Сын степи

В своих чувствах Святославу разобраться было непросто. Все произошло слишком быстро, он едва успевал примириться c тем, что этот омега появился в его жизни, а тут еще и приплод. С другой стороны, вопреки всем опасениям, было в мысли об еще одном ребенке нечто теплое, согревающее закрома души. «Олег теперь не один будет», — размышлял альфа, входя в шатер на ночь, — «Да, не единоутробные, но все же…братья, а может и сестра будет, мало ли как Боги распорядятся». Нурсула в течение дня он почти не видел — за время пути омега приобрел привычку как можно реже попадаться своему истинному на глаза. Ошивался тут и там по лагерю, норовив порой увильнуть к лесу или реке, терпеливо возвращаемый приставленными к нему дружинниками. Или простаивал у привязанных у колышка лошадей, находя в них единственных милых своему сердцу собеседников. Сейчас же Святослав обнаружил омегу свернувшимся в покрывалах и шкурах в едва ли осознаваемой попытке загнездиться. И, хотя Нурсул всячески демонстрировал нежелание соприкасаться не то что телами, но даже взглядами, увиденная картина подняла в Святославе вполне очевидный порыв. Весь вид угрюмо и молчаливо загнездившегося омеги требовал присутствия рядом. Сбросив с себя верхние слои одежды, Святослав ложится подле, укладывая руки на талию юноши и вовлекая его в объятие. — Чего ты? — тихо произносит он, касаясь теплой шеи кончиком носа. — Это ведь не точно еще, — спустя затяжную паузу, так же тихо отвечает Нурсул. — Не точно, — вторит Святослав, во много лишь ради того, чтобы успокоиться омегу, — страшно тебе? «Рановато ему конечно», — размышляет он, осторожно поглаживая пока еще плоский, ничем не выдающий свое положение живот, — «Пожить бы годик два подле, обжиться…а так из огня да в полымя». — Нет, — коротко отвечает Нурсул. В течение дня все в нем переворачивалось, закручиваясь очередным тугим узлом злостного сожаления и непримиримости с судьбой. — Ох, непросто тебе будет, Нурсул, — развалившись на топчане, Аруза откусывает бочок кислой алычи, — Ты самый балованный у нас, как будешь на месте третьего мужа? — Я буду самым молодым, а значит, и самым любимым, — полуобернувшись через плечо, он шутливо показывает сестре язык, — А потом рожу ему ребёнка и он вообще во мне души чаять не будет! — А не рано ли тебе? — коротко хмурится альфа, приподнимая резко очерченные брови. — Я люблю детей, — поджимает плечами Нурсул, возвращаясь к перебору ткани— нужно было решить, что точно взять с собой, а что оставить. И вот его затаенные чаяния сбылись даже быстрее, чем он предполагал, принося не радость, а очередную волну удушающей тревоги. Но было и что-то помимо нее — нечто, что он позволил себе почувствовать спустя несколько часов, уложив подрагивающую руку на живот. Сквозь слои чужой, покалывающей одежды — тепло, порождающее волну мягкого, щекочущего душевного трепета. И странно было от этой робкой, едва различаемой за всеми волнениями радости. Может ли он радоваться тому, что носит в себе ребенка врага? Каким тот будет? Какими глазами посмотрит на него, впервые распахнув свой маленький взор? Каким будет расти, что впитает в себя? — Ничего, — произносит тем временем Святослав — дети — это всегда дар Богов. — Да будто ты в подобных дарах разбираешься… — бурчит Нурсул, совсем не торопясь внимать утешениям своего альфы. — У меня уже есть ребенок. Он давно думал о том, как преподнести это Нурсулу, да подходящий момент едва ли находился. И этот с натяжкой можно было назвать таковым, но альфа чувствовал, что тянуть больше не стоило. — А муж у тебя уже тоже есть? — обернувшись через плечо, с едва ли скрываемым раздражением произносит Нурсул. Но вся злостность в нем была лишь тонкой коркой мартовского льда, едва скрывающей бурные тревожные течение в глубине сердца. — Нет, мужа нет, — коротко поджав губы, отвечает Святослав, — Почил пять лет назад. «Хах, прекрасно, одного в могилу свел и за мной дело станется», — фыркает омега, вновь отворачиваясь. — Он альфа, зовут Олег, — спустя паузу продолжает Святослав, — ему на омежьей половине дай