Сын степи

Олесь, явственно ощущая волнение отца, недовольно похныкивает, привлекая к себе внимание, но едва ли не впервые Нурсул вместо того, чтобы полностью обратиться к ребенку, лишь ритмично покачивает кулек в своих руках, мыслями находясь далеко. «Сегодня…сегодня должна приехать», — прикусив искусанные в волнение губы, он меряет светлицу шагами, — «Только бы ничего не сорвалось! Только бы никто не сделал глупость!». И ему уже даже почти не было стыдно за то, как он бросился на грудь Святослав, смотря глаза в глаза распахнутым, умоляющим взглядом. — Пожалуйста! — жарко восклицал омега, — Пожалуйста, позволь ей приехать! Позволь нам увидеться! — и его реакция не оставляет Святославу никаких сомнений — почерк в записке действительно принадлежит той самой степной альфе. Послание было коварным в своей прямоте — дескать, не желает чинить более распри ханская дочь, и так много крови пролито. Да и просит о малом — дать возможности увидеть родного брата, царского мужа, убедиться в том, что он цел и здоров. — Я подумаю над этим, — почти с силой разжав сомкнувшиеся на своей груди ладони, Святослав мягко подталкивает его к выходу, — а пока — иди. Разумеется, такой ответ едва ли устраивает омегу, и потому тем же вечером Святослав находит его на пороге собственной светлицы. — Что мне нужно сделать, чтобы ты разрешил? — решительно произносит Нурсул, вцепляясь в альфу взглядом. «Да уж», — Святослав поджимает губы, сетуя о собственной недальновидности — «Следовало лучше подумать, прежде чем ему записку показывать, на разведку бы отправить пару людей, да все равно в лицо ее не знаем, могли любую женщину-альфу подослать…». — Тебе — ничего, — со вздохом отвечает Святослав, всматриваясь в горящие решительностью глаза. Застенки души царапало легкое раздражение — он ощущал, что оказался в положении, из которого нет полностью удовлетворяющего его выхода. «Если она что худо замыслила — пусть на себя пеняет», — думает он, притягивая вытянувшегося в ожидании омегу к себе, — «Чай не первая степнячка будет со снятой головой». А Нурсул в ответ испытывающее смотрит на него, точно молодой жеребец, что разве что копытом не бьет. Рождение сына перекинуло между, казалось бы, непреодолимой пропастью мосточек. Да больно тонкий, шаткий — и пусть позволял Нурсул себя касаться, не сбегал больше от разговора или взгляда, все равно из раза в раз Святослав находил на дне темных глаз замершую, затаенную рану. «Не отвечу ей вовсе или запрещу — вовек припоминать будет вместе со всем остальным», — вздыхает Святослав, запуская руку в гладкие волосы, и притягивая напряженные уста к себе, — «И так обид накопил на меня немало». Отрывать Нурсула от Олеся немыслимо, ровно как и представить, что он может покинуть терем вместе с младенцем для встречи весьма рискованной и неоднозначной. Оставался единственный вариант — позволить степнячке переступить порог терема как гостье. С выставленными в ответ условиями Аруса сразу и покладисто согласилась — явиться одной, без сопровождающих воинов, оставить оружие за стенами терема. И дальше Святославу крыть было нечем. Поэтому уже спустя полторы седмицы высокая, статная женщина с острыми чертами лица переступила порог царского двора. Нурсул же ногти сгрызает от волнения — вот уж кого он с радостью встретил бы на крыльце! Но выйти к сестре позволяют далеко не сразу — только после того, как Святослав убеждается, что та договоренностей не нарушила. — Не могу поверить, что ты здесь! — наконец счастливо, неверующе восклицает он, бросаясь навстречу, — Аруса! Сильные руки с