Сын степи

Стоящий перед Святославом омега был роста невысокого, со спины посмотришь — вообще за отрока примешь. Длинные, густые темные косы растрепаны и украшены ветками и пылью — свидетельство того, что без боя не сдался. Лицо было бы вполне миловидным, если бы почти черные раскосые глаза не смотрели исподлобья горящей злобой, а темно-малиновые уста не сжались в напряженную, узкую нить. — А это откуда? — Святослав протягивает руку и касается пылающей щеки, украшенной выразительной царапиной, — так брыкался что ли? — Да насилу вдвоем скрутили! — хмыкает в ответ дружинник, — лягался, как бешеная кобыла! — Ханский сын, значит? — протягивает Святослав, приподнимая бровь: «Нраву строптивого, глаза не красные, даже не разревелся…» — Да, его пытались втихую вывести из-под осады, но мы перехватили. Что повелите делать? — Свяжите его и под охрану, — поразмыслив с минуту, отвечает альфа. — А куда? — резонно вопрошает воин. — Хм… — вариантов у Святослава в действительности не так много, — в мой шатер. Из короткого разговора на басурманском языке Нурсул понял, что пока убивать его не собираются. Что ж, тем хуже для русичей — быть беззащитной жертвой он не собирался. Провожают его взглядами заинтересованными, не стесняясь присвистнуть — пленный омега в окружении дружины альф не мог не привлекать внимание. Нурсул в ответ лишь оскаливается, не чураясь испортить лицо агрессивной гримасой — была бы возможность, всем бы глаза выцарапал. Но такой возможности, разумеется, не дают — без особых церемоний двое воинов отводят к одному из походных шатров, почти внося внутрь. — Может, в оковы лучше, чем веревкой? — Омега же, — хмурится второй альфа, — давай просто крепко. Нурсул не вырывается, притворно покорно позволяет себя связать. Но едва воины оставляют его одного, как он бегло оглядевшись, перекатывается по земле, пока наконец не нащупывает хоть сколько-то острый камень. «Вот твари, и ноги связали ведь!», — чертыхаясь, Нурсул извивается, стремясь перетереть веревку. Спустя достаточно немалое количество времени он, пока едва ли претерпевший успехи в попытках освободить руки, слышит приближающиеся к шатру шаги. Быстро подсобравшись, омега садится, приобретая насколько возможно невинный вид. Вошедший незнакомец произносит что-то, кивая на посуду в своих руках. Первой реакцией Нурсула было, вытянув ноги, со всей силы лягнуть благодетеля, выбивая из рук кружку. Но этот импульс он в себе придерживает. «Силы пригодятся», — думает он, осторожно кивая и позволяя себя напоить и даже накормить. А после, убедившись, что альфа точно ушел, продолжает свои попытки освободиться. Удается с трудом, но Нурсул был упрям, очень упрям — боль в покрасневшей и даже начавшей кровить коже его не останавливала. Спустя долгие минуты, переходящие в часы, ему удается перетереть и расслабить веревку, настолько, чтобы вытянуть одно из запястий и наконец развязать руки. «Теперь можно попробовать сбежать!», — выдохнув, думает Нурсул, растирая саднящие запястья и принимаясь распутывать оковы на ногах. Враги напали на их кош неожиданно — окружив на возвышенности и взяв в осаду. Осложнялось все тем, что Нурсул должен был не позже конца седмицы оказаться на собственной свадьбе. Выходить замуж молодому омеге совсем не хотелось, тем более не первым мужем к зрелому альфе, но свои сомнения и недовольства он крепко подавил. Им нужен был союз с ханством Бастыра, отец надеялся на него, а значит, подвести он не мог. «Оставил у себя…», — Нурсул еще раз внимательно оглядывает обстановку, — «Или оставил для себя?». Сомнений нет — он пусть и в походном, но царском логове. Да и у какого еще альфы был бы свой отдельный шатер в лагере? В груди Нурсула распускается ядовитая злость. Перед глазами с удивительной