Сын степи

Погладив сокола по клюву, Святослав привязывает к когтистой лапе записку, и вытянув руку, наблюдает за тем, как птица взмывает ввысь. Новости, пришедшие из дома, вызывают новый приступ досады — мало проблем на востоке со степняками, так и с юга нарастала угроза. Одно радовало — какова бы ни была сумятица, они с братом всегда могли положиться друг на друга. И сейчас он тоже мог рассчитывать на то, что к его возвращению с нежданно свалившимся на голову омегой все будет готово. Вообще-то, приближенный дворовой люд давно исподволь намекал на женитьбу. Но Святослав тянул и медлил, оттягивая, в общем-то неизбежное — царству нужна была вторая рука, и у него был всего один сын, благо что крепкий, здоровый, переживший опасную пору младенчества. И вот, дотянул, хотя, в сложившихся обстоятельствах и к лучшему. Успей Святослав посвататься к кому-то из союзников или, не дай бог, сыграть свадьбу, скандала было бы не избежать. А так — лишь пересуды за спиной да шепотки. Казалось бы, минуло уже приличное количество лет — шел шестой год, а он все равно будто едва ли отошел от своей потери. Совсем ничего не стоило воскресить в памяти родной запах сирени, мягкий взгляд, ощущение россыпи пушистых русых волос под ладонью. И казалось, приведи он на место Олега другого, драгоценно хранимые воспоминания рассеются, оставив его с поглощающей пустотой. Прикрыв глаза, Святослав вновь вспоминает тот день, что навсегда впечатался в сознание едва ли рубцующимся шрамом: Он чувствует стоящий в воздухе запах крови, и даже беглый взгляд на простыни подсказывал ему, что муж истек слишком сильно, но сознание словно раздваивалось, отказываясь верить в очевидное. — Свят…ты …когда другого омегу возьмешь, или другую, пожалуйста… — Олег стремится сжать его ладонь, но выходит лишь слабое касание, — Постарайся, чтобы… чужих детей не любят, я на младшего вашего насмотрелся… Пожалуйста, заботься о нем…не давай в обиду… — Да ты что говоришь вообще такое! — рычит он, опускаясь на колени рядом с лежащим на соломе телом и ощущая, как в горле встает ком. — Ты возьмешь, царь скажет, да и не гоже…без мужа тебе, я же знаю, я понимаю. Я понимаю… Может, истинного найдешь… «Напророчил ты мне, Мышонок, но не на радость, а на беду…», — печально размышляет Святослав, откидывая полог шатра и проходя внутрь, — «Не дар эта истинность, а проклятье». Ослабший от постигших его потрясений омега спал, свернувшись клубочком. На осунувшемся и одновременно опухшем, бледном лице, отчетливо виднелись борозды пролиты слез. И запах корицы, который Святослав чутко ощущал, отдавал отчетливой тяжелой и прогорклой терпкостью. Коротко поджав губы, альфа проходит вглубь шатра, становясь рядом с лежанкой и всматриваясь в лицо нечаянно обретенной пары. Красивые, тонкие черты, да чужеродные — узкий разрез глаз и спинка носа, высокие скулы. И волос слишком чернявый, гладкий, совсем не легкий и воздушный. Святослав осторожно протягивает руку, касаясь нежной кожи и невольно подмечая, что нос у юноши холодный, замерзший. Да, перешёптывания пойдут, и всякий смотрящий в лицо названного супруга царя будет вспоминать о сожженных деревнях, не вернувшихся домой дружинах, стоптанных конями полях. И самому омеге будет ой как не просто — не знающий языка, традиций, обычаев, каково ему придется на самом видном месте? «Дело сделано», — жестко, сам для себя резюмирует Святослав, — «Я взял за него ответственность и надо ее нести, нравится мне это или нет». Подхватив лежащую в стороне шкуру, он накрывает Нурсула, и тот тут же сворачивается, плотнее кутаясь в мех. Утром омега просыпается в шатре один, и лежанка рядом уже холодная. «Не сон…», — с горькой досадой думает Нурсул, осознавая, что