легкостью подхватывают его, обнимая, привычным для них образом кружа вокруг себя и мало заботясь о взглядах со стороны. — Самой с трудом вериться! А у меня значит уже есть племянничек, — хмыкает Аруса, отчетливо улавливая в знакомом запахе помимо запечатлевшегося феромона альфы молочную ноту, — Или племянница? — Да, четыре луны уже как разродился омегой, Олесем нарекли, — с нежностью произносит Нурсул, задирая голову, — на меня похож! Я обязательно тебя с ним познакомлю! — Они все так и будут тут за спиной бродить? — заглянув за плечо брата, Аруса кивает на дружинников, хотя и держащихся чуть поодаль, но пристально и цепко наблюдающих. — Да, толмача среди них нет, не переживай, не подслушают, — торопливо отмахивается Нурсул. «Что ж, не удивительно, что мне здесь не доверяют», — альфа склоняет голову, — «Вот то, что за ним глаз да глаз — это хорошо…». — Что ж, энем, могу сказать, что русский двор тебе вполне к лицу, — протянув руку, Аруса мягко касается щеки, — А что с волосами? — Отрезал, — взгляд Нурсула тяжелеет, теряя немалую толику радости, — В траур об отце и братьях. Он со всей силой вжимается в сестру, утыкаясь носом в плечо, вдыхая родной, известный с самого рождения запах жжённой арчи, вновь ощущая себя маленьким мальчишкой. И словно нет той беды, что не могли бы развести эти обманчиво изящные, но таящие опасную силу ладони. Грудь спирает до боли, и Нурсул прикусывает губу, стремясь унять волну нахлынувших чувств. — Ты…ты пришла чтобы забрать меня? — и сердце, что, казалось бы, уже отринуло эту нечаянную надежду, вновь загорелось несбыточным, — Забрать нас? — Не уж то так плохо здесь живется? — улыбается в ответ Аруса, — широки палаты, не обманываю слухи! — она кивает в сторону в сторону возвышающегося в несколько этажей терема. — Плохо — не плохо, а все равно это — не степь, — вздыхает Нурсул, — я здесь как птица ряженная в клетке, что толку от богатых палат… Мне шаровар толком не надеть! «Зато золотом обвешен только так», — подмечает альфа, внимательно окидывая облачение брата, — «И слуг целый ворох вокруг, с Бастыром так бы не было…сам бы прислуживал этой своре!». — Вот уж повод для обиды, — приподнимает брови Аруса, шутливо трепля омегу за щеку. — Так если не за мной, то зачем пожаловала? — хмурится Нурсул, чуть отстраняясь. От счастья и волнения сердце было готово выпрыгнуть из груди– не чаял он встречи с родными, но тем больше было тревог — не обманет ли Святослав, обещав встретить Арусу как гостью? По что сестре так рисковать, являясь в самое сердце вражеских земель? — И тебя увидеть, и не только. Я пришла чтобы заключить с твоим муженьком выгодный союз и весьма рассчитываю на твою помощь и поддержку, — многозначительно произносит Аруса, подмигнув. «Союз?.. С ним?», — заторможенно пытается осознать Нурсул, — «Хотя…то, что она вообще попросила его о встрече…» — А что думает об этом Аян? — только и получается спросить у него спустя выразительную паузу. — Он слишком самонадеян, как и отец… — с раздражением отмахивается альфа, — Когда дошли слухи, что тебя не просто абы какой русич к рукам прибрал, а сам царь, я уговаривала их отправить посланников с приданным, стребовать калым. Это был такой шанс! Мы были на волоске от истощения, ясно, что в следующем сражении нас бы окончательно разбили! Этот брак мог бы оградить нас, дать передышку! Даже того сражения прошлой весной уже могло бы и не быть! «Убеждала…стребовать калым…отправить приданное?», — Нурсул медленно пытается осмыслить услышанное. — Я должен был пойти за Бастыра, — он резко качает головой, — и