четкостью всплывает лицо русича — раздражающе яркие рыжие волосы, россыпь веснушек, въедливый взгляд карих глаз. И прикосновение к щеке — от него всего передернуло, будто тонкой, жалящей розгой ударили. Он знавал по рассказам семьи — сын Мстислава Старого, того самого, что будучи молодым, властолюбивым князем, собрал вокруг столько земель, что провозгласил себя царем. Но сейчас на радость недругам удивительно долго живущий правитель почил, вверив слишком уж большие территории в руки старшего сына. «Дождаться ночи…и бежать?», — размышляет Нурсул, — «Дружина у них не малая, но может, удалось бы проскользнуть мимо смотрящих…главное, отсюда незаметно выбраться!» Усмехнувшись, он поднимает руку к волосам, вытаскивая длинную плоскую заколку, скрепляющую косы. Изящная вещица, дорогой сердцу подарок старшей сестры. Но главное ее достоинство не красота, не малахитовые прожилки — внутри на самом деле скрывается тонкий и легкий, но острый и смертоносный кинжал. «Хорошо, что стоят только снаружи, не караулят изнутри», — Нурсул бросает раздраженный взгляд в сторону полога, — «Небось, думают, что много чести…». Можно было бы попытаться разрезать полог шатра сзади, незаметно ускользнуть, но все равно риск быть пойманным достаточно высок. Лучше дождать ночи, а вместе с ней еще одной возможности. И быть может, ему удастся то, что сможет обрадовать отца даже больше, чем удачный брак? «Он точно полезет ко мне, тут-то я его и подловлю», — Нурсул нервно облизывается, проходя к лежанке, накрытой грубыми, походными шкурами и ложась на бок спиной ко входу, — «Надо спрятаться и затаиться». Выжидать ему приходится долго — время тянется, словно бескрайняя зимняя ночь. Нурсул даже успевает задремать, прежде чем его слух улавливает шорох шагов и ткани. Конечно, если альфа не подойдет прямо к нему, ничего не получится — ведь стоит тому увидеть, что пленник не связан, Нурсул и шагу ступить не успеет, разговор будет коротким. Но ведь он точно подойдет, верно? Сглотнув, омега крепче сжимает кинжал в своей руке, полностью обращаясь в слух. Звон кольчуги, шорох шагов, но пока еще слишком далеко. А затем чуть ближе и ближе, пока наконец все не происходит почти что одновременно: альфа наклоняется, протягивая руку к его плечу, а он резко разворачивается, намериваясь полоснуть по горлу. И он был быстр, но противник оказался быстрее. — Глупо с твоей стороны, — усмехается Святослав, выразительно прислоняя руку пленника с клинком к его же горлу, — и безрассудно. Нурсул распахивает глаза — эту краткую и уничижающую фразу русич умудряется произнести на родном для него языке. Но растерянность длится лишь пару секунд. — Степные омеги не жалкие и беззащитные! — рычит в ответ он, сверкнув темными глазами: «Неужели, понял, когда вошел? Да не может быть!». — Ага, я вижу, — хмыкает Святослав, крепче перехватывая вторую руку омеги и надежно прижимая того к земле. Еще откинув полог, он на удивление чутко ощутил запах — выдающий волнение, что в целом, было неудивительно, едва ли связанный пленник мог расслабиться. Но в том была еще какая-та особенно острая нота, заставляющая инстинкты заинтересованно поднять голову. И напряженная спина, едва выдающая дыхание, говорила о том, что юноша не спит, а значит, и ему стоит быть наготове — Святослав обладал слишком обширным опытом, чтобы позволить себе легкомыслие. «Он…очень необычно пахнет», — мелькает теперь в его голове осознанием во многом нежеланным, — «Так…». Поддавшись импульсу, Святослав опускает голову ниже, глубже вдыхая аромат омеги. Не то пряность, не то цветок — похоже на заморскую корицу, но с каким-то особенным, сладким оттенком. Нурсул же замирает, вытягиваясь струной. По всему телу бежит волна тревожной дрожи, и он невольно ловит