находится все в том же месте. Выйдя из шатра, он наталкивается на множество любопытствующих взглядов, но пялиться на него воины себе не позволяют — лишь сопровождают к кадке воды, чтобы умыться, а потом провожают в шатер к альфе. Насупившись, Нурсул окидывает скептическим взглядом накрытую трапезу, и, поколебавшись, проходит вперед. — Ты долго спал, — произносит Святослав, взмахом рукой приказывая оставить их одних. Этот вопрос омега игнорирует, молча притягивая к себе тарелку с вяленым мясом. — Как ты себя чувствуешь? — продолжает альфа. — А тебя волнует, как я себя чувствую? — откровенно скалится Нурсул. — Ты сам полез на меня с клинком, — спустя паузу протягивает Святослав, всматриваясь в напряженного, едва ли хоть на миг теряющего бдительность омегу, — не совал бы носа — быть может, отделался бы пленом. — Ты бы все равно меня обесчестил, — поджимает губы Нурсул, переводя на него злой, тяжелый взгляд. На этот выпад Святославу ответить нечего — оправдываться было ни к месту и едва ли бы омега воспринял всерьез его сожаления. Была бы воля сопротивляться накрывшему голову гону — сам был бы рад избежать всех сопутствующих проблем. — Имя свое скажешь? — снова вопрошает Святослав спустя несколько минут повисшей и пропитанной напряжением тишины. Нурсул отвечает ему быстрым и холодным взглядом исподлобья, не торопясь давать ответ. «Это глупо», — все же думает он, — «Не будет же он вечно обращаться ко мне «эй ты…». — Нурсул, — спустя затянувшуюся паузу отвечает он, испытывая раздраженное огорчение от того, что проходилось идти на неизбежные уступки. А сколько их еще будет? «Нурсул, значит…», — Святослав мысленно вторит имя, смакуя его, словно мягкий и теплый кусок мяса, что вот-вот попадет на зуб. Красивое, в целом, имя — мягкое, певучее, хорошо подходит для омеги. Да только едва ли сочетается со строптивым характером. — А годин сколько? — продолжает уточнять он, сейчас, при свете дня отчетливо осознавая, что ответ едва ли его порадует. — Пятнадцатая зима минула, — так же коротко отвечает Нурсул, отчего-то ощущая смущение и подавляя желания отвести глаза в сторону. «Молодой…даже слишком», — хмурится Святослав, не удерживаясь от тягостного вздоха, — «Намучаемся мы с ним, Олег ему в братья годится, не в пасынки!». Он и первого-то мужа взял старше — и сам тогда был моложе, а сейчас оказался едва ли не в половину старше омеги. Хотя, как и многие иные альфы, Святослав порой не пренебрегал юной плотью, его размышления о будущем супруге уходили совсем в иную сторону — это должен быть крепкий и телом, и духом. омега, который смог бы плечом к плечу разделить все тяготы и тонкости жизни в царстве, что проживало не самые простые времена. Нурсул, словно считывая все его мысли, хмурится, направляя все внимание в тарелку — вкуса еды он почти не ощущал, но хотелось закончить побыстрее, лишь бы не находиться один на один с сидящим напротив мужчиной. — Подожди, — и, чутко перехватив момент, когда омега собирался встать, Святослав накрывает его руку своей, останавливая, — ты сказал, что у тебя был жених. Куда везли, к кому? «Был», — с досадой мелькает в голове омеги, — «Да, теперь уж всяко был да сплыл…». — Не скажу, — поджав губы, холодно произносит Нурсул, выдергивая запястье из-под прикосновения. «Еще чего! Буду я ему рассказывать… прознает, с каким ханством задумали союз и воспользуется!», — с волнением думает он, первым отворачиваясь и не скрывая торопливость, выходя прочь. «Был…был союз, да не будет теперь… Отец теперь меня ненавидит…», — при воспоминании об отвращении на родном лице Нурсул ощущает как грудь болезненно, глубоко колет, — «И братья тоже наверняка станут, и Аруса! Я всех их подвел!», — вздохнув, он