тогда у нас был бы союзник!.. — Хах, третьим мужем к тому, кто уже едва на коня забирается? — Аруса зло сощуривается, и без того резкие черты лица еще сильнее заостряются, — Вот уж союзник! Бастыр больно много хотел стребовать, а ведь не факт, что даже в союзе с ним мы бы подвинули русичей прочь! А уж когда свадьба сорвалась, он вообще от нас отвернулся, хотя столько лет с отцом братался! — и каждая следующая фраза выдает затаенное, глубинное раздражение, — Куда умнее было бы заключить мир со Святославом, раз уж подвернулся случай! Но нет, за своим гневом отец не видел правды, а хотел лишь мести, что в итоге и лишила его головы! «Подвернулся случай?», — Нурсул вскидывает брови, — «Как она легко про это говорит!..» Увидев вытянувшееся лицо брата, Аруса осекается. «Он явно тяжело пережил», — тонкие, длинные губы поджимаются в досаде, — «Так слепо его любил! Совсем не понимает, что за брак на самом деле ему предстоял!». И, предупреждая реакцию на свои слова, она цепко ухватывает Нурсула за запястье, притягивая в свое объятие. — В любом случае, все это уже случилось, энем, — умерив тон, куда более спокойно произносит она, поглаживая омегу по голове, — Нет толку сожалеть об истоптанном пастбище. — Он…он прогнал меня тогда, — едва слышно шепчет Нурсул, утыкаясь в грудь сестры, — сказал, что я порченный плод. Я никогда не видел его в таком гневе… Но я ничего не мог сделать, — его голос вздрагивает, — ничего! — Я знаю, энем, знаю, — утешающей шепчет Аруса, — ты не виноват в этом, что случилось. Пытаться вывести тебя из-под осады было плохой идей… — «И это было ясно с самого начала», — и, пока Нурсул не видит, она позволяет своему лицу преломиться в жестоком выражении, — «Мы не можем больше позволять себе ошибаться», — Вы со Святославом истинные, верно? — Да, — выдавливает из себя Нурсул, ощущая, как озвучивание этого, казалось бы, давно принятого факта заставляет испытывать щекочущий, отдающейся болью в груди стыд перед сестрой. — Я так и думала, — кивает Аруса: «Иначе чего бы он потащил его за собой… Это хорошо, очень хорошо». — Что было дальше? — вопрошает Нурсул, — Когда он увез меня? — Да ничего, — отмахивается альфа, пока они следуют дальше по саду, — Мы не смогли удержать осаду, сбежали в ничью, а потом отец совсем потерял голову от гнева и решил напасть первым. «Отец…папа…о думал обо мне, он сожалел!», — Нурсул чувствует поднимающейся в горле ком, — «Он хотел отомстить и за меня в том числе! За моей бесчестие!» — Разве тебе самой не хочется мести? — он бросает на сестру взгляд, исполненный глубокой болезненности. Казалось, исцелялась эта боль день ото дня, а на деле — кровоточила и пульсировала, припорошённая повседневными заботами, — За то, что он сделал со степью, с отцом? Со мной?.. — Месть это блюдо, которое подают холодным, а в нашем с тобой случае — ледяным, — хмыкает Аруса, — Нет смыла плевать против ветра — русичи сильнее, они победили. Поэтому я здесь, — она делает несколько шагов вперед, оглядывая обширный сад, что еще не мог усладить взора цветением, но впечатлял широтой размаха, — Святослав что тот волк, что обглодал мясо, а кости снисходительно оставил псам. И поверь, эти псы пытаются взять свое, а мы слишком слабы, чтобы защитить себя сами. — И ты все равно хочешь с ним союза?! — недоумевающе восклицает Нурсул, сжимая ладонь в кулаки. — Да, — поджимает губы Аруса, — Ты молод, родишь еще альфу и не одного. И однажды… — Олесь не его первенец, — качает головой Нурсул, перебивая — у него есть уже наследник-альфа, сын от первого мужа. — Вот как, — в