Сын степи

— О-о-он меня бить будет, — тихо всхлипывает Милуш, совсем не радостный от царского назначения, — а я-я ведь н-н-ничего не смогу сделать… И хотя они стояли в темном и неприметном закутке коридора, альфа, что обнимал дрожащего его нервно озирался, опасаясь, что их услышат лишние уши. А он, робкий и тихий по природе, способный расплакаться от жалости при виде всякого прихрамывающего дворового щенка, был в ужасе от развернувшийся на его глазах драки. Нурсул пугал его — настоящий степняк, даром что омега, а так ведь и убил бы! Глаза темнющие, злые, и рука, судя по синяку, расцветшему на лице Николы, тяжелая. — Ладно тебе, милый, — шепчет Антон, — Попробуй приноровиться с ним как-нибудь? Сладить? — подхватив в руки влажное лицо, он поднимает голову Милуша, заглядывая в мокрые глаза, — А там видно будет, не разбрасываются такими местами! — Х-хорошо, — понуро кивает он, не решаясь перечить мужу, просить, чтобы тот замолвил за него слово, — Я буду стараться... — Вот и молодец, — альфа целует его в лоб, — не лишним будет, сможешь понравиться ему — всяко хорошо на таком месте быть! Огорченно выдохнув, Милуш послушно кивает, прекрасно понимая направление мысли супруга. Хорошо быть поближе к царской семье, в голодный год точно не останешься без куска хлеба, а то и побольше. Только вот ему, тихому и кроткому по природе, совсем не хотелось оказаться в хитросплетении дворовых интриг, но делать было нечего. Утерев слезы с покрасневшего лица, он со вздохом идет к складским комнатам — завтра предстоит идти к Нурсулу не замыкая череду слуг, а впереди стоящим, и хорошо было бы сразу задобрить чем-то. Попросив у дворового ключи, он копошится в сундуках с тканями в поисках того, что могло бы прийтись по нраву омеге. — Рад царевой воле? — от этого занятия его отвлекает голос показавшегося в дверях Николы. — Если бы не злословил рядом с ним, ничего бы не было, — потупив взгляд, тихо отзывается Милуш. — Да, — с неохотой признает Никола, в досаде поджимая губы, — Но не сказать, что я горю желанием обслуживать капризы этого дикаря, так что наслаждайся. Но все, что касается остального управления на нашей половине терема — ты мне не мешай и не лезь, понятно? — Не буду, — еще тише отвечает Милуш. Чинить ссору с Николой не хотелось, да и не претендовал он никогда на главенство над остальной челядью. «С ним даже смешно бодаться», — не без раздражения думает второй омега. Он, словно ощетинившийся кот, был готов защищать пошатнувшееся положение, но выходило что, не на кого было когти точить, — «Словно ребенка обижать, чуть что — разревется, а ты стоишь как дурак». — Ты сам поосторожней будь, — бросает Никола через плечо, — С него станется кулаками махать, еще нахлебаемся… И царь еще велел его к лекарю отвести. «Ох, к лекарю…», — вздыхает Милуш, перебирая яркие ленты, — «Болен чем-то все-таки выходит?.. Али другое?..» На следующее утро он с замиранием сердца переступает порог господской светлицы. Встречают его едва ли с распростертыми объятьями — Нурсул, сидящий на подоконнике, переводит на вошедших слуг взгляд мрачный и недружелюбный. От этого Милуш, что уже было раскрыл рот для положенных слов, замирает, прижимая к груди вереницу лент. «Боится меня что ли?» — Нурсул приподнимает бровь, всматриваясь в бледное как полотно лицо. О учиненной накануне драке он совсем не жалел, и то, что слуги поглядывали на него с опасной ему даже нравилось — дай бог меньше докучать будут. Но у стоящего напротив юноши были почти что глаза на мокром месте, и от этого становилось неуютно, словно он грубый хулиганистый мальчишка, обижающий кого-то совсем уж беспомощного. — Чего он молчит? — хмуро спрашивает Нурсул у неизменно находящегося рядом толмача, — и смотрит так? — Простите, — опомнившись, Милуш опускается в глубоком поклоне, — М-меня зовут Милуш, я к вам вместо Николы. — Перенервничал, наверное, — бодро произносит толмач, поддерживая растерявшегося омегу, — Да вы внимание не обращайте, всякое бывает! — Д-д-давайте я вас заплету, — замерев дыханием, Милуш подходит ближе, — я вот ленты другие принес, вам нравится такой