бог год остался жить, да и нянек орава. — Это ты к тому, чтобы я не совался? — фыркает Нурсул, — Мол, куда мне? — Да что ж ты все так выкручиваешь! — досадливо произносит Святослав, при том крепче смыкая объятие, выразительно вжимая омегу в себя. Ссориться он совершенно не желал, но как тут приласкаешь и утешишь, если Нурсул изо дня в день вел себя как дикий ощетинившийся кот? «Не знаю», — внутренне отвечает омега, ни в жизни не признавшийся бы в этом вслух, — «Тошно, от всего тошно… Не хочу быть слабым, не хочу, чтобы он меня жалел!», — прикусив губу, думает Нурсул, борясь с желанием повернуться к Святославу, уткнуться в широкую грудь и наконец позволить себе выплеснуть комок сгустившихся в груди чувств, — «Быть жалким…». От этого противоречия разрывало — единственной новой опорой с неизбежностью должен был стать обнимающий его мужчина. И все к тому располагало — обволакивающий запах, обещающий защиту, крепкие широкие ладони, с выразительной силой прижимающие к себе. Неужели он так слаб и мягкосердечен? Так легко готов простить и забыть, принять врага с распростертыми объятьями? Точнее наоборот, упасть в распахнутые руки, продемонстрировав малодушную омежью податливость? Поджав губы, Нурсул переводит взгляд на свои запястья — синяки уже почти сошли, не отливали синим заревом, растекаясь теперь желтоватыми, почти разошедшимися пятнами. Тогда он брыкался что есть мочи, но Святослав держал еще сильнее. Так внутри него и зародилась жизнь — не от большой любви, не от нежности, в лучшем случае — от дикой, животной страсти, которую в спокойном состоянии духа и вспоминать-то стыдно и боязно. — Ты никогда не должен был стать отцом моих детей, — в итоге жестко и холодно произносит Нурсул, сглатывая вставший в горле ком, — Никогда! В повисшей, отяжелевшей тишине он замирает, отчетливо ощущая чужое дыхание на своей шее. Мгновения тянутся вязкой смолой, пока наконец обнимающие его руки не размыкаются, а альфа молча не поднимается на ноги, покидая шатер. «Ну и не надо!», — с нарастающей в груди обидой думает Нурсул, утыкаясь лицом в покрывало и рвано, придушенно вздыхая, — «Ничего мне от него не надо!». И все равно чувство одиночества и безысходности накрывают с новой силой, смыкаясь вокруг горла горящим, царапающим прутом. Святослав, выйдя из шатра, шумно выдыхает. Сдержаться стоило сил, опешивший по-началу, он почти сразу испытал волну гневливого возмущения — хотелось развернуть строптивца к себе, заставить повторить сказанное глаза в глаза. «Нельзя», — думает альфа, уходя подальше, вглубь лагеря, — «Сам поймет чей он, некуда деваться. И ребенка тоже примет!». В груди — царапающий комок, и он едва может различить, чего в нем больше — собственных раздражения и злости, тревоги за упрямо не складывающиеся отношения или чуткого ощущения тоски, что изо дня в день сковывали его омегу. — Чего ты, а, Мышонок? — сыто произносит он, протягивая ладонь и поглаживая пылающую щеку. Олег, смущенно улыбнувшись, сдувает со лба взмокшую прядь волос. Это их первая течка вместе, и вообще его первая течка с альфой — потому сейчас он выглядит особенно трогательным и смущённым. — Надеюсь, Боги будут благосклонны, — тихо шепчет он, устраиваясь на широкой мужниной груди и опуская руку на свой мягкий и теплый живот. Святослав в ответ смыкает объятие крепче, ласкова целуя омегу в висок, зарываясь руками в пушистые русые волосы. Тогда у них действительно получилось, но они не знали, сколь быстротечным окажется счастье, ведь Боги благосклонны не были — первую беременность Олег потеряет спустя полтора месяца, и еще три последующих — в течение долгих семи лет супружества, осененных тревожным ожиданием наследника. А теперь нет у него его мягкого, родного и ласкового Олега, который всегда мог подобрать правильные слова, унять тревоги. За годы вдовства боль потери припорошилась временем, тоска из рвущей, царапающей душу до основания, стала ровно-глухой. А с появлением Нурсула будто поднялась с новой силой, наполняя сердце виной и горечью. «Дурственно это все…» — с досадой думает