Сын степи

«Я не смогу жить здесь. Как я могу просто закрыть на все глаза, просто быть с ним дальше?», — с прогорклой тоской размышляет Нурсул, подходя к пока пустой, дожидающейся своего хозяина кроватке, — «Ложиться в его кровать, пировать с ним за одним столом… Да, отец прогнал меня, но теперь нет ни его, ни братьев…и, может, если бы мне удалось сбежать, Аруса бы приняла меня… Она всегда меня понимала». Детская большая и светлая, и все уже готово к появлению еще одного члена царской семьи. И ковер он успел доткать, и вышить желанные для себя узоры на пеленках и платках. Но Нурсулу это помещение все равно казалось даже слишком уж большим — разве не будет лучше ребенку с ним, в его светлице? «Зимой мне никуда не деться, тем более с приплодом. А вот настанет снова лето…тогда…», — тяжко вздохнув, омега толкает качающеюся над колыбелью лошадку кончиком пальца, — «Можно пробовать убежать. Да, буду маяться с меткой всю жизнь, но…разве я и так не маюсь здесь?», — невесело усмехнувшись, он укладывает ладонь на живот, — «Только Святослав этого так не оставит, он ребенка хотел, пустится в погоню со всеми собаками, особенно, если альфа будет…а значит…». Эти невеселые размышления скребут по сердцу ядовитыми когтями и Нурсул не может отогнать их прочь. Он переводит взгляд с колыбели к окну — за ним уже промозглая серость, что оседает по утрам кристалликами мороза. Хотя омежью сторону терема исправно топят, не скупясь на дрова, ему частенько холодно, и не без доли раздражения, он носит новую, теперь уже беличью шубку. Кочевой душе тяжело, она не прекращает тосковать, маясь в стенах. «Кому вообще приходит в голову жить там, где зима», — с раздраженной тоской думает Нурсул, всматриваясь в оголившиеся, разом помрачневшие деревья в саду, — «Где нет свежей травы для коней, где замерзла вода…». Попытки скрасить его досуг Нурсул либо игнорирует, либо принимает с усталым, а порой и раздраженным равнодушием — не хотелось ни песен, ни игры на инструментах, ни посиделок. Только окуклиться, загнездоваться, скрыться ото всех глаз, в том числе тех самых, всматриваясь в которые он неизменно испытывал укол в израненном сердце. И хотя какая-то часть его искала присутствия истинного, эти порывы он жестоко подавлял. Это отдаление маяло Святославу душу — чем ближе была дата родов, тем больше в нем поднималось тревоги, и тем сильнее хотелось не упустить, проконтролировать, быть рядом, но… — Его лучше не волновать, — опустив глаза, лекарь мягко намекает на то, что один вид истинного поднимает в Нурсуле совсем не теплые чувства, — и так слишком много переживаний за одну беременность. Поэтому лишний раз своего мужа альфа не тревожил, не навязывал встреч и прикосновений, не без досады осознавая, что Нурсул способен проживать целые недели, не перебрасываясь и словом, не встречаясь и краем глаз. «Такой он хрупкий», — с тревогой думает Святослав, украдкой всматриваясь в спящего на боку Нурсула, — «И как рожать будет…». И лекарь, и повивальные омеги говорят, что есть еще несколько недель, но он предчувствует, что все случиться раньше. Нурсул, словно ощущая сквозь сон вороватое, тайное присутствие альфы, ворочается, переворачиваясь с боку на бок. «Только бы целы остались с ребенком», — протянув руку, Святослав осторожно поглаживает подрагивающее во сне пальцы. И в итоге предчувствие его не обманывает — не проходит и половины седмицы, как в гридницу безо всякого предупреждения, поправ все правила, влетает растрепанный Милуш. — Он в свою рукодельную забился, никого к себе не подпускает! — омега, упавший ему в ноги, бледен как январский снег, — В баню увести себя не дает, а ведь и воды уже отошли у него! Быть может, хоть вы вразумите! Молча кивнув, Святослав решительным шагом направляется к терему. У двери Нурсула толпится свора омег, в том числе повивальных. — Заперся что ли? — приподнимает бровь