цвет? Синие и зеленые… Нурсул опускает взгляд на предложенные кусочки ткани, и, поколебавшись, кивает, позволяя причесать свои волосы. «Фух!», — выдыхает Милуш, осторожно расчесывая гребнем тяжелые черные пряди — гладкие и одновременно жесткие, не такие, какие обычно были у омег вокруг него, — «Быть может, и понравлюсь ему!». Спустя несколько дней он ведет своего подопечного к лекарю, где почти с порога подтверждаются и так ходящие по терему слухи. Нурсулу явно тревожно и некомфортно в лекарской избе, пропахшей незнакомыми травами, еще и в компании толмача, переводящего весьма личные вопросы и ответы на них. «Бедный», — искренне сочувствует Милуш, сам краснея кончиками ушей от расспросов пожилого степенного беты — когда была последняя течка, болят ли у омеги живот и грудь, как он спит и ест. — Не переживайте, — тихо произносит он, оставшись с господином наедине и заранее выведав у толмача как сказать утешающие слова на родном для того языке, — все будет хорошо! Нурсул отвечает ему взглядом тяжелым и хмурым — срываться на новом служке, как на Николе, не за что, глаз он не закатывает, не дерзит, но и участливая, искренняя забота тяготит, словно лакомство, само по себе хорошее, но поданное ко столу неуместно. Поэтому он молча отворачивается в сторону, выдавая свое неравнодушие к сложившейся ситуации лишь мимолетно уложенной на живот ладонью. От предложенного лекарем самого проверенного способа подтвердить беременность он отказался — что толку мочиться на зерна, если он и так чувствует, что носит под сердцем дитя? Милуш огорченно сводит брови к переносице — непросто понравится молодому царю, д даром что пока не колотит. Но свое расстройство он быстро прогоняет, занимая руки делом и прилежно следя за тем, чтобы все лекарские наставления точно исполнялись. — Вот, выпейте отвар сначала, он аппетит возвращает, — уже за обедом с кроткой улыбкой поясняет он Нурсулу, — если хотите, конечно, — добавляет Милуш, смягчая — он вполне верно и чутко ощущал, как омегу тяготит новый, во многом навязанный извне образ жизни. Дни тянутся тоскливым, прогорклым дегтем. Для Нурсула в тереме все чуждо: возвышающийся над землей на деревянных сваях, полный запахов, голосов, любопытствующих взглядов, он ощущается тесной клеткой. Ему не хватает земли, воздуха, колыханья травы меж пальцев, родной речи и песен, любимого коня под седлом. Из всех развлечений — указывать толмачу на тот или иной предмет, в попытках разобраться в каркающем и гаркающем языке русичей да нелепые прогулки в окружении толпы слуг, что пестовали его словно хрустальное яйцо. Ведь несмотря на то, что Милуш мужественно не ответил ни на один вопрос о том, что делал с Нурсулом лекарь, слухи разлетелись по терему быстрее ветра — слабым омега не казался, и тем понятней выглядела лояльность царя к неоднозначным поступкам омеги. — Вечером будет небольшой пир, — в какой-то момент объявляет Милуш, выдавая голосом волнение — надо правильно одеть омегу, подобрать украшения, и постараться при том угодить и его привередливому вкусу, — так что будем трапезничать в общей части. «Прекрасно», — Нурсул даже не пытается удержаться от того, чтобы закатить глаза, — «Сидеть там еще с ними всеми!». Но приходиться мириться с тем, что его облачают в еще более вычурные одежды, вдевают в уши тяжелые серьги, украшают волосы гребнями и заколками. Такие посиделки Святослав устраивал чтобы поддерживать среди двора бодрость духа, но сам старался к кубку не прикладываться- лишь пригубливал время от времени, да наблюдал, кто о чем говорит, кто позволяет себе лишнего, а кто держит себя в узде, и кто с кем братается. Это еще один урок, доставшийся ему от отца — не забывать веселить свой двор, да самому держать ухо в остро. Прошло почти две седмицы, как он вернулся домой, и это первый общий пир, на котором он собрал две половины терема — альфью и омежью, впервые выведя Нурсула на показ двору, пусть и самой приближенной его части. «Нужно бы рассказать ему, что да как среди боярских мужей, чтобы приглядывал и внимательнее был», — размышляет он, переводя взгляд на Нурсула, что, как и