Святослав, растирая лицо руками, -«Не люблю я его ведь совсем, только запахом манит, в лицо смотрю — то наброситься хочется и из рук не отпускать, то не видел бы его во век…». Ночью каждый из них засыпает на своей половине лежанки, не желая смыкать объятий ни случайно, ни намеренно. «Хах, обиду что ли затаил?» — размышляет Нурсул на следующий день, чутко ощущая похолодание в и так скудном и нищем пространстве их взаимоотношений. Но и уличить альфу в тотальном равнодушии он тоже не мог. На лошадь, как и обещал, Святослав больше его не пускал — и раздражало это Нурсула до зубового скрежета. Как и то, что альфа следил, поел он или нет, требуя хотя бы раз в день приобщится к трапезе, превозмогая тошноту. Благо, что спустя еще несколько дней они наконец-то достигли цели своего путешествия. Царский двор был большой и широкий — с располагавшимся в центре высоким теремом, и множеством изб в округе — гридницы, кузницы, дома служилого люда. Святослав спускается с коня, следом помогая спешится и Нурсулу. Лицо у того спокойное, почти что равнодушные, да только оледеневшие руки выдают волнение. Переводя взгляд к крыльцу терема, он видит небольшую группу людей — позади слуги, а перед ними — члены царской семьи. — Отец! — и рыжеволосый мальчишка, стоящий подле высокого мужчины, нетерпеливо выворачивает свое плечо из-под ладони, стремглав бросаясь к вернувшемуся царю. Святослав, широко улыбнувшись, делает шаг навстречу и распахнув объятие, подхватывает ребенка на руки. «Хм…», — Нурсул за увиденным наблюдает со смешенными чувствами. Ему отец такого никогда не позволял, по крайней мере на людях, а уж с братьям-альфам и подавно. Нужно было очень хорошо постараться, чтобы получить улыбку хана, а уж прямую похвалу словами и подавно. И сам Святослав порой журил себя — не слишком ли много позволяет, не должен ли держать первенца, будущего царя, в большей строгости? Но на всякую мысль, что быть может, балует сына лаской, приходилось горькое, печальное возражение, что кроме него некому- нет у Олега рядом отца-омеги, что приласкает, утешит, одарит добрым словом, и искренним, а не просто от того, что он наследник, и всякому положено выслужиться перед будущим царем. А он был то в одном разъезде, то другом, приедет — а Олег уже на пол головы выше, тянется в рост молодой березкой, глазом моргнуть не успеешь, станет отроком, и уже точно не приголубишь. — Что, побил степняков? — задорно вопрошает мальчишка, обхватывая широкую отцовскую шею. — Побил, — с короткой улыбкой кивает Святослав — но не добил. Нурсул, подойди сюда, — обращаясь к омеге, он использует язык тех самых недобитых степняков. Тот, едва заметно поджав уголки губ, следует просьбе, исподволь разглядывая ребенка. Рыжеволосая копна выдавала наследника, как и все прочие черты. «Так на него похож», — хмурится Нурсул, — «Глаза только другие». На секунду на лице маленького альфы возникает недоумение — этот омега был совсем не похож на привычных ему ни лицом, ни его выражением. Но от отца исходило привычное Олегу спокойствие и уверенность, и потому он, лишь плотнее прислонившись к широкой груди, выжидал, что будет дальше. Святослав действительно держался как ни в чем не бывало — словно не босоногого степняка привел в терем, а давно сосватанного, желанного и ему и царству жениха. Это один из уроков, преподанных ему отцом — никогда не объяснять больше необходимого минимума и никогда не оправдываться. — Царское решение — всегда правильное, — усмехался Мстислав в седую бороду, — а если кто полагает иначе — пусть ищет свою буйную головушку на колу. Вот и сейчас сын его ни видом, ни взглядом не позволял челяди и служилому люду даже мысли допустить, что что-то не так. — Это Нурсул, — произносит он, кивая на юношу, — Он мой омега и теперь будет жить с нами. — Мне тятей его теперь величать? — с любопытством вопрошает ребенок, всматриваясь в виднеющуюся на шее метку. — Нет, — качает головой Святослав, — но относиться к нему ты должен с почтением и уважением, как к старшему омеге в тереме. И, хотя Нурсул едва ли тянул на старшего омегу в