прикусывает губу, чувствую, как в горле вновь встает комок, — «А они надеялись на меня!». Обхватив плечи руками, он оглядывает пространство раскинувшегося вокруг лагеря. Чувство тревожной небезопасности зудит по коже, и, хотя разумом Нурсул понимает, что с меткой на шее его никто не тронет, все равно не по себе. Он натыкается взглядом на привязанных неподалеку коней, и вздохнув, делает шаг к ним. Это, конечно были не совсем те лошади, к которым он привык, но любое животное ему сейчас был милей самого дружелюбного русича. Но несмотря на то, что ему даже удалось погладить заинтересованно протянувшего морду коня, успокоения Нурсул не получает — слезы наворачиваются пуще прежнего, ведь и на своего Карабая он уже никогда не сядет. После Нурсул тянет было руки к луку, но его сразу одергивают, а все, что может он — досадливо цыкнуть: «Хах! Не доверяют, и правильно», — мрачно размышляет он, — «Или думают, я обращаться не умею?..» Он проводит день слоняясь тут и там, пока не спускаются сумерки и не случается неизбежное — ему нужно возвращаться в шатер к ненавистному альфе. «Я просто так ему не дамся», — угрюмо думает Нурсул, что последний час метал злополучный, чудом не потерянный кинжал в дерево, представляя исключительно одно лицо, — «Заставит, конечно, но пусть не думает, что я просто все это приму и буду лежать под ним покорной куклой!». — Никто тебя не сожрет, — коротко морщится Святослав, замечая напряжение в лице и теле омеги что старается держаться максимально в стороне от него, — можешь не жаться так. «Ага», — в ответ Нурсул только пуще прежнего отодвигается в сторону, крепче кутаясь в покрывало, — «Знаю я это!». Сон его чуток и неровен, всякую секунду он ожидает, что альфа вот-вот уложит на него свои руки, но этого не происходит. И на следующую ночь и утро тоже, но Нурсул едва ли выдыхает, каждый миг ожидая вероломного посягательства. Затем он с замиранием сердца наблюдает, как войско собирается к бою, а его оставляют с несколькими смотровыми в лагере. И все, о чем молит Нурсул — чтобы сражение обернулось не в пользу альфы. Но, к его неудовлетворению, Святослав возвращается живым и невредимым. Нурсулу ужасно хочется спросить — что с кошем, удалось ли русичам прорвать осаду, кто пал в битве, спаслись ли его люди. Но он удерживает эти вопросы, гордо не желая пресмыкаться перед врагами и показывать свои волнение. «Надеюсь, отец жив», — с прогрызающей тревогой размышляет Нурсул, едва ли смыкая глаза ночью, — «Если бы он убил его, точно закатил пирушку, а так…небось ни нашим не вашим вышло!». На следующий день русичи собирают лагерь, а Нурсул с тревогой всматривается в горизонт. Где-то там остается родная степь, шелест сухой травы меж пальцев, и все, что он когда-то любил и потерял в один миг. — Пора, — произносит Святослав, протягивая ему поводья. Он лишь молча кивает, запечатывая в сердце горечь тревоги. Спустя несколько дней они добираются до первого крупного поселения, где Святослав передает его в руки служилых омег. Те, оглядев Нурсула с ног до головы, всплескивают руками, заталкивая его в непривычно жаркую для юноши баню. «Ироды», — изнеможенно думает Нурсул, вываливаясь из парной в предбанник, — «Сварить меня хотят! Пытка, а не мытье!» Ему наконец-то выдают подходящую по размеру одежду — добротную, ладно сшитую, украшенную аккуратной, стежком к стежку, вышивкой. «И как они только в юбках ходят…», — сетует он, расправляя складки на верхнем слое покрывающей его тела ткани, — «Неудобно же! Ни на коня, ни стрелять, только и сиди как кукла разукрашенная!». Незнакомые омеги, что помогали облачиться, а на самом деле больше смущали и мешались, смотрят на него исподволь, с едва скрываемым любопытством, особенно