положено, начинал собой омежью сторону стола, — «Да толку то, языка не знает и учить, кажется, не собирается, ни с кем связи не ищет…». Уже в который раз его сердце грызет сожаление и тоска. Олег бы был ему опорой, надежным союзником, особенно сейчас, когда все норовило пошатнуться то с одной, то с другой стороны. А теперь ему самому нужно было помочь омеге справиться со всеми переменами, что было непросто, ведь Нурсул до сих пор смотрел на него тяжелым, злым взглядом исподлобья, совсем не ища мимолетной встречи в коридорах. Сидящий подле Святослава рыжеволосый альфа замечает царские настроения, но решает приберечь вопросы и утешения для личного разговора. Вячеслав во многом от тревог своего брата был далек — хотя он и не признавался, после смерти старого царя он смог наконец свободно выдохнуть. Да, границы их попирали тут и там, иной раз теряли покладистость в выплате дани, но были годы и хуже. Главное — Ратмир целый и невредимый сидит рядом с ним, и нет нужды переживать, что отцовская воля разлучит, или волноваться о том, как аукнется ее попрание. — Надел шуму царь со своим степняком, — протягивает альфа, кося взгляд к омежьей половине. В голосе его скрытое неодобрение — не по чину Ратмиру оценивать поступки Святослава, но присутствие в самом сердце терема отрока вражеского племени казалось предвестником чего-то нехорошего. — Да, — кивает Вячеслав, — но что поделать, истинный же… — пространно протягивает он, на самом деле едва ли представляя силу влечения, которой его брат не смог ничего противопоставить. — Народ его невзлюбит, — цокает Ратмир, вполне верно считывая настроение челяди. — Кто знает, — пожимает плечами Вячеслав, — он молодой, если быстро привыкнет к нашим обычаям и порядкам, то сладится, — подхватив правую руку альфы, он позволяет себе мимолётным ласковым жестом провести по ране на ладони — след от окружия намертво вцепившихся зубов, — Точно все в порядке? Так заживает медленно… — Да, — быть может, лишком уж резво и торопливо кивает Ратмир, — все в порядке, заживет как на собаке! У него была тайна, которую он всеми силами стремился не выдать. Тайна тревожащая, скребшаяся кошкой на душе, которую он стыдливо скрывал, опасаясь разрушить свое наконец устоявшееся от неопределенности счастье. «Надо ему про мазь чаще напоминать», — тем временем думает Вячеслав, улавливая тонкую торопливость в ответе своего собеседника. Но он с легким сердцем отбрасывает мимолетное волнение — мало ли что бывает в пылу боя, когда вражина за жизнь борется, еще и не так вцепиться может. За все годы бок о бок с возлюбленным он твердо уверился, что ложь меж ними не принята — Ратмир так вообще ничего в себе удержать не мог, чудно что они смогли так долго скрывать свою связь при дворе. — Думаю, со степняками мы так и не разобрались, — произносит Ратмир, уводя разговор в другую сторону. — Да, — кивает Вячеслав, — просто дело не кончится, думаю, хан будет мстить. И за сына в том числе, слухи-то уже бегут… — Если пойдем, то уже большой дружиной, все вместе, — протягивает Ратмир, всматриваясь в мрачно восседающего на другом крае стола омегу: «Хорошо бы прижать их уже окончательно… Тогда хотя бы за южные границы можно не переживать!». Нурсул, что едва ли притронулся к стоящей перед ним тарелке, откровенно мается скукой. Рядом сидит толмач, но беседы ни с кем заводить не хочется, и на участливые, а скорее заискивающее вопросы челяди омега отвечает кратко и раздраженно. Начинаются танцы, но он, не зная движений, с места не поднимается, не вступая в общий хоровод. Да и альфа, с которым он мог бы позволить себе танцевать, совсем не торопится уделить ему внимание, лишь порой бросает долгие, задумчивые и оценивающие взгляды. «Все смотрят на все, что я делаю», — Нурсул с раздражением постукивает пальцем по краю расписной тарелки, — «Как я ем, выгляжу, как говорю… А он смотрит, как они смотрят!» — Я хочу уйти, тут душно, — произносит он понуро сидящему рядом Милушу, переживающему о том, что все попытки развлечь и развеселить господина не увенчиваются успехом. — Да, конечно, — встрепенувшись, кивает он, собираясь поднять