тереме, Олег понятливо кивает отцу, переводя любопытствующий взгляд с одного лица на другое. Втроем они поднимаются по ступеням крыльца, украшенными резными перилами, скрываясь от взглядом стоящего на дворе люда. — Тобой займутся слуги. Поначалу при вас толмач будет, а со временем обвыкнешься, — произносит Святослав, почти сразу обращаясь вниманием к рыжеволосому альфе рядом, в котором Нурсул вполне верно угадывает брата мужа. В ответ он молча кивает, стремясь не выдать ни лицом, ни телом блуждающего волнения. Сердце вновь сковывает тревожное и холодное чувство, подобное тому, которое омега испытал, когда Святослав убрал свои руки с его сжатого в комок тела, оставив в одиночестве. Его действительно мгновенно окружает стайка подобострастно улыбающихся омег, от чьих щебетаний лишь болела голова. Слуги представляются ему, Нурсул лишь кратко и устало кивает, больше всего желая покоя. Но его снова запихивают в ненавистную баню, после которой глаза слипаются настолько, что не приходится искать иного оправдания для того, чтобы пропустить ужин и провалиться в сон на высоких, тщательно сбитых перинах. Утро наступает вместе с шуршанием и перешептыванием, чьими-то руками, что распахивают ставни. Сев в постели, Нурсул обнаруживает что вокруг него снова столпились слуги. — Доброе утро, — один из омег, которых он видел вчера, стоит подле, опустив голову в поклоне, — Господин. Да, совсем не этого они все ожидали, когда управляющий всем в отсутствии брата Вячеслав приказал стряхнуть пыль с господских покоев на омежьей половине. Терем гудел ожиданиями и слухами — царь скорой свадьбы не планировал, так кто же настолько запал в его сердце? Еще и в военном подходе, вроде бы не предполагавшем визитов к союзникам? И в день возвращения Святослава и дружины все, кто мог вышли во двор, а кто нет — во все глаза выглядывали жениха исподволь, тихо ахнув, разглядев-таки, кого именно царь спешивает с коня. Смуглый отлив кожи, высокие скулы, черные глаза с узким разрезом, вороные волосы — все выдавало чужака. К степнякам у Николы были свои счеты — двое его братьев сложили головы под их клинками. Но это была далеко не единственная причина настороженности Николы, опасливо обещающей перейти в раздражение. Омежья половина терема за последние пару лет незаметно, но верно стала его вотчиной — царь вдовствовал, брат его, судя по всему, не собирался приводить омегу вовсе, сестра их давно была замужем в далекой северной стране, а об третьем, самом младшем брате-омеге вспоминать было не принято, дабы не накликать беды. Вот и выходило, что Никола, как главный служка заправлял и кухней, и припасами, утварью, заняв место сытое и почетное, помогающее и нерасторопного мужа подвинуть повыше. Теперь же наконец над этим всем обещала появиться хозяйская рука, и он готов был бы смиренно уступить, памятуя свое служилое место, но кому? Этому чернявому маленькому воробью, который и говорить-то с ними без приставленного толмача- беты не мог? Однако служба есть служба, и, преодолевая отчетливую неприязнь к степняку, Никола расторопно раздавала поручение за поручением. Для начала Нурсула усаживают перед зеркалом, в две руки расчесывая длинные черные волосы, чтобы после не без труда заплести гладкие и тяжелые пряди в косу, опоясывающую голову. — Эту прическу носят все замужние омеги, — поясняет Никола, видя недовольное отражение Нурсула. «Выгляжу глупо» — раздраженно думает тот, поджимая губы. Понятно, к чему эти забранные волосы — обнажить шею, а вместе с ней и принадлежность альфе. И у них было принято переплетаться в одну косу, уходя в мужний род, разве что наверх не забирали, оставляя на спине и украшая монетками и цепочками драгоценных каменьев — чем тяжелее, тем богаче было довольство семьи. Но весь путь до терема Нурсул упрямо заплетал две простые косы, таки же как раньше, в беззаботном юношестве. А новое богатое, присущее старшим омегам облачение, на самом себе казалось омеге нелепым, словно он снял наряд с чужого плеча шутки ради. — Я хочу сшить другую одежду, — твердо произносит он, оглядывая