альфа. — Ага, — ответ звучит почти что обреченно, — но мало того, просто к себе не подпускает, как бешенный стал! Святослав молча кивает, жестом отгоняя толпу у двери подальше. Войти в комнату ему особых усилий не стоит — слабая дверная защелка легко поддается напору. Оглядевшись, он не сразу замечает Нурсула — тот пытается вжаться в угол, подобрав ноги, но живот мешает, а темные глаза лихорадочно блестят недоверием, как у зверька, загнанного охотниками. Длинная, влажная внизу рубаха скомкана, лоб покрывает испарина. Несколько часов назад схватки, что он в который раз счел ложными, усилились, погрузив его в полудикое, тревожное состояние. Все кажется резким, острым, небезопасным, чужие, даже давно знакомые запахи вызывают отторжение. Нигде не находилось место, и он забился в самую мало-мальски комфортную для себя комнату, но и в ней деревянный сруб давил, и хотелось ни то скулить, ни то рычать, ни то плакать. — Нурсул, — Святослав внимательно смотрит в лицо омеги, медленно подходя ближе, — Ну чего ты? Испугался? — он старается говорить мягко, обволакивая омегу и голосом, и запахом, — Иди сюда, — протянув руки, он выразительно приподнимает брови. Нурсул, сощурившись, сначала вжимается в стену, а после, чуть подавший вперед, глубоко вдыхает распространяющейся вокруг аромат дегтя. Заострившиеся черты лица преломляются в измученной гримасе, и, изнеможено застонав, Нурсул сдается, подаваясь вперед и падая в руки Святославу. Рвано выдохнув, он утыкается в мужнее плечо, глубоко вдыхая обволакивающий запах, которого сам лишал себя в последние месяцы. Сильные руки крепко обнимают его, прижимая к себе. А у него сил на сопротивление и самобичевание нет — поднявшие голову инстинкты сильнее прочих чувств. Клокочущее в груди сердце выдает его с головой, как и дрожащие руки. — Страшно тебе? — участливо шепчет Святослав, поглаживая его по спутанным, уже чуть отросшим волосам, что теперь почти достают до плеч, — Понял, что началось и испугался? — Не страшно мне, — возражает Нурсул, стискивая зубы, — не страшно… Умру и все, чего бояться-то, — он жестко, почти что зло усмехается. «Назло он что ли!», — Святослава же эти слова укалывают в самое больное, заставляя невольно передернуться, — «Как можно так говорить вообще! Неужто ему так жизнь здесь так погана, что смерть милее?!». — Ты что, ребенка без отца оставить хочешь?! — Будет у него отец, — поморщившись, Нурсул тяжело выдыхает — Олег же вырос, вон, весь двор над ним хлопочет… Но с моим бы так не было… Никто не будет любить степного приблудыша, не нужен он будет никому… — Да что же ты говоришь такое! — в сердцах восклицает Святослав. — Как есть, так и говорю… — зажмурившись, Нурсул сжимает губы, удерживая очередной стон — низ живота и поясница пульсируют накатывающей болью. — Ты царевича рожаешь, не абы кого. И любить я его буду не меньше Олега, и остальные тоже! На это Нурсул отвечает не сразу. Боль приходит волнами, но пока отступает, на следующем выдохе даря передышку. — Хах…царевича… — усмехается он: «Вот и вся моя ценность…». — Т-с-с, тихо, тихо, — шепчет Святослав, прижимая то вытягивающее струной, то расслабляющееся тело к себе. «Повивальная бабка из меня никакая», — c нарастающей тревогой думает он, — «А у него же уже схватки!». — Надо тебя к повивальным отвести, они там за дверями уже с ног сбились. — Я не хочу…не хочу к ним… — Нурсул отчаянно машет головой из стороны в сторону. — Давай я хотя бы Милуша позову, — пытается уговорить его Святослав, хотя и от Милуша сейчас толку было бы немного. — Нет, — Нурсул мотает головой, до треска ткани вцепляясь в рубаху, — Нет! — Ладно, — спорить Святослав не решается, опасаясь раздразнить и так донельзя чувствительного омегу, — не нервничай главное. Пойдем в баню хотя бы, — он целует темя — там тепло, тихо, всегда в бане рожают. — Не хочу, — еще пуще прежнего мотает головой Нурсул, ощущая, как