за собой толмача и еще несколько слуг. — Нет, — твердо произносит Нурсул, которому уже костью в горле вставала ходящая за ним по пятам толпа людей, — вдвоем. Без них. Поднявшись с места, он выходит из обеденной залы, оказываясь на гульбище. Но и тут доносятся шумные голоса и смех, звуки раздражающей ухо музыки. — Вы хотите на улицу? — обреченно уточняет Милуш, не решаясь возразить, но едва ли находя идею хорошей. Нурсул молча кивает, следуя по уже запоминающимся коридорам и лестницам. Он бредет куда ноги глядят, без продуманного плана и намерения. На улице и в правду дышалось легче, но все равно спирающее грудь чувство никуда не девалось — словно нигде здесь не было места, где бы он мог успокоиться, где бы не ощущал блуждающее по коже напряжение. «Хм…конюшня…», — подмечает он, сворачивая в ее сторону, — «И народу не видно, видимо, пока там пир конюхи тоже своим делом занялись…» — Конюхов сейчас нет, — робко подтверждает Милуш, ощущая как в груди поднимается волнение, — Да и поздно уже… Пойдемте обратно? — он машет рукой в сторону терема, растягивая губы в неловкой улыбке. Нурсул в ответ кивает, догадываясь о том, чего от него хотят, но все равно упрямо проходя в конюшню. Проходя вдоль стойл, он приближается к одному из коней, что встречает его тихим фырчанием. Несколько раз во время прогулок ему удавалось покормить жеребца, и сейчас он тоже надеялся на угощение, которое Нурсул непредусмотрительно не взял со стола. — Вам нравится Буран, да? Он молодой совсем, его еще никто себе не забрал, — «И что говорю, он все равно же почти не понимает…», — с досадой думает Милуш, наблюдая за тем, как омега, распахнув ограду, без всякого страха подходит к животному, — если хотите, я попрошу, чтобы вам его завтра оседлали. — Буран, — вторит Нурсул, проводя ладонью по коричневой морде, — скучно тебе в стойле, да?.. «Можно попробовать», — в его голову приходит задумка, исполнить которую хочется тот час, — «Ворота вроде открыты были…». Он протягивает руки к мягкому влажному носу, дает привыкнуть к своему запаху, ласково поглаживает начищенные бока. Слуга его за всем этим наблюдает с большим напряжением — для самого Милюша лошади входили в длинный список вещей, к которым он относился с опаской и осторожностью. «Ой, не лягнул бы он его», — с тревогой думает юноша, топчась рядом, — «Не дай бог!». — Пойдемте, пожалуйста, — он осторожно касается подола сарафана омеги: «Сейчас нас хвататься, нельзя так рано уходить с пира просто так!». Нурсул, переведя на него взгляд, кивает, показывая, что понимает, чего от него хотят и Милуш, слишком рано выдохнув, идет к выходу из конюшни. Нурсул же, оставляя ограду стойла приоткрытой, следует за ним несколько шагов, выжидая, пока оглядывающийся на него сопровождающий выйдет из конюшни. Но все лишь за тем, чтобы резко развернувшись, в три прытких шага оказаться рядом с Бураном, и, подскочив на боковые ограждения стойла, запрыгивая на спину коня, уцепившись за гриву. Конь с громким ржанием встает на дыбы, но омегу то совсем не пугает — и не таких объезжал в родном коше. Крепко вцепившись в шерсть и сдавив бока ногами, Нурсул удерживается на спине, и, не позволяя себя скинуть, резво направляет животное прочь из конюшни. От неожиданности Милуш вскрикивает, испуганно бросаясь в сторону, едва не задетый стремительно несущимся конем. Но Нурсул на этот вскрик не оглядывается, как и на прочие другие возгласы, с удивление провожающие его вслед. Разогнавшегося коня не успевают остановить и дружинники, стерегущие ворота — слишком уж резко и резво омега управляется с животным, что от неожиданности понеслось во всю прыть. «Хорошо», — ощущая, как щеки щекочет прохладный ветер, Нурсул жмурится от удовольствия, — «Хорошо!». Наконец минуя вереницу изб городища, он оказывается в поле, на котором уже можно разогнаться всласть. Подняв руку к волосам, омега вытягивает тяжелые гребни и заколки, позволяя им падать прямо на землю. Тяжелая коса расплетается, развеваемая на ветру блестящим черным полотном. По наитию Нурсул ведет коня в сторону реки, и завидев воду, останавливается на берегу, позволяя