голосе Арусы на мгновенье пробегают ноты досадливого раздражения, — что ж, не большая беда. Жизнь длинная, и мало ли что случиться… — она выразительно усмехается, подмигнув, — Тем паче, твои сыновья и дочери могут оказаться куда более достойными. «Что она имеет в виду?» — недоумение в Нурсуле множится, смешиваясь с тревожной растерянностью — совсем не так он представлял себе долгожданный разговори с сестрой. — В смысле, мало ли что случится? — переспрашивает он. — А разве ты не хочешь, чтобы именно твои дети все это, — Аруса выразительным жестком обводит пространство вокруг, — унаследовали? — То есть ты считаешь, что я годы с ним проживу, любимым называть буду, а за спиной заговор сплету? — хмуриться Нурсул, — Подстрою все так, что ребенок, что вырастет на моих глазах, будет братом моим детям, умрет? — А почему нет? — хмыкает Аруса, расходясь в широкой улыбке, — Когда эти годы пройду в наших руках может быть вся Русь, если все сделать правильно. А сейчас нам нужен союзник против иберцев куда больше, чем месть за то, чего уже не вернуть. — Союзник, которому мы потом воткнем нож в спину? — такой простой для Арусы план упорно не укладывается в его голове. — А это как пойдет. Не думай, что я забыла, как он поступил с отцом и братьями, совсем нет, — ее губы расходятся во многозначительной усмешке, — Просто всему свое время, энем. — Так…это неправильно! Бесчестно! — Нурсул начинает яростно жестикулировать, — С врагом надо разбираться на поле боя, лицом к лицу, а не… А не так! С кем братаются — того потом не предают! Если уж заключать союз — значит забывать распри, а забыть их невозможно! Не после того, что он сделал! — Я надеялась, что ты хоть немного поумерил свой пыл, — вздыхает он, растирая лоб пальцами «Нельзя быть таким упрямым и принципиальным! Он же уже не ребенок!». — А я думал, в тебе честь воина! — распалено восклицает Нурсул, ощущая как, грудь спирает от возмущения, — А ты хочешь сплести паутину, будто ядовитая паучиха! — По-твоему одно мешает другому? — тонкая бровь насмешливо изгибается, — Мало побеждать мечом, иногда нужно нечто большее. — Отец не так нас воспитывал! — Отца больше нет, Нурсул, — жестко произносит Аруса, обернувшись на оставшимся за плечом омегу и натыкаясь на раненный, повлажневший взгляд. Слова сестры ударяют под дых, и рвано выдохнув, Нурсул резко разворачивается, торопливо уходя в противоположную сторону. Внутри слишком много чувств — радость от нечаянной встречи сплетается с непониманием, тревогой и возмущением. «Как…как она может говорить об этом так спокойно!», — внутри все клокочет, прыгая и распирая до болезненного, сосущего под ложечкой чувства, — «Слово их смерть ничего не значит для нее! Он истоптал нашу степь, а она брататься с ним готова!» — Я рассчитывал, что встреча с сестрой порадует тебя, — хмурится Святослав, с которым он сталкивается на крыльце. — Я тоже так думал, — зло и обиженно произносит Нурсул, смахивая наворачивающиеся на глаза слезы и выворачивая плечо из-под мужней ладони, — Неважно! Оставь меня в покое! Я хочу побыть один! — он быстро и торопливо скрывается в глубине терема. «Эка как быстро его настрой изменился», — с досадой думает альфа, что пристально наблюдал за прогулкой со стороны, — «Сначала на руки бросился, а сейчас в слезах почти что убежал… Интересно, что она ему такого сказала». — Ты расстроила моего супруга, — спустившись с крыльца, холодно произносит он, — хотя обещала ровно противоположное. — Не без этого, — ничуть не смутившись, Аруса разводит губы в улыбке, — омеги бывают чувствительные, особенно