горло сдавливает, — не люблю я баню вашу! У нас так не рожают! — Хорошо, — вздыхает Святослав, мягко подхватывая распластавшегося на полу омегу на руки: «Толку нет с ним спорить», — но здесь ты тоже не останешься — пойдем в твои покои. Нурсул не вырывается, сворачиваясь калачиком в крепко держащих его руках, пряча лицо от окружающего мира, в котором все сейчас ощущалось слишком — и голосов, и взглядом, и запахов. Святослав несет его по коридорам до светлицы, а слуги следуют за ними, зажигают свечи, вносят кувшины и тазы с водой и полоски чистой ткани. — Он первородка, схватки могут долго длиться, почти сутки, — шепчут за спиной, — а сейчас только начало. Нурсул же молча смотрит на альфу снизу-вверх мутным взглядом, пуще прежнего вцепляясь в рубаху: «Конечно…выманил меня…сейчас оставит с ними…и чего я к нему пошел, дурак! Каждый раз дурак!». — Уйдите пока, — поколебавшись, приказывает Святослав, вполне верно считывая настроение омеги. «Я хоть тогда и не уехал, а все равно…больше суток мучался Олег, а я только вокруг да около ходил», — с клокочущей тревогой думает он, осторожно опуская Нурсула на постель, — «Не принято ведь…». Сейчас он мог уйти, и едва ли кто-то его осудит — не альфе это дело, роды. Однако Святослав явственно ощущает, что если он сейчас оставит Нурсула, обратного хода не будет — не откроется дикое сердце, лишь запомнит еще одну обиду, которую не возместить и не выплатить. — Не бойся, — потому он ложиться подле омеги, — я рядом. Нурсул коротко выдыхает, едва ли выдавая лицом облегчения или радости. Но и обнимающим его рукам не сопротивляется, утыкаясь в подставленное плечо. «Черт…это все из-за него!», — сквозь рубаху он царапает пальцами опустившийся, отвердевший живот, — «Он еще такой большой, боров широкоплечий, и ребенок наверняка крупный будет!». Долгие десятки минут они лежат рядом, разделяя тишину. Руки альфы мерно поглаживают живот, принося ни то мнимое, ни то действительное облегчение. — Ты меня силой взял, — пережив еще одну вспышку боли, Нурсул поднимает тяжелый взгляд на альфу, — я не хотел. — Да, — подтверждает Святослав, чувствуя болезненный укол: «Да, скверно вышло, скверно! Но не уж то он от этого совсем не сможет полюбить ребенка?!..» — И от семьи увез, украл… — шепчет Нурсул, вцепляясь в предплечья мужчины. — Да, — не разнимая объятья, Святослав снова кивает, принимая явно болезненные для омеги обвинения как свершившийся факт. — Степь разорил… — на искусанных и пересохших губах Нурсул уже ощущает привкус крови, — ты их убил… Удержав тяжелый вдох, Святослав крепче прижимает его к себе. Вновь повисает молчание, перемещающееся только тяжелым дыханием, мычащими стонами да стрекотомсвечей. — Ты меня не любишь даже, — и голос омеги вздрагивает, выдавая неожиданную для него самого горечь: «Если умру, он сада не посадит в мою память, так, выдохнет, что избавился от обузы и все…». От этих нечаянно пришедших мыслей становиться глупо и горько — разве важно ему, любит его Святослав или нет? — Нет, — качает головой, альфа, в ту же минуту осознавая, что заданный вопрос порождает ответ, которого он раньше и не находил в сердце. А теперь словно и не могло быть иначе, — Это не так. Ты мой омега, Нурсул, — обхватив пылающее лицо, он смотрит в болезненно блестящие глаза, — А я твой альфа, покуда Боги не разлучат, — и прежде, чем Нурсул успевает возразить, Святослав касается пересохших губ поцелуем. Вздрогнув всем телом, омега прикрывает глаза, ощущая, как по щекам начинают течь слезы. — Тише, тише, — оторвавшись от губ, шепчет Святослав, утирая соленую каплю со щеки. Всхлипнув, Нурсул вцепляется его руку. Он ощущает себя плавающим в пространстве межмирья, между реальностью и сном. Весь мир, еще вчера казавшимся очевидным и незыблемым, теперь раскачивается, расплываясь мутным пятном. Спустя неопределенное время ощутив в теле импульс, он выпутывается