животному напиться, а после идет вдоль кромки воды уже ровным шагом. «Да…не увижу после ни Укзым, ни Яршину», — с тоской думает он, вспоминая те реки, на которых они разбивали стоянки из сезона в сезон, — «Эта тоже широкая, но вид совсем не тот…». Обернувшись через плечо, омега видит на горизонте настигающего его всадника, безошибочно угадывая в рыжем всполохе волос Святослава, — «Хах! Конечно, сразу донесли!». В груди сразу же терпким озером разливается досада — так короток миг свободы! И все же, как бы короток не был, отдавать его так просто Нурсул не собирался. Потянув коня за гриву и подогнав под бока, он разворачивается в противоположную от альфы сторону. Азарт в крови вскипает пуще прежнего, он переходит на полевой галоп, сладко прищуриваясь от бьющего в лицо ветра, привычного чувства сильного животного, несущего его вперед. Но Святослав местность в округе знал с малых ногтей, поэтому вместо того, чтобы сразу пытаться нагнать Нурсула, он до поры до времени следует на определенном расстоянии, иногда приближаясь то с одной стороны, то с другой, пока не загоняет к высокому и тупиковому откосу. «Ага», — с досадой резюмирует Нурсул, нагибаясь вперед к шее коня и осознавая, что бросаться по такому крутому спуску к реке не стоит. Потянув гриву, он разворачивается, обнаруживая напротив себя Святослава. — Слезай по-хорошему, — и его притворно ровный тон доверия совсем не внушает. — А иначе что? — задиристо хмыкает Нурсул, натягивая гриву и тем самым понукая его отступить на несколько шагов назад. Но дальше уже некуда –под копытами и так опасно обваливаются камни. — А иначе сам за волосы стащу и мало не покажется, — «Вот бы сам слез…стягивать его, еще упадет, а он и так себя скачкой растряс! Совсем не думает о ребенке!», — с раздражением думает Святослав, всматриваясь в недовольное выражение лица омеги. И одной полной луны Нурсул не прожил в новом доме, а проблемы сыпались одна за другой, и он всякий раз дивился тому, как резко пронзали все его существо волнения и тревоги за истинного, понукая следовать без оглядки. Нурсул же в ответ поджимает губы, но все же, спустя несколько минут молчаливой борьбы взглядов, со вздохом спрыгивает с коня, не забывая ласково и благодарно огладить взмокший от скачки бок. — Сбежать что ли решил? — мрачно произносит Святослав, в два шага оказываясь рядом и одергивая юношу от обрыва. Голос его не выдает волнение, только недовольство, однако ж наконец заполучив невредимого на первый взгляд омегу в руки, он внутренне выдыхает. — В одном платье без припасов? — фыркает Нурсул, перекрещивая руки на груди и демонстративно переводя взгляд на горизонт, — Я не дурак, просто прокатиться хотел! — Прокатиться… — раздражение внутри Святослава только множится, он нехорошо сощуривается, и потемневшие карие глаза выдают глубинный гнев, — ты что, ребенка скинуть вздумал?! — Что? — опешив, Нурсул вскидывает надломившиеся в злости черные брови, — Да ты в своем уме! Я на коня сел раньше, чем ходить начал! У нас все беременные ездят, и ничего! — А если бы ты упал?! — Святослава эти заверения едва ли успокаивают, — Об этом ты не думал?! Конь тебя не знает, и ты его тоже, неосёдланный к тому же! У тебя до обрыва шаг оставался! — Я бы не упал! — яростно отвечает Нурсул, возмущенный этим предположением примерно так же сильно, как и тем, что альфа посчитал его способным намеренно убить дитя в утробе, — Только если бы ты меня еще сильнее загонять начал к этому самому обрывы! — Какого черта ты вообще вытворяешь?! — продолжает Святослав, угрожающе нависая сверху, — Коня неосёдланного в сумерках куда глаза глядят погнал! Ты в своем уме вообще?! Ты хоть немного думаешь, что ты делаешь?! Гнев поднимался тяжелой, удушливой волной — сколько всего могло случиться с его непутевым истинным в прошедший час, страшно было представить. — Да тошно мне! — сипло шипит Нурсул, укладывая ладони на плечи альфы в попытке оттолкнуть от себя, — От пиров твоих, от людей, от всего! И от тебя тоже! И тряпки эти ненавижу! — оскалившись, он подхватывает подол сарафана, со всей мочи разрывая его и отбрасывая кусок