только недавно родившие. Не бери близко к сердцу, царь, уже к вечеру он отойдет, и мы поговорим, сам ведь наверняка знаешь его нрав, — она обводит глазами двор, — Давай лучше обсудим наши с тобой дела… Нурсул тем временем раненным коршуном влетает в свою светлицу, и Олесь, оставленный на время свидания в руках нянек, разражается плачем, чувствуя настрой отца. — Да, иди сюда, маленький, — шепчет он, прижимая к себе ребенка и утешаясь мягким, едва уловимым запахом, — Прости, оставил тебя на них… Встреча с сестрой взбудоражила, подняв муть со дна души, но, как и Аруса полагала, отходит Нурсул быстро, не решаясь тратить драгоценное время на обиды и распри. На вечернюю трапезу он выходит вместе с Олесем, и несмотря на царящее за общим столом напряжение, видеть родное лицо рядом ощущается почти немыслимым еще несколько седмиц назад счастьем. И когда после сухого кивка Святослава ему позволено осторожно передает сына в руки сестры, в груди сразу разливается бескрайняя, щиплющая глаза нежность. «Может, я зря вспылил…», — думает он, прикусывая губу, — «Но Аян… Аян от такого будет в ярости, он не простит ее. А разве после смерти отца они не должны объединиться? Встать плечом к плечу…». — Знала бы, что теперь вас двое, привезла бы больше, — улыбается Аруса, протягивая ларец с украшениями, — хотя этого и так у тебя в довольстве, балует муж. — Олесю пусть будет все, — кивает Нурсул, чье сердце от вида родных украшения болезненно щемит. Конечно, Олесь, несмотря на малый возраст и так уже был одарен сверх меры — и отцом, и дядей, и их ближайшими соратниками, поторопившимися высказать почтение царскому сыну. Но как бы ни сияли драгоценные камни, как бы ни блестело золото, куда милей Нурсуло было переплетенное в витиеватых, родных узорах серебро. Святослав на принесенные дары смотрит с легким недовольством, но возражений не высказывает. И спустя еще некоторое время поймав недовольный и одновременно просящих взгляд своего омеги, поднимается из-за стола. Наконец они вновь остаются наедине, не считая оставленной у дверей охраны. Нурсул неотрывно смотрит в родное лицо, ощущая, как от волнение подрагивают кончики пальцев. И не выдерживает, подается вперед, падает в распахнутое объятие. — Полно тебе, Нурсул — мягко шепчет Аруса, опуская руки на его голову, — Ну куда бы я тебя повезла? У тебя ребенок уже, метка на шее, ты представляешь, как бы ты мучился? — Могла бы убить его и я был бы свободен! — зло и обиженно отвечает омега. — Нурсул, не уверена, что ты в действительности хочешь именно этого, — качает головой Аруса, — Разве он такой уж плохой альфа? Думаю, он на мое письмо ответил, только потому что ты упросил, разве не так? — Хах, не такой уж и плохой! Он силой меня взял, — усмехается Нурсул, — и силой пометил! — Вы же истинные, — пожимает плечами альфа, — Никакой альфа своего истинного не упустит, зверь внутри не даст. И что, до сих пор силой и берет? — многозначительно приподнимает бровь Аруса. В ответ Нурсулу не остается ничего, кроме как стыдливо отвести глаза в сторону. И, хотя он принял решение не множить своих мытарств, с легкостью отдаваясь мужу телом, но сберегая сердце, сейчас и за это было как никогда стыдно. Словно этот малодушный компромисс делал его предателям, недостойным сожалений и трауру по потерянному. — Нурсул, я тебе и степи только добра желаю, — вздыхает тем временем Аруса, не позволяя дернувшему было Нурсулу сползти со своих колен, — Не требуется много от тебя — приластись, истинному отказать непросто, тем паче если на него обиды до сих пор держишь — дашь повод исправить положение. Разве все не одно к одному? — Я не понимаю, — прикрыв глаза, тихо произносит Нурсул, позволяя любимым рукам скользить по голове, — как ты можешь так легко здесь быть сама…знать, что он пировал с их костями на столе улыбаться ему как ни в чем не бывало! — Горячая кровь сгубила немало царств, — коротко улыбнувшись, Аруса поправляет растрепавшиеся волосы омеги, — а нам свое надо спасать. «Да и что толку сожалеть о тех, кто не сумел удержать в руках наших земель, не смог огородить народ от потерь», — мысленно усмехается она, — «Отец всегда считал, они ему достойные приемники, что — что ж, он ошибся, и в Аяне ошибся, а я смогу повернуть все в нашу сторону!» — А если у меня не выйдет ничего? — приподнимаясь, угрюмо произносит Нурсул, — Святослав в малом мне уступит, а в главном на своем настоит! — От тебя много не нужно, братец, — лукаво усмехается Аруса, — приласкай, да выбери правильный момент после, — она многозначительно приподнимает тонкие, изогнутые брови, — сделай так, чтобы ему было трудно отказать любимому омеге в прошении. «Хах, любимому!», — возмущенно фыркает Нурсул, — «В углу зажать он меня любит да по постели повалять, это да, но это ничего не значит!» — Ладно, хватит о делах, они в сути своей просты и не требуют таких долгих обсуждений, — и как всегда чутко уловив веяния настроений брата, Аруса переводит разговор в другое русло, — Расскажи лучше о себе — как ты проводишь свои дни, что здесь тебе полюбилось? — Ой, да что мои дни здесь, — вздыхает Нурсул, отмахиваясь, — все пустое! Расскажи лучше про степь, про себя, про Аяна! — он сжимает руку сестры, и в отражении темных глаз та отчетливо видит всю глубины тоски по дому, — Обо всем расскажи! Аруса в ответ улыбается, и уложив голову брата на колени, начинает свой долгий рассказ. Расстаются они только спустя несколько часов, и, хотя о своей просьбе альфа больше не напоминает, Нурсул уходит из трапезной с волнующимся, неспокойным сердцем. «Надо…пойти и просто попросить его?», — размышляет он, покормив и запеленав Олеся, — «Тоже ей легко говорить! Я не умею ничего этого…омежьего, да и он сразу поймет, что она науськала меня», — и сжавшийся желудок делает кульбит, — «Буду выглядеть как… Боги, сам не знаю как кто! Но я ведь уже просил, чтобы он принял ее, и он согласился…», — и щеки невольно вспыхивают румянцем стыда. Напоследок Нурсул окидывает себя придирчивым взглядом в зеркало, и глубокого выдохнув, снимает с волос ленты. — Я вернусь через несколько часов, — наказывает он пожилому омеге, которого скрипя сердцем иной раз стал подпускать к Олесю в няньки, — Если заплачет — укачай и дай пустышку. У дверей в покои Святослав он на мгновение замирает, но отбросив сомнения, укладывает ладонь на ручку, решительно отпирая дверь. И альфа явно не сильно удивляется, завидев его на пороге. — Что, за вечерней трапезой обошлось без слез? — обернувшись на него, мягко усмехается Святослав. «Приласкать…», — сглотнув ком волнения в горле, Нурсул подходит к сидящему на постели мужу. Казалось бы, не было в этом ничего сложного — ведь он уже и куда более решительно позволял себе переступать порог этой спальни сам. Да только теперь все было иначе, шиворот на выворот, и раскрепощенности омеге это не добавляло. Он ощущает себя непривычно неловко, и внимательный, испытывающий взгляд Святослав дело совсем не облегчал. — Арусе нужна твоя помощь, — прямо выпаливает он вместо того, чтобы плавно опуститься на колени альфы, обвив шею руками, — после всего, что ты сделал, это меньше чем ты можешь… — Нурсул