себя на иррациональном желании повернуть голову в сторону, открывая для альфы пространство беззащитной шеи. Ловит, и, ужаснувшись, тут же стремиться прогнать его. — Ты не посмеешь, — рычит Нурсул, — Нет! — поджав губы, он вновь взбрыкивает, но лишь ухудшает положение, соприкасаясь телом о тело, — не смей! Ему бы очень хотелось сказать, что запах нависающего сверху мужчины противен, но вызывал он не отвращение, а куда более сложное, спутанное чувство. Неопределенный жар, пульсирующее в висках волнение, внутренний импульс податься навстречу, вдохнув распространяющийся в пространстве феромоном глубже. — Грязная свинья! — шипит Нурсул, пуще прежнего мотая головой и стремясь сбросить с себя наваждение, — Отпусти! — Омеге не пристало так браниться, — хмыкнув, протягивает Святослав, — хотя, чего со степняка взять… И, хотя стремящийся вырваться пленник сразу трактовал его появление в единственном для себя ключе, твердого решения, как им распорядиться, у альфы еще не было. «Его можно выменять, все ж таки, наследник, у хана только один омега…», — размышляет он, сжимая ладонью подбородок пленника и поворачивая его в сторону, разглядывая лицо, — «Хотя, верить их слову — себя за дурака держать». Палец Святослава скользит вдоль пересохших губ, надавливая, за что нарывается на яростное клацанье зубов. — Еще и кусаешься! Ты посягнул на мою жизнь, почто думаешь, что останешься безнаказанным? — усмехается он, наваливаясь на омегу и наклоняясь к самому уху и ощущая, как сладкий запах ударяет в ноздри, — И почему бы тебе заодно не отплатить за все надругательства, которые совершают ваши альфы в сожжённых деревнях? «Будто вы не строите деревень на наших пастбищах!», — со злостью думает Нурсул, и, не долго взвешивая, со всей силы плюет в лицо напротив, — «Не продаете пленных в рабство!». Святослав, продолжая прижимать пленника к земле, свободной рукой стирает плевок, метко попавший в щеку. На мгновение Нурсулу кажется, что сейчас он получит мощный, замашистый удар по лицу — настолько перекашивает альфу. Но своего гордого, дерзновенного взгляда юноша не отводит, смотрит все с тем же яростным вызовом, готовый броситься в драку вопреки очевидной разнице в силе. Он наблюдает, как зрачки Святослава сначала сужаются, а потом расширяются, заполняя всю светло-карюю радужку. С глубоким, гортанным рыком альфа переворачивает его на живот, наваливаясь сверху и прижимая к земле, крепко смыкая руки на запястьях. Нурсула захлестывает терпкий, глубокий запах дегтя, ставший во много крат ярче. «Я спровоцировал его гон! Черт!», — с отчаянием осознает он. Становится нестерпимо жарко и каждый рваный, частый вздох впускает в его легкие все больше отравляющего аромата, заставляющего тело размякать. Кончик чужого носа скользит по шее, зарываясь в волосы. Святослав, тяжело дыша, на мгновение замирает, и омега в его руках тоже — секунда за секундой, выжидая, что дальше. «Вот ведь зараза мелкая!..», — Святослав делает глубокий вдох, ощущая, как дурманящий феромон забирается под кожу, разгоняя огонь в крови, — «Если возьму его — точно с хана ничего не стребую, и что с ним делать потом…» — и в ответ на попытку Нурсула дернуться, альфа только крепче сжимает прижатые к земли ладони, — «Милосердней убить, а ведь мстить потом начнут, как пить дать, и так проблем с этими степняками целый воз!». Все говорило о том, что ему следовало взять себя в руки, крепче связать омегу и выйти из шатра прочь подальше от всех искушений и сопутствующих им проблем. Но Святослав медлил и медлил — отстраниться от этого юркого, аккуратного и пышущего яростью тела было невероятно сложно, почти что непосильно. — Пусти, — сглотнув, шепчет Нурсул, — у меня жених есть! И вздрогнувший голос, уже едва ли скрывающий