себя в зеркале. Слои нижних юбок, сарафан, расшитый фартук — скопление тканей ощущалось тяжелым и лишним. — Какую? — живо реагирует Никола, ощущая невольный укол своему самолюбию — он потратил несколько недель на распоряжения портным и швеям, стремясь подготовить лучшее из лучшего. — Во-первых, я не люблю красный, во-вторых — мне нужно несколько пар штанов, одни легкие шаровары, а другие покрепче, которые можно поддеть под рубаху или халат. — Нет, — качает головой омега, — Здесь так не принято. А цвета конечно можем добавить по вашему желанию. — Но … — пытается возразить Нурсул. — Я попрошу портного прийти к вам завтра, — торопливо перебивает Никола с примирительной улыбкой, — посмотрим, что он может сделать, посоветовавшись с царем. «Сошью, чтобы они не говорили!» — упрямо думает Нурсул, буравя слугу недовольным взглядом. Его ведут в широкую и светлую обеденную залу, усаживая за богатый стол, пожалуй что, слишком уж большой для того небольшого количества, что имеет право сидеть за ним, а не стоять за спинами. — Привет, — Олег живо реагирует на появление нового лица, — тебя зовут Нурсул, да? — Да, — коротко отвечает омега, испытывая неисчезающую неловкость и от того, что ребенок начал этот разговор, и от того, как все остальные перевели на них взоры. — А ты ведь, — Олег заминается, всматриваясь в открытую шею Нурсула — метка видна ярко и отчетливо, — степняк? — Да, — так же коротко отвечает Нурсул, обращая все свое внимание к столу — разнообразных кушаний в избытке, но его продолжает мутить по утрам, и даже от запаха дурно. — Ему не нравится у нас, — шепчет Олег теперь уже сидящему подле дядьке-бете, искренне стремясь говорить тихо, но вместо этого невольно делая свои рассуждения всеобщим достоянием, — Почему? — Тсс, — тот бросает короткий взгляд на Нурсула, — все ему нравится, он просто еще не привык. А ты ешь скорее, тебя урок грамоты ждет. — Я в гридницу хочу, — вздыхает мальчик, тем не менее послушно подхватывая в руку ложку. — Сладишь с грамотой — будет тебе и гридница, — с короткой улыбкой, выдающей симпатию к воспитаннику, отвечает бета. «Нос воротит», — тем временем с неудовлетворением думает Никола, наблюдая как блюда, выставляемые перед Нурсулом остаются нетронутыми, — «Вся кухня на ушах стояла к его приезду! И чем кормить его тогда вообще?!» — О чем они говорили? — спустя паузу Нурсул все-таки обращается к толмачу. — Царевич вопрошал, почему вы не рады быть в тереме, а потом они говорили об его учении, — поколебавшись, тот решает не приукрашивать действительность, за что сразу нарывается на строгий взгляд Николы. Услышанное заставляет Нурсула растянуть губы в горькой усмешке — вопрос был не в бровь, а в глаз, и от детской наивности задавшего было только хуже. К этому ребенку неприязни он не испытывал, но и симпатии тоже не питал — во многом от того, что Олег был яркой частью новой, отвратной Нурсулу жизни. Так или иначе, в своих заверениях Святослав его не обманул — знакомиться с пасынком ближе никто его не заставляет. Расправившись с трапезой, Олег вместе с приглядывающим за ним слугами резво скрывается в глубинах терема, а Нурсула, что так и не притронулся ни к одному из блюд ведут на просмотр обширных пространств нового дома. Большой подклет, горницы, гульбища — только и успевай следовать по коридорам. — Здесь хранятся драгоценности и меха, дорогие заморские дары, — достав из передника ключ, Никола показывает особо драгоценные комнаты, — Часть вашего приданного лучше поместить сюда, а то, чем вы планируете пользоваться часто, оставим в покоях. Заслышав перевод деловой трели Николы и без того нерадостный Нурсул мрачнеет еще сильнее. Кануло его приданное. А ведь какое богатое было! Целый табун породистых лошадей, сундуки с тканями и шерстью, посуда с витиеватыми узорами росписи, ларец драгоценностей. Ничто из этого не попало и уже никогда не попадет в руки его мужа, для его двора он — перекатная голь. — Так как распорядится? — повторяет свой вопрос Никола. — Никак, — коротко отвечает Нурсул. — Понимаю, — невозмутимо отвечает омега, не