ткани в сторону, — Ходишь, как кукла, в сто тканей замотанный! — А всем вокруг от тебя думаешь не тошно?! — рыкнув, Святослав вновь притягивает омегу к себе, встряхивая словно мокрого от воды щенка, — Ведешь себя как несносное дитя! А тебе о ребенке надо думать! Нурсул, поджав губы в тугую нить, отвечает ему злым взглядом, в котором едва ли можно найти чувство вины. Взмокший от погони, неизменно гневливый, с распущенной копной волос, сверкающий темными глазами, он пах одновременно ярко и горько, сладко и маняще. Святославу ведь такие омеги никогда по нраву не были — он предпочитал спокойных, кротких, ласковых, на чьих щеках лего и приятно было вызывать румянец, и чей скромный, потупленный взгляд из-под ресниц нужно было потрудиться обратить на себя. И мужа когда-то выбирал себе под стать вкусу, а дерзких и строптивых обходил стороной, не находя в пылкости характера ничего привлекательного. А сейчас свела судьба, столкнула лбом о лоб, и от всякого слова и поступка закипала кровь. «За все мои ошибки Боги его послали», — на мгновение прикрыв глаза, Святослав собирает в кулак все свое самообладание, — «Мучаться, не иначе!». Он мог бы сказать, что если Нурсул не сядет на коня сам, он свяжет его по рукам и ногам, перекинув через лошадь, как мешок картошки. Или, и того хуже — потащит пешком на привязи до самого терема. И, пожалуй, не будь юноша беременным, Святослав вполне мог бы так поступить — двору напоказ, чтобы не пошли разговоры, что царь не может удержать в узде молодого мужа. Но строжить и наказывать отяжелелого омегу должным образом у него рука не поднималась, и потому, сомкнув руки на запястьях, он молча тащит упрямца к своему коню. — Хочешь в голом поле остаться ночевать?! — восклицает Святослав, преодолевая сопротивление упирающегося в землю юноши. — Да у черта на рогах лучше, чем в тереме твоем! — отвечает Нурсул, упрямо мотая головой, прекрасно осознавая, что вернуться все равно пришлось бы, но едва желая сдаваться без боя. «Был у нас уже один, который так же считал», — мрачно думает Святослав, в раздражении сплевывая на землю. — У черта на рогах, значит? — остановившись, он вновь оборачивается к омеге, одаривая нехорошей улыбкой. — Да! — решительно восклицает Нурсул. Но того ему кажется мало — в довесок к словам он тянется к лицу напротив, угрожающе клацая зубами прямо перед носом. На этом терпение Святослава заканчивается. Нурсул пахнет одуряюще, ведет себя непотребно, и вся его животная сущность, давно вставшая на дыбы, требовала наконец подчинить омегу себе. Сверкнув глазами, Святослав укладывает ладонь на шею Нурсула, притягивая к себе. Напряженное промедление длиться неумолимая борьба взглядов, и в ничтожном расстоянии меж ними воздух мгновенно искриться и тяжелеет. Отвечая оскалом на оскал, альфа впивается губами в губы: «Сейчас я ему покажу и черта, и рога!». Переступив за грань, себя он больше не сдерживает — сминает тонкий стан в руках, яростно овладевает устами, что еще не успели начать сопротивляться, сгребает в кулак копну распущенных волос, задирает скомкавшиеся от скачки слои юбок. Нурсула, что намертво вцепился в плечи напротив, накрывает волна противоречивых чувств. По всему телу бегут горячие, щекочущие мурашки, низ живота заливает теплом, и он отвечает на поцелуй — не нежно и ласково, а также дико, стремясь не то укусить, не то перехватить главенство. Они сплетаются в единый клубок, почти сразу Святослав валит омегу на примятую траву, а взбудораженные кони с возмущенным ржанием разбегаются в стороны. Хмыкнув, Святослав с легкостью сбрасывает с плеч омежьи ладони, единым рывком обнажая торс юноши. «Исхудал», — с промелькнувшим неудовлетворением подмечает он, припадая губами к напряженным карминовым соскам, — «Совсем не ест ничего!». — Лгун, — облизнув разом пересохшие губы, шепчет Нурсул, окидывая мужчину над собой осоловевшим взглядом, — ты обещал не брать меня силой! Вожделение и отторжение вновь перемешивались в нем в неразделимый и колкий клубок. Одна его часть рада злорадно убедиться в том, что поганый русич слова своего не сдержит, а другая, распаленная