паническое волнение, оказывает на альфу совершенно противоположный эффект. Сильные руки задирают платье, добираясь до тонких нижних шаровар. Ткань трещит в раскаленном воздухе, одежда соскальзывает с поясницы и ягодиц, обнажая вырывающееся тело. — Животное! — сипит Нурсул, царапая ногтями землю, — Я убью тебя! «Строптивый сученыш!», — раздразнено скалится Святослав, удерживая на месте брыкающиеся бедра, — «Жених у него есть!». Сопротивление, непокорная дерзость, невиданная от омеги, лишь больше распаляли, будоража внутреннего зверя, что алкал подмять под себя и подчинить. И, хотя обстановка едва ли располагает к любованью омежьими прелестями, от прикосновения кожа к коже бегут обжигающие мурашки. — Не смей! — Нурсул прогибается в спине, сжимаясь, стремясь уйти от нахрапистых рук. Святослав же накручивает его разметавшиеся косы на ладонь, резко отводя в сторону и открывая шею. И уязвимая полоска незапятнанной оливковой кожи заставляет альфу терять последний разум. — Ауч! — шипит Нурсул, ощущая, как по шее, очерчивая позвонки, скользит язык. Поцелуи вцепляются в кожу, надавливают на затылок, заставляя до крови прикусывать губы в попытке сдержать стыдящий, жалобный стон. Еще один рывок ткани — и оголяется его спина, обнажая острые, смыкающееся лопатки. Святослав с шумом вдыхает, припадая устами к тонкой, сладко пахнущей коже. — Отпусти! — изнеможенно сипит Нурсул, дергая плечами, да толку — лишь подставляется под прикосновения альфы. А тому их становится мало — он жадно проскальзывает губами по спине, а после в одно слитое движение переворачивает юношу на спину. Язык оглаживает высокую шею, кадык, горячие шершавые губы смыкаются на коже, оставляя яркие алеющие следы. Святославу омегу в своих руках хочется почти что сожрать — искусать, оставить как можно больше следов, чтобы понял, что не в его власти противиться сильному. И быть может, обмякни брыкающийся юноша в его руках, прекрати сопротивляться, он бы сбавил пыл, нашел в себе силы остановиться. А быть может и нет — разогнанное агрессией возбуждение бьет в виски, не оставляя места для размышлений и сомнений. Сладкий, бьющий в ноздри запах распаляет, ровно как и мысль о том, что этот омега может принадлежать другому. Издав низкий рык, Святослав смыкает ладонь на лице Нурсула, припадая уста к устам. Тот кусает в ответ — со всей силы, до боли, до крови, что смешивается меж губ в дикий, болезненный поцелуй. Но альфу это не пугает, напротив, будоражит пуще прежнего. Он углубляет поцелуй, захватывая чужие уста не чураясь вкуса металла. Отвернуть лица Нурсул не может, а попытка вытолкнуть чужой язык через пару мгновений кончается тем, что они сплетаются в яростной борьбе. Горячо, кажется, что все тело горит, пылая — губы альфы спускаются по шее, и каждый поцелуй остается ожогом на коже. Нурсул сквозь прокусанные до крови губы шепчет самые мрачные проклятья, вцепляется в нависающие сверху плечи ногтями, силясь оттолкнуть, да собственные руки предательски перестают его слушаться. Он обмякает, ощущая, как альфа обводит языком один его сосок, смыкая губы и втягивая чувствительную плоть в рот, а после делает то же самое со вторым. Широкие ладони добираются до бедер, без особого труда разводя их в сторону. Пальцы Святослава оглаживают член омеги, размазывая выступающую на головке влагу. И почти сразу толкаются внутрь, растягивая пылающее, узкое нутро. Слабая, отчаянная попытка Нурсула лягнуться оборачивается лишь тем, что его лодыжку забрасывают на плечо. — Потек, — сверкнув глазами, удовлетворенно рычит Святослав, прихватывая зубами кожу на ноге и продолжая напористо ласкать межножье омеги. От этого Нурсулу хочется умереть, но еще больше — убить. Все тело клокочет, жар вожделения расцветает пульсирующим