из обнимающих рук, сползая с перины. — Походить хочешь? Пить? Нурсул, ничего не отвечает, лишь бросает мутный взгляд через плечо. И действительно начинает ходить от стены до стены, будто мающийся зверь, то опираясь на стену, то на сундук Святослав же неотрывно наблюдет за ним, раздражаясь на собственное бессилие. В какой-то момент ощутив, что ноги уже не держат, Нурсул с коротким вскриком оседает на пол, благо что подхваченный руками альфы. «Я столько людей убил, ничего, могу и одному помочь на белый свет появиться», — отгоняя сомнения, Святослав глубоко вдыхает, ощущая, как Нурсул сдавливает его ладонь с такой силой, что и некоторые воины бы позавидовали. — Нужно еще хотя бы пару человек, — твердо произносит он, — Я буду рядом, тебе никто не навредит, я обещаю. — Ладно, — спустя еще одну болезненную, долгую схватку Нурсул таки обречено соглашается, — зови. Звать никого и не приходится — за дверью только и ждут его отмашки и приказа. Поняв, что Нурсула не уговорить уйти в баню, омеги шустро и быстро заполняют комнату, стаскивают на пол подушки и одеяла, понукают рожающего дышать в правильном ритме. Но руку Святослава Нурсул все равно не отпускает, опирается на спину, откидывается головой на плечо, как никогда нуждаясь в опоре зримой и конкретной. Долгие часы длятся роды, и в какой-то момент омега уже не чурается ругаться на все лады, не стесняется осенять стены терема криком. Но наконец, когда кажется, что сил уже не осталось, светлицу осеняет следующий за первым вздохом первый крик нового человека. Повивальные подхватывают ребенка, укутывают, сперва показывая царю, что не оставлял своего омегу все это время. — Олесем будет, — произносит Святослав, на самом деле давно задумавший имя для второго своего отрока. «А моего мнения ты спросить не хочешь?!», — с истлевающей злостью думает Нурсул, но не успевает выразить это чувство — обтертого от крови и последа ребенка кладут на его живот. Он встречается взглядом с маленькими, такими же как у себя глубоко темными глазами. И разрез такой же, как у него, выдающий взгляд степняка, разве что рыжая макушка в отцовскую масть. Всхлипнув, Нурсул прижимает у себе ребенка, требовательное пыхтение которого вновь переходит в крик. — Сейчас, сейчас, — оттолкнув пытающегося помочь омегу, он сам оголяет плечо и грудь от пропитавшейся испариной рубахи, позволяя жадным до жизни губам впиться в припухший, налившийся сосок. Колкая боль в груди отзывается еще одним импульсом, прошибающий поясницу, и одновременно его накрывает незнакомым, невиданным доселе чувством, сметающим собой все пережитое. В родах ему думалось, что он, с лихом отхватив ран сердечных, ничего не знал до этого дня о боли телесной. Но, оказывается, и о счастье он не знал ничего, о том, как резко и ярко оно может вспыхнуть, сжав душу до сладкой, удушающей боли. Из глаз вновь текут слезы, потоком горячим, неостановимым, Нурсул прижимает ребенка к себе, сквозь размытый влагой взгляд жадно впитывая черты лица новорожденного человека, навечно запечатлевая в своем сердце этот миг. «Получилось!», — Святослав ощущает, как с сердца не то что камень падает — пудовый валун, — «В этот раз получилось!». — Ты молодец, — он гладит юношу по свалившимся волосам. Нурсул, явно прибывающий в каком-то другом пространстве, едва ли отвечает ему, потому напоследок поцеловав омегу в темя, Святослав оставляет его на попечение повивальных. — Надо поглядеть, не поднимется ли жар, не впадет ли в лихорадку, — отведя его в сторону, предупреждает лекарь, — к утру будет видно, а наверняка — через седмицу. Святослав молча кивает, и эйфория сменяется тревожным уколом — да, роды мало пережить, порой бывает, что омега и спустя день, и два, и три уходил по Калиновому мосту к праотцам. Но минует неделя, и Нурсул, проводящий по указанию лекаря почти все время в постели, начинает вставать, с раздражение отгоняя