вглядываясь в метку на шее. «Мне это не идет», — с горечью приговаривает себя Нурсул, ощущая до странности сильную обиду. Казалось бы, какая разница, идет ему или нет? Будто бы было перед кем красоваться. «И вышивка чужая…», — думает он, осторожно касаясь вышитых крестиком красных птиц, — «И Боги чужие…». — Как тебе одежды? — вопрошает Святослав, когда переодетого омегу выталкивают показать ему. — Никак, — резко отвечает тот, сверкнув темными глазами. — В терем прибудем — сошьешь себе по вкусу, — сухо отвечает Святослав. «Хах! Вот уж одолжение!», — фыркает Нурсул, но в глубине души загорается слабая надежда — может, получится хотя бы пару нижних шаровар скроить, и, если не надевать верхние расшитые фартуки, будет не так уж и плохо. «Смотрит…», — с раздражением подмечает он, показательно оскаливаясь на стоящего подле мужчину, — «Глаза бы ему выколол!». Святослав действительно смотрел, испытывая смешенные чувства — в новообретённых одеждах Нурсул выглядел ни то что плохо, но немного нелепо, как-то хрупко и от того неожиданно трогательно. И это поднимало в груди давно забытые, смутные и пока едва различимые чувства. «Надо серьги подарить ему будет», — мимолетно подмечает Святослав, скользя взглядом по мочкам ушей, в которых болтались простые кольца — все свое приданное омега действительно растерял, — «А то дурно так просто ходить». — Вечером будет пир, и… — Не пойду, — резко отвечает Нурсул. Они снова сталкиваются взглядами — тяжелыми, без слов говорящими о взаимном недовольстве. Но дальше препинания не заходят — махнув рукой, Святослав кивает строящим за спиной слугам, вверяя юношу в их руки. Нурсул рад, что альфа не стал его заставлять — сидеть среди толпы чужаков и гомона чужой речи ему совсем не хотелось. «Не особо он и уговаривал», — размышлял он, расчесывая на ночь волосы, — «Небось стесняется меня, странно что вообще в люди выводит…». В постель он ложится один, достаточно быстро засыпая, несмотря на шум, раздающийся со двора. Но сон его не длится долго — прерывается скрипом двери, уже знакомым шагом, сейчас отчего-то ощущающимся особенно тяжелым. Сев в постели и сделав глубокий вдох, Нурсул чувствует не только уже знакомый аромат феромона, но и отчетливый запах браги. «Пьяный», — с замершей в сердце тревогой резюмирует он, вцепляясь в фигуру альфы взглядом. — Подойди, — протягивает Святослав, усаживаясь на сундук, аккурат приставлений к стене напротив старательно взбитой слугами перины, — поглядеть на тебя хочу. Нурсул в ответ на то замирает, сжимая похолодевшими руками покрывало. Глупо было думать, что мужчина не притронется к нему — то был лишь вопрос времени. Странно, что вообще так долго тянул, привыкнуть давал что ли? Так от того только больше тошно. — Если самому тяжело, могу помочь, — хмыкает Святослав, отставляя бутылку в сторону. С шумом выдохнув гнев через ноздри, Нурсул поднимается на ноги. Щеки горят, он никогда не раздевался перед альфой, и несмотря на пылкость характера и темперамента, стыд неопытной юности щекотал заслонки души, смешиваясь с тревожным нежеланием отдаваться в эти руки. Тяжелое, тягостное и горячее чувство разливалось по всему телу. Взгляд Святослава говорит за него — блестящий, неотрывно следящий за его каждым коротким и резким, скованным движением. Сладко, сладко пахнет — он уже и забыл, что чей-то запах может настолько манить, кружа голову. А ведь он ощущал его каждую ночь, отгоняя от себя все неоднозначные мысли. «И так не с того начали с ним», — размышлял он, всматриваясь в омегу, с чьего плеча порой сползала большая, с чужого плеча одежда, обнажая ровную смуглую кожу, — «Силой его брать — дурно, так никогда не сладим, и будет как дикая кошка отбиваться, пусть