цветком, и он же смешивается с холодом осознания того, что происходит. Все принуждает его к покорности, к тому, чтобы обмякнуть в крепких руках и не сопротивляться, а он, будто птица в силках, бьется из последних сил и с альфой, и с отказывающимся подчиняться воле разума телом. «Нет…я не могу…не могу…с ним!», — мысли путаются, а чужие пальцы продолжают сжимать узкую талию, щипают бедра и ягодицы, проникают внутрь, растягивая, — «Я должен пойти за хана!» Но вырваться из сильных рук распаленного гоном альфы невозможно. Его вжимают в землю, крепко удерживая, и с каждой секунды неотвратимость последствий становится все более очевидной. Одна рука Святослава смыкается на узких запястьях, другая — ложится на брыкающееся бедро, резко притягивая к себе, насаживая непокорного омегу на вздыбленную плоть. Шатер осеняет высокий вскрик, а из-под зажмуренных глаз стекают слезы. Святослав на мгновение замедляется, наклоняясь к влажному лицу, сцеловывая соленые дорожки, зарываясь руками в растрепавшиеся, сбившиеся косы, прижимая к себе плотнее. — Мой, — слышит Нурсул на чужом языке, но это не мешает понять смысл, что проникает под кожу вместе с острыми клыками, смыкающимися у основания шеи. Тело пронзает острая боль, смешивающаяся с таким же пылающим, раздирающим и щекочущем теплом. Сознание уплывает, оставляя в омеге распаленный, оголенный нерв чувственности. Время теряет счет, а от глубоких и сильных толчков раскачивает, словно на волнах. Распахнув глаза, Нурсул натыкается на горящие карие глаза, смотрящие цепко и неотрывно, ловящие каждую эмоцию на его изнеможенном лице. И, поддавшись всколыхнувшейся внутри волне, он сам вцепляется губами в губы, с силой подаваясь навстречу, да так, что они перекатываются по земле, и слияние их со стороны выходит больше похожим на дикую, безудержную драку. Тело сплетается с телом, пока очередная вспышка продирающего кости удовольствия не заставляет Нурсула окончательно раствориться в пылающей неге, теряя всякое действительное ощущение себя. Сознание возвращается к нему тяжело, слипшиеся ресницы едва ли раскрываются, а голова гудит, как после сильной браги. Меж ног влажно и тепло, грудь обнимают чужие руки, крепко прижимая к себе. «Он…он повязал меня!», — оцепенело осознает Нурсул, — «И пометил!!!». Цедя сквозь зубы проклятья, он осторожно подается вперед, стремясь отстраниться от горячего тела позади себя. Но попытка тотчас пресекается — альфа ворочается, вновь прижимая его к себе. Метка на шее горела, но не болью — пылающим, покалывающим чувством, растекающимся по всему телу мягкими иглами. А висящий в воздухе смешанный феромон дурил голову, отравляя с каждым вздохом, ядовито убеждая расслабиться и растечься в обнимающих его руках. Этот мужчина, которого он всем сердцем алкал убить, которой забрал его честь, заклеймил собой — не просто альфа. «Нет…нет!», — До боли закусив щеки, Нурсул осторожно касается ладонью шеи, где спутанные волосы прикрывали подсохшую кровь. Жестокая, коварная насмешка судьбы — посулить ему в истинные русича, кровного врага, по чьему приказу не раз гибли соплеменники. С головы до ног пробегает судорожная волна дрожи. Сделав над собой усилие, Нурсул заставляет себя вздохнуть — тело колотит, бросая в жар, в горле пересыхает. Собравшись, он осторожно сползает вниз, медленно выпутываясь из кольца смыкающихся рук. Нурсул чувствует, как из тела выскальзывает обмякшая плоть, размазывая влагу по внутренней стороне бедра. От этого его всего передергивает, почти подбрасывая на месте. Рука отыскивает на полу ошметки разорванной одежды, судорожно притягивая к себе и обтираясь. Только спустя несколько минут остекленевшие глаза Нурсула натыкаются на клинок, что валялся отброшенным неподалеку. Сон альфы