Иногда его посещала мысль, что Призрак мог передумать и всё-таки заберёт его в загробный мир. Все эти три дня Джон пропадал в школьной библиотеке. Искал книги о призраках, Жнецах и всём, что может быть связано с этим.       Книг совсем немного.       Большинство из тех, что Джон находит, — это либо сказки, либо истории, восхваляющие Пастыря и его зверя за то, что они привели мир в эту новую эру света.       О том, как Пастырь забирает души, говорится мало. Джон подозревает, что всё дело в том, что в книгах для его возраста такие вещи попросту не пишут. Придётся попробовать уговорить кого-нибудь из старших ребят одолжить ему их книги.       Но в одной из найденных книжек он всё же наткнулся на строчку, которая привлекла его внимание.       «Пастырь и Зверь Его пришли вдвоём, как и те, кто был до них».       Это была единственная строчка, в которой хоть как-то упоминались времена до Пастыря. И то она пряталась посреди книги об истории Пастыря и о том, как важно следовать всем Его заветам, потому что иначе можно навлечь на себя внимание Пастыря и Его Зверя, а этого уж точно никто не хочет.       Джон тогда быстро засунул книгу обратно на полку и убежал во двор играть в футбол с друзьями.       А теперь он стоит перед лестницей в двенадцать ступеней и смотрит вверх, с плюшевой уткой в одной руке и яблоком с бананом в другой, не зная, хватит ли у него смелости на этот раз.       Хватит ли смелости, чтобы подняться и проверить.       Джон всё ещё помнит, как в ту ночь встали дыбом волосы на затылке и на руках, когда Призрак посмотрел на него. Как он всматривался в него, будто прикидывая, что за мальчишка перед ним.       Джон волнуется.       И вот, стиснув в руках всё, что нёс, он начинает подниматься.       Мам, папа, бабушка и сёстры остались внизу — смотрят телевизор. Он сказал, что ему нужно в туалет. Старшая сестра, Кэти, в ответ велела ему на этот раз свалиться в унитаз только потому, что в прошлый раз он просидел там больше получаса, читая книжку, которую подарил дядя Гордон. Джон даже не заметил, как пролетело время, пока Кэти не начала стучать в дверь.       Джон поднимается на последнюю ступеньку и бросает взгляд через плечо — вдруг кто-то за ним следит? Но, кажется, он один. Совсем один. Сделав глубокий вдох, он тянется к старой дверной ручке и толкает дверь.       На улице ещё светло, и теперь он видит всё куда чётче, чем в ту ночь.       — Эй?       Джон тут же жалеет, что открыл рот, как только слово слетает с губ. Замирает в дверном проёме, прижимая утку к груди, сжав в руках яблоко и банан, будто они могут защитить его от Призрака.       Пару секунд ничего не происходит. Джон просто стоит, тяжело дыша, прислушиваясь, пытаясь понять, холоднее ли здесь, чем внизу. Пытаясь понять, не привиделся ли Призрак ему тогда.       Вдруг он слышит и чувствует. Слева раздаётся шарканье. Почти как шаги, но не совсем. Вокруг становится холоднее, и Джон замечает, что его дыхание теперь клубится облачком пара.       — Я принёс тебе поесть, — говорит Джон, и в тот же момент Призрак показывается из-за коробок. Он высокий. Выше, чем Джон помнит. Хотя, может, это просто из-за света?       Лица не видно — оно скрыто в тени, но тело Призрака попадает в полосу солнечного света.       Джон мог бы поклясться, что оно блестит и переливается, а ещё выглядит эфемерно, окружённое точно тканью, колыхающейся по собственной воле. Это так красиво, что Джон не может отвести взгляда. Но тут он вспоминает, что пялиться невежливо. И, протянув вперёд руку с яблоком и бананом, замирает, держа угощение перед собой.       — Подумал, тебе это пригодится, — добавляет он, глядя себе под ноги, не зная, стоит ли вообще смотреть на Призрака.       Он зажмуривается, когда слышит, как Призрак приближается. Вторая рука крепко сжимает плюшевую утку.       