погоней, возможно и не против быть пойманной, прижатой наконец к земле горячим и сильным телом. «Сучонок», — со злостью, что только больше разжигает возбуждение, думает Святослав в ответ, наблюдая за тем, как слова омеги расходятся с делом — тонкая шея наклоняется в сторону, открывая пространство для прикосновений. Руки вцепляются в плечи мертвой хваткой в попытке оттолкнуть, но сквозь слои смятых юбок отчетливо ощущается отвердевший член: «Еще и припоминает мне!». — Ты сладко пахнешь, — усмехается он, опуская ладонь меж мельтешащих ног и проскальзывая к ягодицам, — и течешь. — Вот и все твое царское слово, да? — шипит Нурсул, прикрывая глаза, в отместку стремясь поцарапать плечо альфы, что уже задрал нижнюю юбку. Сердце колотится, как у загнанного зайца — утихнувшее было возбуждение от погони перетекает в волнение совсем иного рода. Губы мужчины целуют его ключицы, очерчивают ребра, проходятся по животу, осторожно замирая на несколько мгновений, а после проскальзывают по дорожке темных и жестких волос, чтобы в конце концов сомкнуться на влажно поблескивающей головке омежьего члена. — Ч-ч-то ты дела!.. — закончить восклицание не получается — от неожиданного влажного и теплого прикосновения к чреслам из него выбивает дух. Нурсул вцепляется руками в рыжие волосы, прогибаясь в спине, стремится не то уйти от сколь неожиданной, столь и стыдящей ласки, не то податься навстречу. Святослав, коротко усмехнувшись, смыкает руки на округлых ягодицах, разводя их в сторону. Попробовать омегу на вкус хотелось давно, ему вообще по нраву были долгие, балующие и нежные ласки, которые пока меж ним и истинным было трудно представить. Но и в укрощении этого степного дикаря было свое удовольствие — молодой, неискушенный омега баловал его слух тяжелыми вздохами, срывался на стоны, гибко подавался навстречу, царапая пальцами землю. И совсем скоро Нурсул понимает, что альфа не просто ласкает со всем невиданным ранее для него бесстыдством, а дразнит, мучает, не позволяя сорваться за край. «Пылкий какой, много ему не надо», — усмехается Святослав, слизывая кончиком языка выступающую на мягкой плоти каплю и поймав судорогу, пробегающую по бедрам, отстраняется, чтобы после изнуряющей паузы едва ощутимо сомкнуть губы на влажно поблескивающей головке, пройтись кончиком языка вдоль вен до поджимающийся мошонки. — Ты… т-ты… — Нурсул изнеможенно стонет — пульсирующее чувство в паху вот-вот норовит затопить накрывающей с головой волной, но в последний момент неизменно отступает. Поцелуи и прикосновения умелого рта сменяются короткими прикусами, щипками на бедрах, неизменно повторяя пытку по кругу — невыносимо, невыносимо настолько, что хочется из кожи выпрыгнуть. — Нет уж, — сощурившись, Святослав перехватывает его, что было потянулась члену в попытке закончить начатое самостоятельно. Подхватив узкие запястья, он вновь надежно прижимает Нурсула к земле, не позволяя вывернуться или коснуться себя самому. Но тот бы скорее умер, чем попросил бы у альфы продолжить. Однако распаленное желание кружит голову, и оскалившись, Нурсул выгибается навстречу, подчиняясь пульсирующему в теле импульсу. Святослав же с плотоядной усмешкой не позволяет ему прислониться ближе, отереться телом о тело, наконец получив желанную разрядку, держа его на расстоянии вытянутых рук. Он лишь только опускается к искусанным губам, дразняще проводя кончиком языка и нарываясь на попытку укусить. Проскальзывает по шее, мимолетно смыкая поцелуй на сосках, но не позволяет любовнику наконец получить желаемое. — А что я? — спустя несколько минут сладостного наблюдений за прелестными муками, альфа нагибается к пылающему уху Нурсула, — обещал — держу слово. Сучка не захочет — кобель не вскочит, слышал о таком? — и тут же он смыкает губы на мочке уха, свободной рукой небрежно огладывая раскрасневшиеся, раздраженные ласками соски. Нурсул отвечает ему рыком, что переходит в дрожащий, откровенный стон. Кажется, из повлажневших и потемневших от перевозбуждения глаз сейчас скатятся слезы. И все же терпение Святослава имело свои пределы. Распустив шнуровку на своей