явно не так крепок, вокруг рать воинов, но когда, если не теперь? Нурсул осторожно протягивает дрожащую руку к рукояти, вцепляясь в нее, как утопающий в последнюю соломинку. «Убью!», — с болезненной яростью думает он, оборачиваясь на своего насильника, — «Убью!!!» Но дальше что-то ломается — он знает, что ему нужно быть быстрым, что второго удачного шанса не будет, что Святослав может проснуться в любой момент, но рука немеет, отказываясь опускаться на пульсирующую вену. Зажмурившись, Нурсул предпринимает еще одну попытку занести нож. Сейчас он как никогда близок к цели. Убьет — и метка сойдет, и ненавистное царство пошатнется, а он сможет вернуться в семью с победой, а не покрытый позором. Он даже задерживает дыхание, стремясь не вдыхать смешанный, терпкий и пьянящий феромон, что дурманит голову. Один короткий и сильный удар вдоль горла — и все будет законченно. Но неведомая, проклятая сила не позволяет опустить руку. Она иррационально сильнее его ненависти, сильнее жажды увидеть на своих руках теплую алую кровь, единственное, что могло бы смыть его бесчестие. Дрожащие пальцы немеют, пока наконец не разжимаются, отпуская оружие. «Не могу…», — Нурсул закрывает рот ладонями, сдерживая рвущийся из груди вой, — «Не могу убить его!!!». Ему хочется кричать, хочется разнести весь шатер, но изо всех оставшихся в нем сил он сдерживается — до крови прикусывает и так истерзанные губы, со всей силы щипает себя за израненные запястья. «Я…я пахну им, если сейчас выйду… наверное они ничего не сделают…», — сглотнув в пересохшем горле, Нурсул оглядывается — «Надо просто…хотя бы попытаться…попытаться…» Собственная разодранная одежда едва ли годится, особенно пострадавшее платье — тонкий шелк, ручная вышивка, все кануло в лету под не знающими преграды руками врага. Поэтому, поднявшись на ноги, омега делает несколько нетвердых шагов, подхватывая с пола плащ и чужую рубаху, что закрывает его тело почти до коленей. Запах альфы накрывает волной, и от этого грудь болезненно спирает, а живот сводит сладкой судорогой. Лицо Нурсула искажается в нервном отвращении, но у него нет времени на самобичевание — сомкнув зубы до боли в челюсти, он делает шаг вперед. Разумеется, далеко уйти ему не дают — пусть воины благоразумно не караулили у шатра, омега не проходит и десяти шагов, прежде чем его хватают за запястье — осторожно, но крепко. — Куда? — смысл вопроса Нурсул понимает исключительно по интонации. — К реке. Не надо идти за мной, — он не знает, где находит в голосе твердость, а во взгляде и жесте рукой, отмахивающейся в названную сторону — надменное высокомерие. Поколебавшись, дружинник разжимает запястье, позволяя ему уйти. И Нурсул действительно выходит к реке. Стянув одежду, входит в холодную и быструю воду. Зуб за зуб не попадает, но он продолжает стоять на покрытом острыми камнями дне в надежде на то, что поток смоет с него постылый запах. Бесполезно — терпкий феромон продолжает бить в нос, окутывая облаком. Продрогнув до костей, омега выбирается на берег, натягивая на мокрое тело одежду. «Здесь…не так далеко… Если меня увидят, смотрящие узнают… Можно обойти вдоль берега…», — он бросает взгляд на холм, на котором возвышалась их кош, взятый в осаду. Ему приходится увернуться от нескольких стрел и сбросить с продрогших плеч вражеский плащ, прежде чем сощурившийся смотровой узнает в размахивающем руками омеге своего. — Отведите меня к отцу, — шепчет он, почти падая в руки двум альфам. И он слишком изнеможен, чтобы заметить, как те обмениваются мрачными, тяжелыми взглядами, морща притом нос. Но судить не им, поэтому, подхватив Нурсула, они сопровождают его к центру коша. — Я…я сбежал, — шепчет Нурсул, переступая порог шатра и делая шаг навстречу, — Сбежал! Лицо