позволяя себе роскоши измениться в лице, — Все что может вам понадобиться найдется в тереме в избытке, не переживайте. Нурсулу ничего не остается, как ответить кислой усмешкой, которую он даже не пытается превратить в подобие улыбки, что сделала бы его лишь еще более жалким. Они следуют дальше, проходя по длинным и широким галереям терема. — А отсюда вид на сиреневый сад, деревья пока небольшие, царь распорядился посадить его несколько лет назад в честь Олега… — невзначай роняет Никола, кося быстрый взгляд в сторону Нурсула. — Олега? В честь сына-альфы - сад? — коротко хмурится тот. — Нет-нет, Олегом звали и нашего…ммм… первого младшего царя. Этот сиреневый сад Государь посадил в его память, — Никола делает изящный жест ладонью в сторону окна, — И сына тоже назвал в его честь. Да, сейчас не очень выразительно, — вдохновлённо продолжает омега, — Но весной, когда цветет — очень красиво! И пахнет на весь двор. «Пахнет…а почему это дерево именно посадил? Его запах напоминает? И сына так назвал, разве альфу называют в честь омеги?», — с заторможенным недоумением размышляет Нурсул. Глупо ревновать к мертвецам, а еще нелепее ему казалось испытывать подобные тревоги из-за Святослава, а все ж таки полоснуло по сердцу чем- то холодным. — Вы увидите следующей весной, — еще более очаровательно улыбается Никола, и услышав беглый перевод Нурсул убеждается в том, что вид цветения ему едва ли понравится, — Пойдемте дальше… — А где здесь конюшня? — вопрошает Нурсул, которому куда интересней пространство за теремом, с которым его пока не торопят знакомить. — За гридницей, но омеги туда не ходят. Если выезжаем на прогулку, конюх седлает и подводит к крыльцу. Но нас всегда сопровождает кто-то из дружины. «Ага, а куда их омеги вообще ходят?» — мрачно размышляет Нурсул. — Что ж, это пока все, что вам необходимо знать, — произносит Никола, когда они кругом возвращаются к светлице омеги, — Совсем скоро принесут веретено и вышивку, чтобы вы могли… — Я таким не занимаюсь, — сразу же резко отвечает Нурсул. Это кончено было лукавство — как и всякий омега, рукоделие в своих руках он имел, но у них было принято ткать ковры. И делал это он вполне ловко, соткав к свадьбе два широких полотна, что сгинули вместе с остальным его приданным. — Как скажите, — покладисто отвечает Никола, не теряя своей обворожительной улыбки, — Сущий дикарь, и как нашего царя угораздило … — почти тут же снисходительно добавляет он, не забывая прикрыть уста ладошкой, подальше от глаз и ушей толмача. — И в правду, — шепчет в ответ стоящий подле него омега, с радостью подхватывая злорадные сетования, — за столом наверное не сидел никогда даже! Говорят, степняки прямо на земле едят руками! Но несмотря на все ухищрения, Нурсул шепотки замечает — не сколько увидев или отчетливо услышав, сколько ощутив витающую в воздухе неприязнь самой кожей. Так ярморочный леденец оставляет след на пальцах — сладко да липко. — Переведи, чего они там шепчутся, — хмурится он, обращаясь к толмачу. — Я не расслышал, — вздыхает тот, — правда, — увидев, как грозно хмурит степняк свои смоляные брови, он с тягостной неохотой оборачивается к омегам, — Повтори, что ты сказал, — называть этого юношу царем у него самого язык не поворачивается, — Он хочет знать. — Конечно …- Никола расплывается в притворной улыбке, обращенной к Нурсулу, — просто советовался, что лучше подать к обеденной и вечерней трапезе, что вы довольны остались. — Говорит, что поручения по кухне на сегодня давал. Что лучше приготовить, чтобы вам по вкусу пришлось, — быстро переводит толмач. «Ах вот как», — щурится в ответ Нурсул, мгновенно взбеленившись, не веря ни секунды в искренность намерений. «Смеются надо мной!» — с яростью думает он, всматриваясь в, казалось бы, ровный взгляд и вежливую улыбку Николы. Но ничему из этого он не доверял — лукавые взгляды, сладкие речи, а в сердцевине — яд презрения. — Надеюсь вам будет хорошо здесь, Господин, — добавляет Никола, ощущая недовольство своего собеседника, — Если в светлице что не по нраву- говорите, все исправим. И