от себя, по его мнению, слишком ух хлопочущих слуг. В один из этих дней, Святослав, выкроив время посреди дня, прокрадывается в его светлицу. Олесь, только что накормленный и укачанный, крепко спит, причмокивая пухлыми губами, а Нурсул стоит у колыбели, медленно покачивая ее и напевая ту песнь, что когда-то давно пели ему самому. О далеких степях, о звездном небе, о быстрых конях, о сладком запахе свежей травы — о свободе. Ощутив, как в груди расплескивается нежность, Святослав подходит к юноше со спины, укладывая голову на плечо: «Хорошо, что он ближе к зиме родил…а то весной или летом мог бы и пропустить, пришел бы — а дитя уже ползает…» — Позже будет ясно, бета или омега, если к годику появиться запах, — скосив глаза на Святослава, протягивает Нурсул, — но лекарь сказал, скорее всего омега, мол, косточки тоненькие, и стан маленький. Ему же казалось, что он уже улавливает тонкий и нежный, едва ощутимый сладкий запах. А может лишь чудится, а может — чувствует сердце. — Я думаю, что омега. Красавец такой, — искренне произносит Святослав, любуясь уснувшим младенцем. «Да…он красивый вырастет», — медленно накатившее осознание почти что ударяет Нурсула под дых. И хотя он пытается скрыть накрывшую с головой волну, не выходит — рваные выдохи выдают с головой. Разве суждено его сыну испытать то, о чем он так недальновидно поет ему с колыбели? Разве будут вольные поля, разве будет свобода? — Ты чего? — хмуриться Святослав, — Плачешь что ли? — Н-н-ичего, — икнув, шепчет Нурсул, стремясь не разбудить плачем дитя. «Он еще спрашивает!», — в нем поднимается праведное, горячие и гневливое возмущение, — «Спрашивает, почему я плачу!» — Что случилось? — развернув омегу к себе, вопрошает Святослав — Болит что-то? — Да не болит ничего у меня! — Нурсул резко дергает плечом, зло отмахиваясь от прикосновений, — просто…такой маленький…мой…- он переводит взгляд на спящего в колыбели, — а вырастет — ты замуж его выдашь, как тебе выгодно и все…будет вдалеке один, в чужом краю, и никто ему не поможет!.. Его слезы текут непрерываемым потоком, обо всем том, что могло предстоять его сыну и обо всем, что пережил и не оплакал он сам. Всхлипнув, Нурсул прячет лицо в руках, всем телом содрогаясь от беззвучных слез. «Ага…», — растерянно думает Святослав, с трудом понимая, как мысли омеги приняли подобный поворот и окрас. — Ты думаешь, я о сыне не позабочусь? — А меня сберег отец что ли? — зло огрызается Нурсул, норовя оттолкнуть альфу. На это Святослав предпочитает не возражать, но вырваться из объятия не позволяет: «И придет же в голову такая глупость…дай Боги, что только от того, что родил давеча». — Полно тебе, Нурсул, — он утешающе гладит мужа по голове, — ты ему своими дурными мыслями только дурную судьбу накликаешь! Ты думаешь, я свою кровь абы как замуж выдам? Да пусть хоть толпа женихов пороги отбивает, за самого достойного только сосватаем! «Ага, как же», — думает Нурсул, вновь всхлипывая и утыкаясь мокрым лицом в грудь Святослава, — «Лисенка моего… Как и все альфы, разменяешь союзом, как и меня отец разменять хотел…». И эти мысли вызывают у него новый приступ рыданий, который он давит, уткнувшись в широкую грудь. Святослав, осознав, что словами делу не поможешь, просто подхватывает омегу на руки, унося к постели и аккуратно укладывая меж подушек. Соорудив вокруг юноши импровизированное гнездо, он обнимает его, позволяя выплакаться, не увещевая и утешая лишь поглаживаниями по дрожащей спине. «Вот же…омега, ничего не скажешь», — и заплаканное лицо вызывает в нем трепетное умиление, — «Найдет из-за чего слезы лить…». Проходят долгие минуты, прежде чем Нурсул постепенно успокаивается — сильные, сдавленные рыдания сначала переходят в тихий плач, а потом остаются на лице омеге покрасневшими глазами и влажными бороздами на щеках. — Меня это так злит, — в конце концов устало произносит он, не