мужчины, что до того сидел на топчане, озаряется бледной, не верящей радостью, но следом почти сразу мрачнеет. — Возлег с кем-то из русичей?! — рычит хан в два гибких, пружинистых шага оказываясь рядом с омегой, — Тебя же на свадьбу везли! — Н-нет! — Нурсул бледнеет, ровняясь цветом с белым похоронным полотном, — Я не хотел! Не хотел!!! — ноги его подкашиваются, — Отец, пожалуйста, послушай! Слушать его никто не собирался — рывком хан стягивает на бок не по размеру большую Нурсулу рубаху, и увиденного достаточно для приговора. — Метка уже прижилась почти, — морщится альфа, — если бы не хотел, так бы не было! — замахнувшись, он оставляет на щеке сына хлесткую пощечину, — Порченный плод! В темных, таких же как у Нурсула глазах плещется разочарование — и этого взгляда он боялся больше всего в жизни. Не гневливого, не яростно, а холодного и источавшего презрение. Ему такого почти никогда не доставалось — единственный омега, он избегал строгости и жестокости отца, зато вдоволь наблюдал за тем, как непросто было братьям и сестре. — Отец! — Нурсул ощущает, как грудь спирает до боли, а слова вылетают из горла жалким хрипом, — пожалуйста! — Выпроводите его, — поджимает губы хан, хлестко взмахивая рукой, — да подальше… И вновь его хватают за предплечья, сжимая крепко, не позволяя выбиться из рук и броситься вслед. Почти выносят, ставя на ноги за порогом ханского шатра, подталкивают в спину. А со всех сторон обжигают пристальные, осуждающие взгляды, ядовитый шепоток. Кажется, все глаза устремлены на него. «Порченный плод…», — эхом отзывается в голове Нурсула, — «Порченный…». Обхватив руками предплечья, он шагает вперед, сам едва ли понимая куда движется. Далеко он не уходит — все силы потрачены были на то, чтобы добраться до своих, да только какой был в том смысл? Быть может, ему повезет, и он наткнется на кого-то из русичей, что не успеет заметить метку и учуять знакомый запах и убьет его, приняв за недобитого бету. «Все…для меня все кончено…», — отрешенно думает Нурсул, едва ли ощущая какие-то эмоции в замороженной груди. Обхватив ближайшее дерево, он утыкается в шершавую кору, медленно сползая к земле. Тело бьет мелкая дрожь, руки оледенели, а в висках нарастает гул. Сознание покидает его, погружая в милосердное забытье, в котором нет боли и отчаяния. Но ласковый покров беспамятства не может укрывать вечно. Он трескается медленно, проступая сначала неясным шумом, смутным ощущением чьих-то рук на своих щеках. — Очнулся наконец? — и вот над головой отчетливо раздается уже знакомый голос, оседающий гулом в ушах и болью в висках, — Звать-то тебя как? «И что делать с ним теперь?», — с тревожной досадой думает Святослав, взирая на бледное лицо Нурсула, — «Меченый же уже…». Проснувшись, он обнаружил что омеги рядом с ним нет, и еще не до конца схлынувший гон окрасился нотами звериного раздражения. — Где он?! — выйдя из шатра, он оскаливается на обескураженных приближенных, — Как прошляпить могли?! Воспоминания о последнем дне размыты — пленный омега вывел его из себя, но то был не просто гнев. Чувство сложнее и глубже — ярость, помноженная на проснувшееся, первобытное вожделение, ревностное желание оставить подле себя, не уступить другому. Не тратя время на разборки, Святослав, оседлав коня, бросился вслед беглецу. Успокоился он только тогда, когда обнаружил лежащее в лесу в беспамятстве тело. Определить, держал омега путь в сторону лагеря своих или обратно было трудно. «Живой!», — и сердце помимо воли захлестывает волна облегчения. Но почти сразу ее разъедает короста тревожной растерянности. Инстинкты, наточив когти, требовали срочно позаботиться об обессиленном омеге, а разум вопил о том, что лучше всего свернуть степняку шею, разом лишая себя всех