запинается, подбирая слово, — помочь! «Хитра лиса», — морщится Святослав, — «Да сам впустил ее в свой курятник», — он поднимается с постели, и обойдя омегу, подходит к столу, на котором стоит кувшин и несколько кубков, — «План простой и как на ладони, да что тут скажешь?» — Что молчишь? — насупливается Нурсул, — разве она о многом просит? Разве я о многом прошу? Разве я тебя вообще о чем-то просил когда-нибудь?! — Я не ответил ей отказом, — хмыкает мужчина, наполняя кубок. — Но ты пока и не согласился, — парирует Нурсул, перекрещивая руки на груди. — Да. Мне нужно подумать. — И в чем твои сомнения? — он делает шаг к Святославу, становясь рядом. — Степняки с роду не были нашими союзниками, — хмыкает тот, делая глоток вина: «Даже не в просьбе ее дело…начинается всегда с малого, а потом аппетиты растут. Да и не ровня мы друг другу, чтобы в союз вступать». — Да, но и мужа степняка у тебя раньше не было! — парирует омега, выставив руки в боки. «И то верно», — вздыхает Святослав, притягивая Нурсула за запястье ближе к себе, — «Но отцу бы такое не понравилось, совсем бы не понравилось…», — он поглаживает пальцем острую скулу, — «На его вкус я и так зашел слишком далеко…». — Иди, — он касается темени юноши поцелуем, — Негоже тебе пока Олеся одного на ночь оставлять. Утро вечера мудренее. Нурсулу ничего не остается, как одарить Святослава хмурым взглядом исподлобья, да выпутавшись из мужних рук, уйти прочь. «Я все сделал не так», — с раздражением на себя думал он, вышагивая по коридорам обратно к своей светлице, — «Попытался взять быка за рога… Только раздражил наверняка!» — и от нервного хлопка дверью его удерживает только мысль о сне сына, — «Но это так…унизительно! Соблазнять его, чтобы потом исподволь что-то выманивать! И так сказал мне про Олеся, словно я о нем не думаю! Будто я какой-то легкомысленный!». Милуша в светлице уже нет — он сам его отпустил, недальновидно рассчитывая задержаться в покоях мужа. Так что собираться ко сну теперь приходится в одиночестве, но то для Нурсула никогда проблему не составляло. Прогнав и нянек, он остается один. «Интересно, а где сейчас Аруса», — думает он, наклоняясь над колыбелью и целуя сонные глаза ребенка, — «Жаль, что мы не можем провести больше времени вместе…» Однако вопреки опасениям, его сестра совсем не скучала. В том, чтобы прибыть в стан врага в одиночестве Аруса не видела ничего предосудительного — русичи чили законы гостеприимства и опасались прогневать Богов нарушением правил. И в отсутствии свиты легче потеряться из виду, тем паче к ночи незаметно, но неотрывно наблюдающие за ней пары глаз ослабили свой надзор. Этим она и не преминула воспользоваться, дождавшись пока нужная фигура выйдет из терема. — Так торопишься, — выступив из сумрака опустившегося вечера, Аруса легко и изящно подхватывает Милуша за руку, в одно короткое и быстрое движение утягивая в темный угол и прижимая к стене, — куда же спешишь, красавец? — Не надо… — потупив глаза, шепчет омега, — Дайте мне пройти, пожалуйста… Что там лопотали эти красивые пухленькие губки Арусу интересовало мало — и от того, что сказанного она не понимала, и от того, что все равно прекрасно догадывалась, да едва ли придавала значения вялым омежьм оправданиям. Этого юношу она краем глаза приметила еще днем, а уж за ужином разглядела как надо. Ладная, невысокая фигурка, мягкие черты лица, толстая светлая коса, большие серые глаза в обрамлении бледных ресниц. Подобное ей было весьма по вкусу — кровь с молоком, есть за что ухватиться, а самое главное сразу видно, что