имея сил отвернуть головы, что упиралась к крепко подставленной плечо. — Что Олесю придет пора замуж выходить? — Святослав улыбается, — Что несмотря ни на что я в тебе нуждаюсь, — серьезно отвечает Нурсул, бросая на альфу тяжелый взгляд, но и от прикосновения рук не уходя. Пережитые вместе с родны что-то сдвинули в нем- ненависть не истлела, но рядом с ней расцвело иное чувство, которому он пока не мог дать ни места, ни названия, но и отрицать больше не мог. Связь, что была скреплена меткой на его шее, что перетекала молоком в общего по плоти и крови сына, теперь ощущалась еще более плотной, почти осязаемой. — Это несправедливо, — спустя паузу тихо добавляет Нурсул, наблюдая, как улыбка на лице напротив медленно истлевает, — после всего того, что ты сделал, я все равно прихожу в твои руки и ничего не могу с этим поделать, это… — он сглатывает: «Это все словно сильнее меня, оно…будто в тело проросло». «Много что несправедливо», — мысленно отвечает Святослав. — У тебя много поводов меня ненавидеть, Нурсул, то правда, — он продолжает скользить рукой по гладким волосам, — Но жизнь длинная. Будет и немало поводов полюбить. «Я все равно всегда буду помнить», — ладонь омеги, до того спокойно лежащая на груди мужчины, сжимается в кулак, — «Я не смогу забыть, что он погубил отца и братьев, разорил мою степь…». — Нет, Святослав, — Нурсул усмехается, окидывая мужа усталым взглядом исподлобья, — полюбить я тебя никогда не смогу. «Время покажет», — думает Святослав, всматриваясь в темные, доставшиеся и сыну глаза, — «Омежье сердце мягкое…пройдет время, все утрясатся», — он опускает к соленым губам, и этой ласке Нурсул не сопротивляется, но и отвечать не спешит, — «Да и куда деваться — жить теперь рядом, бок о бок…». — Пусть так, — альфа улыбается самыми уголками губ, улыбкой спокойной, но не утаивающей печали, — Пусть так. Насупившись, Нурсул отводит глаза, опуская голову на широкую грудь. «Прогнать бы его… только расстроил меня…», — и все равно, скользящая по голове ладонь успокаивает, постепенно погружая в утешающую дрему, — «А вдруг от этого молоко горчить будет…». Просыпается он только спустя несколько часов, чутким слухом улавливая копошение в колыбели. После пролитых слез и дремы голова тяжелая, а в теле растекается разморенная нега. Поднявшись с постели, Нурсул ощущает отголосок боли в пояснице и еще не опавшем животе, и поморщишься, растирает спину рукой. «Здесь — он законный ребенок, а я — меченный омега, пусть и свадьбы не было как таковой», — вздыхает он, подхватывая Олеся на руки, — «Но, если я вернусь домой…он навсегда будет ублюдком русича. Без роду, без племени, без защиты… Без приданного», — наклонившись, он касается губами маленького лба, — «Безотцовщина…а здесь — царский сын». И смотря в маленькие, такие темные как у него глаза, Нурсул понимает и вторую правду — и сам он никуда не денется, не оставит выношенное под сердцем дитя. Прикусив губу, он прикрывает глаза, продолжая медленно покачивать запелёнатый кулек. «Быть может, действительно судьба такая», — омега ощущает, как из повлажневших глаз вновь стекают слезы, — «Прожить на чужбине…». И помимо горечи, его уже давно знакомой и почти что неизменной подруги, он испытывает облегчение, приносящее опустошенность и обещающее покой. А дальше дни идут за днями своим чередом — и в том, чтобы быть единственным царским мужем находиться немало преимуществ. Весь быт отдан слугам на откуп, и он может проводить с Олесем все возможное время, и спать забирая свой новый центр мира к себе. К ребенку Нурсул чрезвычайно ревностен — даже доверенного, казалось бы, Милуша не подпускает, почти рыча на всякого, кто хочет сунуть любопытный нос в колыбель. Единственному, кому разрешается брать на руки новорожденного царевича — самому Святославу, и то, быть может, лишь от того, что ему одному Нурсул запретить не в силах. — Ну, вылитый