в добавок к этой фразе омега опускает голову в поклоне — как и положено, но это не успокаивает Нурсула, а только распаляет. «Вот ведь суки!» — с яростью думает он, небезосновательно едва ли ощущая почтение от этих выверенных жестов. Стоящая за спиной Николы челядь растягивает губы в натужных улыбках, кто-то отводит глаза в сторону, кто-то продолжает исподволь разглядывать. Несмотря на определённое напряжение, повисшее в паузе молчания, Никола улыбается, делая осторожный шага назад. Да только не помогает это ему — Нурсул резко и быстро подается вперед, запрыгивая на недруга и сбивая того с ног. — Я знаю, как коня зарезать и разделать, — шипит он, не утруждая себя подбором слов из чужого языка, — думаешь, с тобой не справлюсь? — крепче сомкнув руки на шее, Нурсул наклоняется к самому лицу омеги, — Да в два счета! И это мне придется по вкусу, будь уверен!!! Вся его ярость, вся не вплеснувшаяся в течении долго пути в новый, пропитанный всем вражеским дом, горечь и злость теперь выплескиваются. Утробно зарычав, одной рукой он вцепляется в косы, а другой прижимает врага к полу. Никола, явно не ожидавший подобной прыти, пытается вывернуться и прикрыть лицо руками. И хотя челядь и служилые на его стороне, он предусмотрительно выбирает не отвечать ударом на удар. Нурсула это лишь сильнее распаляет — таким жалким что ли его считают, что и всерьез за врага не воспринимают? Поднимается крик, замерший было толмач бросается разнимать омег, на шум прибегают сторожащие омежью половину воины. Дерущиеся не без труда разнимают, оттаскивая в разные углы светлицы, но напоследок Нурсул успевает еще раз лягнуть обидчика ногой, метко попадая в ребра. Оглядевшись он смотрит на устроенный шум с удовлетворением. Перекошенное, потерявшее притворную дружелюбность лицо Николы, окропленное к тому же текущей из носа кровью, становится сладостным триумфом, первым за долгое время тревожной тоски. Особенно удовольствие доставляет и то, какими глазами на его смотрят все остальные приставленные омеги, пугливо прижавшиеся к стене и попятившиеся к двери. «Вот и пусть», — злорадно думает Нурсул, не чураясь одарить челядь оскалом, таким, что близстоящие к нему — «Пусть знают!». — И ты прочь иди, — бросает он толмачу, — И предай, что господин не желает видеть их рожи поганые! Оставшись в одиночестве Нурсул еще какое-то время не может успокоиться — сердце, разогнанное дракой бьется горячо и быстро. «Тоже мне, приставил ко мне стадо овец!» — упав на взбитую подушку он удовлетворенно выдыхает, — «И думает, что я буду слушать их блеянье!» Но и закономерные последствия настигают, не успевает и пары часов пройти. — Пользуешься тем, что беременный и мною меченый? — мрачно произносит Святослав, затворяя за собой дверь в омежью светлицу. Об устроенном Нурсулом погроме ему сообщили сразу же, прервав совет с дружиной. — Ты по что рядом с ними стоял?! — отчитывал он растерянного и испуганного царским гневом толмача, — разнять омег не мог?! — Да я не успел… — шепчет тот, — Они ни с чего буквально драку начали, все в порядке было, а потом уже по полу катаются! Но Никола не делал вроде бы ничего такого… Поняв, что толку от толмача мало, Святослав, сплюнув в досаде, пошел напрямую к омеге. — Считаешь, чтобы не творил — все с рук тебе сойдет? — продолжает он, подходя к юноше, сидящему у окна и упрямо не поворачивающему голову в его сторону. — Он сам виноват, — снисходит таки Нурсул — Нечего было лезть. — И что же он сделал? — Святослав подходит ближе, почти что нависая над ним, — Что сказал? — Толмач не перевел, но по лицу было видно, что гадости, — едва цедит сквозь омега сквозь сомкнутые губы, — Я не собираюсь их смешки терпеть! «Мне точно не показалось» — злостно думает он, бросая наконец на Святослава быстрый взгляд исподлобья. — Ты боярских омег должен не стращать, а собирать вокруг себя, — устало вздыхает альфа, растирая переносицу, — Думаешь, если будешь бросаться на них бешенным волком, уважать больше станут? Только на позор да на потеху! Так с чего ты взбеленился? «Он вредный, но совсем с пустого