привыкнет, а там видно будет…». Но сейчас, когда брага разогнала кровь, все эти рассудительные предосторожности отошли на второй план. Особенно когда помрачневший и покрасневший омега сделал-таки шаг к нему, буквально испепеляя взглядом. Эта злость возбуждала, щекотала вместе со сладкой пряностью, разливающейся в воздухе. Несколько тягучих, будто перезревший мед мгновений они всматриваются в друг друга — такими взглядами почти что резать можно. Усмехнувшись уголками губ, Святослав протягивает руку, касаясь широкой ленты, которой Нурсул подвязывал слабо сплетенные на ночь косы. Ткань опадает на пол, освобождая гладкие темные пряди. — Красивые у тебя волосы… — протягивает он, стягивая и вторую ленту. А Нурсул, как подобравшийся перед прыжком зверь, неотрывно следит за каждым движением мужчины — да все равно не успевает ничего сделать, когда тот, резко подавшись вперед, обнимает его за поясницу, утягивая на свои колени. Прикосновения пускают по всему телу мурашки, горячие и холодные одновременно. И Нурсул не успевает ничего успевает возразить, как его губы накрывает поцелуем — жарким, требовательным, заставляющим замереть дыханием. А широкие ладони опускаются еще ниже, смыкаясь на ягодицах. — Нет, — Нурсул, мотнув головой в сторону, резко перехватывает одну из рук альфы, вцепляясь в широкое запястье мертвой хваткой, — я не хочу! — Не хочешь значит… — вторит Святослав, всматриваясь в омут черных глаз, сверкающих встревоженной злостью, — Не гоже мужу отказывать, — усмехается он, касаясь кончиком носа шеи. — Ты мне не муж! — восклицает Нурсул, ощущая, как от этого отрицания в горле встает тяжелый ком, — Ты за меня калым не выплачивал! — Я за тебя и приданного не получал, — резонно возражает Святослав, и, усмехнувшись, запускает ладонь в гладь вороных волос, — Так что мы квиты. Но кто ж я тебе, если не муж, а? — сомкнув руку в волосах, шепчет он прямо на ухо, прижимая Нурсула к себе. — Вражина ты мне! Русич поганый! — шипит тот морщась от тянущего чувства в скальпе и обжигающего, пускающего по телу мурашки шепота. «Дурак! И какого черта вообще пошел к нему!», — с обидой на самого себя думает Нурсул, злясь и от того, что зачем-то сам пошел в руки альфы, и за то, что от распространяющегося, терпкого запаха дегтя предательски волнуется грудь и теплеет в животе. А Святослав в ответ на его реплику издал звучный смешок, лишь умножавший горестное скопление чувств. — Враг значит…что ж, а ты думаешь, я больно рад степняка приводить в родной дом? — не без горечи хмыкает альфа, продолжая оглаживать аккуратные бедра, — Курам на смех… Чертыхнувшись, Нурсул, уперевшись ладонями в плечи Святослава, пытается его оттолкнуть. «Да какого черта он такой сильный и большой!», — с яростью думает он, — «Рыжий кабан!». — Так не приводи, — шипит омега, отворачивая лицо. — Надо было бросить тебя умирать? — приподнимает бровь Святослав, и в голосе его проскальзывают отчетливые мрачные ноты? — Что-то твои степняки не жаждали тебя искать и спасать! — Вот и бросил бы! — зло произносит омега, и, лишенный возможности отстраниться от горячего и сильного тела, подается вперед, сам что есть мочи кусая за плечо, — Тоже мне, благодетель! Все это твоя вина! Это ты поставил мне метку! Это из-за тебя от меня отказалась семья! Это винова… — закончить очередную пылающую обвинением фразу у него не выходит — клыки альфы опускаются аккурат на метку, с рыком понукая к покорности. «Несправедливо», — с отчаянием думает Нурсул, ощущая, как тело расслабляется, обмякая в руках Святослава, — «Это несправедливо!». Он чувствует себя слабым мотыльком, что бьется в паутине, бессильно обламывая крылья. «Да я может и рад был бы оставить тебя там…», — тем временем