И тут Джон чувствует что-то вокруг пальцев, сжимающих фрукты. Что-то одновременно ледяное и тёплое, неописуемое ощущение. Он не осмеливается открыть глаза. Яблоко и банан вытягивают из его руки, и он быстро прижимает освободившуюся ладонь к груди. Слушает, как Призрак отходит назад, слышит его тихие шаги и только тогда снова открывает глаза.       Перед ним пусто. На чердаке не видно ничего. Но краем глаза Джон замечает фигуру. Оборачивается и видит, как она тут же исчезает, а затем появляется опять, чуть поодаль, снова на границе его взгляда. Джон вдруг понимает, что Призрак не хочет, чтобы на него смотрели. Он прячется от его взгляда.       — Я не обижу тебя, клянусь. Я никому про тебя не говорил, — произносит Джон, и вдруг слова сами льются потоком, без остановки. — Я пытался найти что-нибудь в школьных книгах, ну, чтобы понять, нужно ли тебе что-то, но в них почти ничего нет, там только про Пастыря и Его Зверя, кто бы они ни были… А потом я подумал, что мама всегда даёт мне фрукты, когда мне плохо, а у нас как раз были бананы и яблоки, так что, может, тебе тоже подойдут? Не знаю… ты вообще ешь?       К тому моменту, как вопрос срывается с губ, у Джона перехватывает дыхание. Но пока он говорил, Призрак снова немного вышел из укрытия. Он уже не просто тень. Джон почти может видеть его лицо. Черепа больше нет. Вместо него два тёмных, почти чёрных, блестящих глаза. Глаза на теле, которое выглядит неправдоподобным, странным, словно слишком вытянутым, слишком другим. И всё же человеческим. До странного человеческим.       — Я не хотел тебя пугать, — быстро добавляет Джон. — Папа говорит, что я слишком много болтаю.       Он сильнее прижимает утку к груди, когда чувствует рядом чьё-то дыхание. Холод снова обволакивает воздух, и он понимает, что Призрак подошёл ближе.       Надо быть храбрым. Надо быть смелым. Надо смотреть ему в лицо.       — Пастырь и Его Зверь? — раздаётся вдруг голос.       Джон хмурится, резко поворачивая голову, а потом недовольно стонет:       — Ну да, все только о них и говорят. Они всегда приходят вдвоём, понимаешь? Взрослые всё время это повторяют. Даже Эрин, они уже изучают это. Говорит, что это её пугает.       — А что ты знаешь о Смерти? — спрашивает Призрак.       Джон чувствует, как всё в нём напрягается. Неужели это тот самый момент? Тот, которого он боялся?       — Бабушка говорит, что раньше Смерть была доброй, — отвечает Джон тихо. — Но я только о Пастыре слышал. Бабушка утверждает, что помнит, но она ведь старая… Папа и дядя Гордон говорят, что она немного не в себе.       Джон вдруг щурится, заметив:       — А где банан и яблоко? — спрашивает он, глядя на Призрака — обе его руки пусты.       Раздаётся глухой смешок, и температура в комнате поднимается. Тело Призрака снова пересекает луч заходящего солнца.       «Как оно светится», — думает Джон, зачарованно глядя.       — Спасибо за них, — произносит Призрак.       Пауза. Джон замечает, как голова Призрака резко поворачивается в сторону двери.       — Кто-то идёт. Никому не говори.       И в то мгновение, когда Джон оборачивается через плечо, а потом снова возвращает взгляд, Призрака уже нет. Он растаял, растворился в тенях.       Руки Джона медленно опускаются с груди. Воздух снова становится тёплым. И тут он чувствует, как чья-то ладонь ложится ему на плечо.       — Джонни? Ты куда запропастился, тебя долго не было. Что ты тут делаешь? — отец осматривает чердак, внимательно изучая помещение. — Что-то искал?       Джон качает головой.       — Просто… белку. Ты же говорил, что она тут живёт, — тихо отвечает он, уронив подбородок и глядя себе под ноги.       — Ну, может, она ушла, устроила себе жилище где-то снаружи, а не тут. Ладно, пойдём, матч вот-вот начнётся, — говорит отец, мягко разворачивая сына к выходу.