места не кинулся бы…» — размышляет Святослав, всматриваясь в насупившегося Нурсула. — Что, Олег лучше справился бы? — поджав губы, в итоге почти что шипит тот в ответ. На мгновение Святослав опешивает, сперва не сразу понимая, о чем именно речь. А когда понимает, хмурится пуще прежнего. — Да, Олег бы справился лучше, — сухо произносит он: «Он себе таких выходок никогда не позволял!» «Хах!», — внутри Нурсула поднимается волна возмущения, — «Конечно!». Хочется вывалить все разом, и что обманул его Святослав с одеждой, не сошьют ничего для него желанного, а если не обманул по сути, то еще хуже — значит челядь просто с самого первого дня ни во что его не ставит. Ведь если было бы иначе, разве выпрашивали бы про его приданное, дразнили бы чужими украшениями и тем, как люб был его истинному первый муж? Но Нурсул не говорит ничего, лишь гордо задирает подбородок, буравя Святослава злым взглядом, пока тот, одарив ответным хмурым взором, не уходит прочь, небезосновательно полагая, что толкового разговора уже не выйдет. Только тогда омега вновь отворачивается к окну, позволяя лицу исказится в очередной гримасе непролитых слез — до боли в груди хочется домой, в степь. «Ненавижу его», — придушенно всхлипывает Нурсул, приживая к себе ноги и обнимая колени, — «И слуг его, и терем этот дурацкий!». «Я едва могу с ним управиться», — c досадой думает Святослав, покидая светлицу новоявленного мужа, — «Молодой, дикий, строптивый чужак…и чего он вообще Олега приплел сюда!» Разговор со служилыми омегами он тоже в долгий ящик не откладывает — с таким нужно разбираться быстро. — И что произошло? — грозно нахмурившись, вопрошает он окидывая склонившуюся перед ним челядь. — Простите, Господин, — Никола, под чьим глазом расплывается синяк, выступает вперед — быть может, взгляд мой случайный его раздражил, но клянусь вам сердечно –никакого умысла злого за душой не имел! — Да, — тут же подхватывает другой омега, — Никола так старался ему все показать и рассказать, он ему и слова против не говорил! А он набросился ни с того ни сего, как дикий зверь! — Как бы он себя не вел — он мой муж, — пресекает Святослав, — И быть ему над вами царем. Нурсулу все здесь в новинку пока, и ваша задача помочь освоиться, а не множить склоки в тереме, ясно? — Да, — едва заметно поморщившись, Никола склоняется в глубоком поклоне, — простите, виноват. «Маленький ублюдок! Знал ведь, что раз под царем лежит, значит творить может все что хочет!», — с холодным раздражением думает он, вместе с тем сетуя на свою непредусмотрительность. Надо было лишь пару минут обождать, и обсуждать уже степняка в сласть за закрытыми дверьми. Святослав тем временем подходит ближе, кивком указывая поднять лицо. «Этот больно засиделся на месте, сам с гонором, крутит своим альфой как хочет», — размышляет он, всматриваясь в спокойный, но явно таящий в своих глубинах нечто кроме покорности взгляд, — «А к Нурсулу кто-то помягче нужен, терпеливый, спокойный… Он ребенка носит, нельзя ему так злиться…». — Эй, — окинув стайку омег, он кивает неприметному юноше, стоящему в тени других у самого края комнаты, — пойди сюда, — получив в ответ почти испуганный взгляд, он нетерпеливо подзывает собеседника взмахом ладони, — Да-да, ты! Напомни, как звать. — Милуш, — робко, почти дрожащим голосом произносит омега, выступая вперед. — А, Антонов муж будешь? — припоминает Святослав. — Д-да, — и омега, нервно перебирая складки сарафана, едва ли может скрыть волнение — с царем разговаривать напрямую ему приходится впервые. — Будешь при Нурсуле теперь главным служкой. Все что ему требуется — обеспечивай, со всем помогай, и приказы на то раздавать не стесняйся, понял? И по-хозяйству и по утвари, казначея я предупрежу. В помощь других бери, а ты, — он переводит взгляд на Николу, — пока другими делами займешься. — Д-д-да, государь, — шепчет Милуш, ощущая как от волнения почти что подгибаются колени, — Благодарю вас. «Мне конец», — с отчаянием думает он сглатывая вставший в горле ком и отчетливо ощущая пристальный, сощуренный взгляд в свою спину.