думает Святослав, облизывая увлажнившиеся кровью губы, — «Ни то милосердие, ни то малодушие, а смотрю — все в тебе чуждо, все не то, а все равно мочи нет терпеть…». В одно легкое движение он подхватывает омегу на руки, донося до перины. Все вокруг Нурсула немного плывет, а тело бросает в жар — похожий на тот, что уже накрывал в этих сильных, легко переламывающих его сопротивление ладонях. И тяжесть придавливающего к постели тела отзывается томительным, тревожным трепетом. Это было самым отвратительным — что вопреки клокочущей в сердце ярости, он едва ли мог оказать действительного сопротивления. Запах альфы окутывал, низкий рык пускал волну щекочущих мурашек, и Нурсул обмякал, не ощущая в руках сил оттолкнуть. Святослав тем временем задирает его ночную рубаху, безо всякого стеснения оглаживая обнаженное тело, припадая губами к шее и ключицам. «Не хочу унижаться и умолять!», — с отчаянием думает Нурсул, задирая подбородок выше в стремлении не обронить ни слезинки, — «Он тогда не остановился, и сейчас тоже!». Святослав же крепче прижимает к себе желанное тело, смыкает уста на сосках, зацеловывает шею. Но притронуться к губам Нурсул не дает, резко отворачивая голову. Нахмурившись, Святослав в ответ смыкает пальцы на подбородке, разворачивая лицо к себе. И ему совсем не нравится это выражение — не наполненное сладкой истомой, а измученное, надломленное борьбой. Напряженно сведенные к переносице брови, влажно блестящие глаза, нервно подрагивающие, прикусанные губы. Нурсул, сглотнув, переводит взгляд на Святослава. Что в этих карих, потемневших от возбуждения глазах — похоть, властное повеление, снисходительность сильного? Задумчивость, неопределенные колебания? Недоуменное удивление? Альфа наклоняется еще ближе, а Нурсул окончательно ощущает себя замершим, словно змея перед заклинателем. Святослав оглаживает его щеку, а после, неожиданно отстранившись, поднимается с постели. Воспользовавшись шансом, омега быстро подбирается, одергивая сбитую рубаху и отползая к изголовью. Святослав, не отводя взгляда, молча наблюдает за этими нервными, судорожными действиями. «Не хочет…значит…строптивый», — он глубоко вдыхает, ощущая как пряность корицы отдает горечью, — «Не хочет…». Одарив омегу последним взглядом, он, не меняясь в лице, выходит прочь. Отчего мужчина остановился, остается для Нурсул непонятным. А быть может, в том и был смысл — унизить, показать, что его ничего не стоит прижать к ногтю и заставить быть покорным, а после оставить одного, полуголого, распластанного по постели. «Рано или поздно он все равно это сделает», — уткнувшись в подушку, в бессилии рычит Нурсул, наконец позволяя соленой влаге скатиться из глаз, — «А мне придется терпеть!..» Хочется зубами вгрызться в лен, разорвать перину диким зверем. В груди и теле клокотали взбудораженные чувства, и, резко поднявшись с постели, Нурсул бросается к двери. Однако за ней его встречают двое молчаливых и широкоплечих альф. И лица их явственно говорят о том, что в ночи омегу они в одиночестве никуда не отпустят. С шумом выдохнув, Нурсул захлопывает дверь. «Хочу домой!», — теперь его бросает к противоположному краю комнаты, к окну, — «Домой!». Распахнув ставни, он всматривается в темноту, освещаемую лишь несколькими светлыми оконцами в паре изб. Недолго думая, Нурсул перекидывается через откос, оказываясь на улице. Ноги тянут его к конюшне, да как на зло попадаются идущие навстречу дружинники, от которых он быстро увиливает к ближайшей избе. Выждав, пока альфы пройдут мимо, он украдкой пробирается к колодцу. Набрав кадку воды, Нурсул обливает себя с ног до головы — хочется унять вспыхнувший в теле, клокочущий в груди жар, смыть пылающие на коже