одежде и накрыв распахнутые уста поцелуем, он смыкает руки на устремившейся друг к другу плоти. Омежий вскрик тонет в его устах, отдается дрожью телом в тело. Но ощутив в своей ладони почти сразу излившуюся влагу, он не останавливается, пока и его не настигает пульсирующее удовольствие, расплескивающееся белесым семенем по животу Нурсула. Перед глазами омеги прыгают мушки, от макушки до пят проходиться еще одна волна сладкой судороги. Навалившаяся сверху тяжесть приятна, тело, окутанное запахом истинного, расслабляется, отталкивая на задний план упрямо не желающий сдаваться разум. «Надо было раньше повалять его хорошенько», — не без оттенка мстительности, Святослав окидывает взглядом обмякшего и распластанного под ним Нурсула, — «Того и глядишь, успокоился бы, не бросался на всех вокруг!». Не удержавшись, напоследок он мажет губами по взмокшей шее, вдыхая терпкий аромат, в котором их запахи перемешались в неделимое целое. Как пить из крынки в жару — вроде и осушил до дна, а жаду не унять, лишь притупить. Поднявшись на ноги, Святослав одергивает одежду, оглядываясь. — Нам повезло, что кони не убежали далеко, — произносит он, помогая встать и Нурсулу. Разомлевший и обессиленный омега наконец не сопротивляется, разве что смотрит одновременно исподлобья сыто и изморено. Окинув его оценивающим взглядом, Святослав стягивает с себя кафтан — как бы Нурсул себя не вел себя, привозить его полуголым в разодранной одежде и позорить еще больше альфа не желал. Молодого жеребца Святослав привязывает к ближайшему дереву, не решаясь вести его на привязи к своему коню. Далече все равно не убежит, а конюхи потом заберут. Юношу он усаживает на коня впереди себя, и подхватив руками поводья, разворачивается в обратную от реки сторону. Нурсул, пытаясь устроиться поудобней в тесном пространстве меж смыкающихся с обоих сторон рук, внезапно ощущает копчиком вновь окрепшее возбуждение альфы, мстительно отирается, прижимаясь ближе, сам едва осознавая, для чего именно это делает. Святослав, вытерпев с минут десять елозаний по седлу, натягивает поводья, останавливая коня. И, прежде чем полуобернувшийся к нему Нурсул успевает раскрыть рот, он сгребает разметавшиеся по плечам темные волосы в кулак, притягивая шею и смыкая выразительно смыкая зубы на метке. — Успокойся уже, — рычит Святослав, не скрывая в своем голосе давящих, принуждающих к подчинению нот. Нурсул, поджав губы, наконец отвечает лишь молчанием — терпкий аромат обволакивает, явственно передавая ему все многообразие оттенков чувств альфы, с которыми, пожалуй, спорить не стоило. А тело, и так расслабленное после близости, еще сильнее обмякает, и крепче укутавшись в кафтан, Нурсул мерно покачивается в седле. «Вот ведь…вытворял бесстыдство!», — размышляет он, кося взгляд за плечо и ощущая как от куса метка пульсирует, разливаясь теплом по шее, а в паху все еще блуждает приятное покалывание, — «А своего до конца не взял… Дразнил просто? А ли так важно, чтобы я сам попросил?..». «Родит — я ему все выкрутасы верну сторицей», — тем временем мрачно думает Святослав, ровным шагом ведя коня в сторону городища и терема. Обратный путь спокойным ходом занимает несколько часов, и в какой-то момент Нурсул, задремав и окончательно обмякнув, откидывается на его грудь. «Всю душу выворачивает, зараза», — злость в груди альфы перемешивается с тоской, и, опустив голову, он касается кончиком носа взлохмаченной макушки, вдыхая сладкий запах, покрытый сверху его собственным феромоном. Войдя на двор, он передает растрепанного и сморенного Нурсула в руки слуг. — Заприте его, — коротко приказывает Святослав. — На омеж-ж-ьей половине? — дрожащим голосом уточняет Милуш, что маясь в ожидании господ, успел почти поседеть от фантазий о том, какое наказание упадет на его голову за то, что недоглядел и позволил Нурсулу сбежать. — В светлице, — поясняет Святослав, — и под окна стражу поставьте. «Если ему так уж от всех тошно, то пусть посидит на месте в одиночестве», — размышляет он, кивая двум альфам, что подхватывают не до конца понимающего, что происходит Нурсула под руки, — «Подумает».