характер кроткий, робкий. Такого соблазнить особое удовольствие, и отказывать себе в нем альфа не собиралась. — Красивый, — ласково шепчет она, обволакивая омегу своим голосом, точно липким медом, — И запаха ничьего на тебе нет, наклонившись неприлично близко, она глубокого вдыхает липовый цвет, — А сам дюже сладкий… «Метка есть, но уже бледная, еле видна», — хмыкает она, и, заходя дальше, проводит кончиком носа по мягкой шее, — «Вдовец, а значит — уже свободный». — Отпустите… — вяло шевеля губами, шепчет Милуш, упираясь руками в грудь натыкаясь на две мягкие округлости под кожаной сбруей, тут же одергивает их как ошпаренный. — Что, не было у тебя раньше женщины-альфы, да? — Аруса мягко смеется, — Не робей, — кончик пальца скользит по шее Милуша, заставляя поднять голову и посмотреть глаза в глаза. Тот же, в отличии от нее, понимал если не все, то часть сказанного — проведенные рядом с Нурсулом и толмачом месяцы давали о себе знать. Да только тут и перевода никакого не нужно было, то, что хотела от него альфа, было как на ладони. «Она же…степнячка», — Милуш с трудом сглатывает в пересохшем горле, — «Как я могу с ней…это же будет позор, меня на дворе затравят…». А ведь он заметил, заметил этот глубокий, внимательный взгляд на себе за ужином! Заметил, и смутившись, опустил глаза в пол, а теперь приходилось расхлебывать. — Что же ты такой хмурый? — продолжает почти мурчать Аруса, — Такому красивому лицу куда больше пойдет улыбка… Ответить хоть что-то Милуш не успевает — притянув его за талию, альфа накрывает его губы своими. «Надо закричать?», — оцепенело думает Милуш, ощущая, как руки и ноги становятся ватными, точно не его, а терпкий запах жжённого можжевельника кружит голову, — «Кто-то услышит, но…». И бросает то в жар, то в холод, хочет сбежать, а в животе становится тяжело и вязко. Вопреки его испуганным ожиданиям, Аруса целует не грубо и напористо, а плавно и мягко, со всем правом, словно ничуть не опасаясь, что кто-то увидит и возмутится этому посягательству. Язык ласкает его губы, проникает в рот, подхватывая и начиная движения, что смешивают страх и стыд с пугающим теплом, разливающемся по обмякающему телу. «Нет…я не могу…», — альфа спускается по его шее мягкими поцелуями, выразительно прижимая к себе, — «Я даже траур по Антону не выходил еще!», — с нарастающим отчаянием думает Милуш, зажмурившись. По щекам стекают слезы, но Арусу это не останавливает — лукаво усмехнувшись, она обнимает влажное лицо ладонями, сцеловывая соленые капли, и вновь касаясь губами губ. Колено ее тем времен проскальзывает меж бедер Милуша, она вжимается телом в тело точно змея, что занимает собой каждый изгиб. «Что ж, думаю, пару дней у меня есть, а значит, торопиться ни к чему», — думает Аруса, когда наконец отрывает от манящих губ, — «Робкий, пугливый, такого лучше не брать нахрапом. Тем слаще будет потом…». — Не бойся, красавец, — игриво усмехается она, напоследок прикусывая мочку пылающего уха, — не обижу, — одновременно с этим Милуш чувствует, как его оледеневшие ладони подхватывают, вкладывая в них что-то. Подмигнув напоследок, Аруса как ни в чем не бывало отстраняется, следуя своим путем и оставляя шокированного омегу провожать себя взглядом. «Она…просто ушла?», — Милуш ощущает, как едва может сделать вдох, грудь спирает, а сердце колотится так быстро, что отдает болью в груди. И только спустя несколько минут он опускает глаза вниз, непрошенный дар жжет руку, и вздрогнув всем телом, Милуш роняет его. Золотые серьги-кольца с тихим звоном прокатываются по земле, теряясь в траве.