прикосновения. Холодная вода успокаивает, и, глубоко выдохнув, Нурсул запрокидывает голову. «Вот бы…время назад, вспять», — с тоской думает он, всматриваясь в мерцание звезд, — «И лучше бы когда они пленили, сам себе бы горло перерезал, хоть умер бы с честью!». Обратно он возвращается почти с рассветом, молча и демонстративно проходя мимо стражи у дверей. Рухнув как есть в настиранные, чистые простые простыни, омега проваливается в сон, отказываясь вставать к утренней трапезе и сталкиваясь с виновником своих тревог только за обедом. «Он был с кем-то другим», — догадывается Нурсул, морщась от легкого и мимолетного, но точно принадлежащего омеге запаха, — «Этой ночью!». Поймав хмурый взгляд карих глаза, он отворачивается. «И слава богу!», — Нурсул торопливо отгоняет мимолетно коснувшийся сердца всполох ревности, — «Все лучше, чем со мной!». Святослав же смотрит на него хмуро и глубоко. Его опасения подтвердились — он слышал, что встретившие истинного теряли всякий интерес к любому, даже самому соблазнительному и очаровательному омеге. А теперь и на своей шкуре ощутил, каково это. «Все не то теперь», — с неудовлетворением думал Святослав, едва ли получивший хоть какую-то толику действительного удовлетворения помимо самой грубой физической разрядки, — «И запах, и кожа…». — Слуги сказали, что ты под утро явился, — медленно протягивает он, растирая гудящие от похмелья и бессонной ночи виски: «Теперь его не только под дверьми, но и под окнами сторожить что ли…» — где был? — Гулять ходил, — сверкнув глазами отвечает Нурсул, — как и ты. А то что, мне все сидеть в четырех стенах?! Если Нурсул вчера и гулял, то точно не в том смысле, что он, кажется, и в правду просто бродил впотьмах босоногим дикарем, судя по следам от грязных ног на простынях. — Я вчера перебрал браги, позволил себе лишнего, — вздыхает Святослав, — не прав был. Силой брать тебя я не буду. — Правда? — губы Нурсула расходятся в горькой и насмешливой ухмылке, явственно говорящей о том, что словам своего истинного он не верит ни на йоту. «Он меня ненавидит, а я…», — с досадой размышляет Святослав, когда омега не произносит больше ничего, демонстративно отказываясь даже встречаться взглядом — «Я тоже не далеко ушел». При всех отличиях у него с Нурсулом было одно значимое сходство — влечение связи, манившее и кружащее голову вызывало в нем не меньшее сомнение, чем в омеге. А местами даже пугало — разве можно желать так сильно, когда совсем нет ничего в сердце, и разум бесконечно подкидывает самые мрачные рассуждения? Их и без того отсутствующие отношения стали еще холоднее — ни слова, ни прикосновения, ни объятия, лишь угрюмое вынужденное сосуществование, отягощенное дорогой. «Может, лучше умереть?», — мрачно размышлял Нурсул, пока они двигались все дальше от родных степей и все ближе к сердцу ненавидимого им царства, — «Чем все это?». Дни сливались в одно печальное безвременье — единственного, с кем он мог поговорить, не хотелось ни слышать, ни видеть. Да и тот не горел желанием развлекать его — на пути к дому необходимо было объехать множество поселений, и у молодого царя всегда было дело. А вопросы Святослава, которые тот пытался задавать вечером или в трапезу Нурсул почти всегда игнорировал, нарываясь на тяжелый взгляд. «Если я прижгу ее, связь все равно останется?», — иной раз думал омега, натыкаясь взглядом на кузницу в очередной деревне, — «Только себя изуродую…». Благо, альфа больше не стремился залезть под юбку — это успокаивало Нурсула, и с каждым днем ему было все легче засыпать рядом с ним. Конечно, лучше было бы вообще не ощущать этого чуждого и одновременно маняще пахнущего тела рядом, но выбирать ему не позволяли — оставлять его ночевать одного