лисенок… — Святослав улыбается, позволяя маленькой цепкой ладошке поймать кончик своего пальца, — Можем найти кормильца ему? — Зачем?! — встрепенувшись, Нурсул тянется за ребенком, словно его правда могут куда-то отдать в тот же миг, — я сам могу кормить, у меня все в порядке с молоком! — Так тебе легче было бы… — рассеяно отвечает Святослав, из чьих рук пищащий кулек почти что вырвали: «Наоборот же, разве не должен он радоваться, что может себе это позволить? А то не спит ночами…» Но по сверкающим черным глазам все и так ясно — Нурсул своего первенца никому не отдаст, тем более окружающим его омегам. Стянув край рубахи, он обнажает ключицы, прикладывая ребенка к соску, словно в подтверждение своих слов. Олесь, жадно причмокнув, впивается в сосок, обхватывая отца маленькими ручками. — Уйди и не разглядывай, — бросает Нурсул, отворачиваясь от альфы голову, — бесстыжий! — Да никто тебя и не разглядывает, — отчасти лукавя, Святослав, уворачивается от брошенной вслед словам подушки. — Уйди! — сверкнув глазами, шипит Нурсул, — Эти альфы отвратительные, да? — сетует он, покачивая в руках ребенка, — Все одно в голове! Но в своем возмущении и он лукавит — этот пристальный, внимательный взгляд Святослава поднимает в нем куда более смешанные чувства. Избегать мужа так же, как до родов, больше не получалось — на правах отца альфа то и дела захаживал к ним в светлицу. И хотя Нурсул недовольно фыркал, стремясь поскорее забрать Олеся, вид ребенка на руках у Святослава помимо всякой воли распускал в груди теплый, обманчиво сладкий яд. Иной раз приходилось сбрасывать с себя, словно наваждение, и сам мужчина ничуть не помогал, не забывая и его мимолетной лаской оградить — поцелуем в лоб, ласковым прикосновением к руке, легким жестом, поправляющим теперь часто растрепанные волосы, за которые так нравилось хвататься Олесю. «Это ничего не значит», — ворчал Нурсул, сопротивляясь желанию прислониться, продлить касание рук истинного, — «Размяк я после родов, вот и все…» А вот Святослав своих желаний не чурается и не стесняется, в один момент подхватывая омегу за запястье прямо посреди коридора. Потупившие глаза слуги идут дальше, оставляя их наедине. После бани на коже Нурсула осела березовая, скрипучая чистота, и от того аромат корицы раскрывается ярче. Чудилось ему али нет, но Святослав ощущает, что после родов омега стал пахнуть еще более манко и ярко. — Хочу тебя, — шепчет он, зарываясь носом в волосы и касаясь шеи, — хочу, поганца, сил нет никаких! Нурсул бы очень хотел сказать, что не разделяет этих чувств, но то было бы ложью, и альфе ничего не стоит учуять это. И руки, что сомкнулись на его стане, поднимают покалывающий кожу трепет. — Рано еще, — шепчет он, прикрывая глаза и пытаясь сбросить ладонь, обнимающую его за талию. — Знаю, — отвечает альфа, да только не торопиться отпускать — прижимает к себе, касается шеи поцелуями, слегка прикусывает метку. — Да по что дразнишь! — почти рычит Нурсул, пытаясь вывернуться и заглянуть в лицо Святославу: «Арх…черт, почему…», — а мужние руки, ничего не стыдясь, спускаются к бедрам, ласкают и сжимают через ткань, — Что, прямо в коридоре меня возьмешь?! Говорю же, рано еще… Да и услышат! — Боишься, что услышат? — одной рукой Святослав задирает слои юбок, а вторая ложиться приоткрытые уста, надавливая на губу: «Дразнить можно того, кто сам не против…», — не помню, чтобы тебя волновало, что люди говорят… — шепот становиться все горячее, забираясь под кожу щекочущими, горячими иглами. Ощутив, как на его уже привставший член ложится ладонь, Нурсул рвано выдыхает, запрокидывая голову назад. Святослав ласкает крепко, бесстыдно обнажая влажную головку, скользя до мошонки и обратно. «Вот же…приспичило ему…», — прикусив губу, омега сдерживает рвущийся из груди стон, выдающий и его желание, что с пугающей легкостью расцветает в ответ на одно