грядущих проблем. В итоге, укутав замершее и изнеможенное тело в свой плащ, он аккуратно укладывает Нурсула на коня. В себя омега пришел только спустя почти что сутки, и сейчас отвечал взглядом мрачным, тяжело и недоверчиво сверкая исподлобья черными глазами. — Откуда ты знаешь мой язык? — игнорируя вопрос, хмуро произносит Нурсул, отползая от альфы подальше и одновременно с тем оглядываясь. Он в том же самом походном шатре, в стане русичей. — Полезно знать язык недругов, — хмыкает Святослав, — Хотя бы в общих чертах. Но теперь тебе предстоит выучить мой. — Зачем это?! — поджимает губы Нурсул, уже предчувствуя ответ в глубине оледеневшего сердца — А сам как думаешь? — Святослав делает шаг к омеге, наклоняясь и подхватывая его за не по размеру большую рубаху, в которую того переодели, — Не понял еще? А ли делаешь вид? — он притягивает юношу еще ближе, всматриваясь в бледное, осунувшееся лицо, — На тебе моя метка. — И что, в мужья возьмешь теперь? — хлестко усмехается Нурсул, горделиво задирая подбородок. Но за напускной бравадой едва ли скрывается колотящая омегу дрожь — волнение леденеет в пальцах, отбивается сердцем о ребра. Каким-то образом русич нашел его — Боги ли вывели, интуиция ли — все только упрочняло страшную, нежеланную правду об их связи. — Без большего удовольствия, — откровенно скалится Святослав, разжимая ладонь и отпуская омегу обратно на лежанку, — Через несколько дней мы окончательно разберемся с вашим кошем, снимемся со стоянки и двинемся в сторону столицы. И ты в том числе. В повисшем молчании они встречаются тяжелыми, буравящими друг друга взглядами. Тут и слова становятся не нужны — взаимное неудовлетворение, отблескивающее глубинными недоверием и злостью, повисает в воздухе тяжелой, прогорклой пеленой. — Я почти убил тебя, — сквозь зубы цедит Нурсул, когда альфа, развернувшись, делает шаг прочь, — пока ты спал. — Почти никогда не считается, — обернувшись через плечо роняет Святослав. На это Нурсулу возразить нечего. Он дожидается, пока мужчина выходит, и только потом падает лицом на лежанку, топя свой безысходный и яростный крик в ткани, до сих пор явственно хранившей смешение их запахов. И крик его таков, что не хватает всего воздуха в груди, а за ним следует еще и еще, пока горло не сдавливает шершавой болью. Руки в бессилии колотят землю, ударяя до ссадин, которые он едва ли замечает. Однако постепенно на место ярости приходит отчаяние. Нурсул полностью оседает на пол, переворачиваясь на спину. Дрожащая рука ложится на вздымающуюся, спертую грудь. Он бы мог кинуться прочь, мог бы попробовать снова сбежать, мог бы разгромить все вокруг, осыпать бранью и проклятьями. Но… «Отец…отец отказался от меня», — омега поджимает дрожащие губы, — «Отрекся… мне некуда идти!». Он сворачивается калачиком, пряча голову в коленях, а ледяные пальцы ложатся на шею, нащупывая метку. Ее уже едва можно ощутить — ни шрама, ни раны, его тело приняло врага так же легко, как сильно ненавидели душа и сердце. Теперь, пока смерть не освободит их, как бы далеко он ни убежал, проклятая связь будет мучать, тянуть к тому единственному, и ни в чьих иных руках не будет ему утешения. А ведь он мечтал стать уважаемым хатун, мог бы быть залогом мощного союза, что скрепил бы два ханства против зазнавшихся, нахапавших себе земель русичей. Но ничего из этого уже не случиться. «И дернул же черт его метить!», — выйдя из шатра, Святослав в досаде сплевывает на землю, — «Хах…истинный! Да пропади оно все пропадом!». Степняк, полуварвар, представить его на месте хозяина родного терема казалось молодому царю почти что невозможным. «Хорошо, хотя бы отец уже умер и не увидит этого позора!», — вздыхает Святослав, проходя вглубь лагеря, — «Не наслушаюсь от него…».