в окружении пусть и доверенных воинов Святослав не желал. Поэтому, демонстративно завернувшись во все возможные слои покрывал, Нурсул ежевечерне отодвигался от мужчины настолько далеко, насколько позволяла постель. «Говорят, стерпится- слюбится…», — хмуро размышлял Святослав, когда беспокойно спящий омега поворачивался к нему лицом, а порой, лишь в беспамятстве сна, подползал ближе, укладываясь рядом, — «Да только сколько терпеть придется-то?». «Интересно, снова пойдет к кому-то?», — думал Нурсул, исподволь кося взгляд на альфу, когда они остаются в очередной крупной деревне на несколько дней, а не просто ночуют. «Не хочу думать про это! Мне дела нет!», — убеждал он себя, но его внутренняя, животная часть была с тем несогласна. По природе он был ревнив, но пока отказывал себе в том признаваться, особенно по отношению к ненавистному, нежеланному мужчине. Однако на утро Нурсул не ощутил на Святославе ничьих чужих запахов, невольно выдыхая с облегчением, за которое почти сразу пожурил себя. «И вообще, чего вынюхиваю…», — размышлял он, когда их усадили за обеденный стол, накрытый в лучшей из изб поселения. Его обоняние стало острей чем раньше, и сейчас запах еды отчетливо бил в нос, особенно осетра с центрального блюда. С рыбой, в общем-то, все было в порядке — свежая, хорошо прожаренная, едва ли к царскому столу могли подать иную. Да только вот от одного вида и запаха Нурсула мутило, так, что перед глазами потемнело. Подняв взгляд на Святослава, он ловит в его глазах вопрошающее недоумение, и, ощутив еще один прилив тошноты, резко срывается с места, выбегая из избы. — Ты чего? — не без тревоги в голосе вопрошает альфа, следующий за ним. — Ничего, — исторгнув из себя еще немного желчи, он вытирает рот рукавом, — просто плохо стало, замутило. Нормально все. Святослав его суждений не разделял. «Чуть еду увидел, сразу нос сморщил… И вчера за завтраком только поклевал, хотя и каша была, и масло, и ягоды…», — хмурится он, притягивая юношу ближе, почти утыкаясь носом в шею. И, хотя Нурсула он держал подле себя, объятий омега не позволял, поэтому тонких перемен мог и не уловить, зато сейчас их ощутил их явственно. Мимолетная перемена в запахе, и все же, она есть, а сам он чует ее с невиданной раньше остротой. Несколько недель — очень малый срок, но тело омеги уже начало меняться. — Как прибудем в терем, тебя осмотрит лекарь, — произносит Святослав, отстраняясь от неизменно сжимающегося рядом с ним юноши. — З-зачем? — непонимающе уточняет Нурсул, получая в ответ лишь глубокий взгляд, в котором едва ли вспыхнула радость, — я в полном порядке! — Даже больше того, — отвечает альфа, не удерживаясь от тяжелого вздоха, — На лошади теперь будешь ехать со мной. Убедившись, что Нурсула больше не тошнит, он разворачивается обратно в сторону избы. Разумеется, ничего еще не ясно точно, да и дело такое, что до самого конца одни Боги ведают, как разрешится, но Святослав отчетливо ощущал, что его догадка верна. «И как угораздило!» — ведру, неудачно попавшемуся под ноги, достается удар, гнущий металл, — «У него же даже течки не было! А Олег годами мучился!..». Нурсул же, оставленный в одиночестве, сначала с недоумением провожает альфу взглядом: «С ним? Да я лучше него в седле держусь! И зачем вообще…». Но спустя несколько минут в его голове медленно проступает осознание: «Течка…она ведь должна была быть со дня на день…но так и не пришла», — сглотнув, он укладывает оледеневшую руку на живот, — «А значит…еще и запахи эти в нос лезут!..». Все факты наконец складываются в одну неумолимую истину. «Теперь точно никуда не денусь», — с отчаянием думает Нурсул, ощущая, как в горле встает ком, лишающий возможности вздохнуть, — «Никуда…».