присутствие истинного рядом, — «Только о себе думает…». — Сомкни ножки покрепче, — оставив на зацелованной шее еще один поцелуй, Святослав заставляет Нурсула замереть в недоумении. А в следующий миг его щеки стыдливо вспыхивают — бедра альфы толкаются к его бедрам, член дразняще проскальзывает под мошонкой, а рука продолжает ласкать чресла. Непривычное, и от того еще более острое наслаждение, усиленное к тому же щекочущими разум мыслями о том, что их могут увидеть и услышать. Удовольствие накрывает Нурсула куда быстрее чем Святослава с приглушённым стоном он изливается в его руку, что продолжает двигаться, доводя до исступления. Обмякнув и распластавшись по стене, он уже едва может держать мышцы бедер напряженными, но Святославу достаточно и его расслабленного лица, припухших, искусанных губ. Еще несколько сильных, быстрых толчков, и он изливается на обнаженные ягодицы, вжимаясь телом в тело. — Ты — животное, — изнеможенно резюмирует Нурсул, обмякая в держащих его руках. — Все альфы животные, — усмехается Святослав, разворачивая юношу к себе и оставляя на пылающей щеке поцелуй, — да и омеги иной раз не лучше. Нурсул, одарив его колким взглядом исподлобья, одергивает одежду, и молча развернувшись, продолжает свой прерванный альфой путь, прикладывая немало усилий к тому, чтобы не обернуться. «А когда у него течка будет…», — не без предвкушения думает Святослав, провожая омегу пристальным взглядом, — «Хотя еще не скоро, пока ребенка будет кормить…». Хмыкнув, он продолжает свой прерванный путь, выходя на двор. Под ногами хрустит снег, и проходя мимо ряда изб, он натыкается на голый, лишенный пока своей красоты сад, замирая на месте. «Я совсем не вспоминал о нем в последние дни…», — и сердце укалывает болезненная нежность, расцветающая из чувства вины, — «Только о молодом муже да младшем ребенке думал, все, как и говорил, все, как и предсказывал ты, Мышонок…». Горько усмехнувшись, Святослав касается рукой голого, припорошенного снегом куста. Хрупка сирень — легко сломать, погнуть, и цвет так ярко, да недолго. «Годы идут…и жизнь тоже идет», — он поднимает глаза к терему, — «Одну любовь на другую не выменяешь…все равно, навсегда след останется, да только кажется, если раньше только плотью желал его, то теперь…». Невольно усмехнувшись своим мыслям, Святослав стряхивает снег с пальцев: «Надо подарить ему лошадь. А еще лучше коня, но не сейчас…ближе к лету, когда точно окрепнет после родов». «Ну вот, только из бани шел чистый, а теперь весь в его запахе!», — Нурсул же, добравшись до своей светлицы, расчесывает всклокоченные и еще влажные волосы. — А тебе я смотрю, нравиться, да? Всегда успокаиваешься, когда его чуешь… — вздыхает Нурсул, касаясь темечка Олеся поцелуем. Тот, конечно же, еще слишком мал, чтобы вступить с отцом во вразумительную беседу, но Нурсул уже говорит с ним только на своем, родном языке, игнорируя молчаливое неодобрение слуг. И носит на свой, принятый у них манер — в хитрой перевязи из длинной ткани, что прижимала дитя к груди позволяла держать руки сводными. И хотя Святославу пришлось выслушать весьма нелицеприятную тираду о слишком быстро данном дитя имени, оно неожиданно быстро прикипает к сердцу Нурсула, ласково ложится на язык. Олесь, Лесь, его Лисенок становится ярко вспыхнувшем солнце на до того сизом небе. Долгая, холодная зима течет ни быстро, ни медленно, не принося тревог и потрясений — еды вдосталь, и покуда земли вокруг укрыты сугробами, можно не беспокоиться о набегах и распрях. Все меняется, когда на заре весны к нему средь бела дня Нурсула зовут к Святославу. — Погляди и скажи, — лицо у альфы серьезное, сосредоточенное, — действительно ли это почерк твоей сестры? «Сестры?», — недоумевающе вскинув брови, Нурсул берет в руки протянутую ему записку, окидывая прочитанное беглым взглядом, — «Аруса!», — и в следующий миг письмо выпадает из его рук.