Сын степи

«Кого еще там принесло на ночь глядя», — думает Никола, распахивая дверь избы. Незваные гости редко бывают к хорошему, но за порогом оказывается Милуш, и не с пустыми руками, а с дымящемся пирогом, выдающим начинку из дикоросов. — А ты разве не должен с Нурсулом быть? –вместо приветствия омега выразительно поднимает брови. — Да он ковер ткет, — улыбается Милуш, — часа на два-три заперся, не меньше, так что вот выкроил момент. — А если царь заглянет к нему, то и того больше, — хмыкает Никола, и этот смешок заставляет Милуша стыдливо покраснеть, — проходи, коли пришел, что на пороге стоять. — Разве не хорошо, что они сладили наконец? — заправив выбившуюся из косы прядь, омега проходит вглубь избы. — Это уж кому как, — нагнувшись к печи, Никола вытягивает ухватом кувшин с топленым молоком, — ясно дело, что ночная кукушка всех дневных перекукукает. Мало ли что степняк будет ему на ухо нашептывать… «Вот уж у кого не сладилось, так это у него с ним», — размышляет Милуш, осторожно присаживаясь на край лавки, — «Как говорится, как дело начнется, к тому и пойдет…плохо с царским мужем быть в разладе». — Нурсул вроде ничего не нашептывает никому… — протягивает он, оглядываясь. Изба была большая, добротная, и вся чистенькая, ладная, выдающая строгий нрав своего хозяина — чугунок к чугунку, вышивка к вышивке. «Ой ли, наивный…», — Никола же не удерживается от того, чтобы закатить глаза, — «Есть простота хуже воровства, а у него доброта…». — Но знаешь, когда царь меня к Нурсулу приставил, я испугался поначалу, — продолжает Милуш. — Того, что он и тебе синяк под глазом поставит? — хмыкает Никола. — Да, и этого тоже…но еще того, что ты меня затравишь, — как и всегда, испытывая волнение, Милуш быстрым движением заправляет выбившуюся из косы прядь у уха, — за то, что царь меня на твое место поставил. — Когда я кого вообще затравливал? Ладно, было дело, — и после короткой, но красноречивой паузы тонкие губы Николы на мгновение расходятся в усмешке, — но только за дело. А мы мирно с тобой все поделили, разве не так? — Вроде того, — неуверенно улыбнувшись, отвечает Милуш. Этот пирог он и принес, чтобы окончательно убедиться в том, что ему ничего грозит — ведь нет-нет, да доставался ему от Николы строгий укол, указание на то, что он упустил в работе. А с другой стороны, если бы таил омега обиду, стал бы утешать, слушал бы слезливые речи? «Такой он», — мелькает в голове Николы, пока он ставит на стол две кружки, — «Раздражающий все-таки. Пирог вон притащил, хотя кто просил, большое ли дело, подумаешь, поплакался на моем плече…» — Я пойду, наверно? — продолжает Милуш, от чуткого сердца которого едва ли могут скрыться веяния эмоций окружающих, — А то поздно уже, и Игорь твой скоро придет, я только пирог хотел отдать. — Ладно уж, попробуем твою стряпню, — и противореча сам себе, Никола не пользуется возможностью отправить омегу восвояси, а садится на лавку напротив: «Ладно уж, а то снова сделает это свое…лицо и ходи потом, словно кутенка пнул». В ответ лицо Милуша светлее, расходясь в улыбке, а Никола, едва заметно цыкнув, берет в руки нож, чтобы разрезать пирог: «Интересно, а он всегда так ярко пахнет?..». Нурсул тем временем действительно ткет ковер, радуясь тому, что есть повод отправить всех прислуживающих восвояси. Под рукоделие ему теперь была выделена отдельная комната, которая нравилась омеге даже больше широкой и богато обставленной светлицы. По углам стоят сундуки, полные тканей и нитей — в чем в чем, так в скупости своего мужа он обвинить не мог, но едва ли это смягчает его сердце. Мелькают руки, ходит туда-сюда челнок, а мысли Нурсула были далеко и нигде одновременно, позволяя усталому от тревог разуму и сердцу отдохнуть в ритмичной работе. — Доволен станком? — уединение прерывает показавшийся на пороге Святослав. Просьбу своего омеги он приказал выполнить уже на следующий день и теперь того только и было видно, что за работой. — Доволен, — сухо отвечает Нурсул, едва ли поднимая глаза от своего дела, — А ты только это спросить явился? — добавляет он. — А что, не могу узнать, как у моего мужа дела? — Разве тебе и так не доносят соглядатай, — Нурсул выразительно приподнимает бровь, — как у твоего мужа дела? — Ты всегда будешь таким вредным? — вздыхает Святослав. — Нет, — коротко усмехается Нурсул, сверкнув глазами, — я буду еще хуже, — пропустив зев через очередную нить, он закрепляет узелок, ставя работу на паузу. «Знаю я уже, как твою вредность унять», — внутренне усмехается Святослав, подходя ближе к омеге. — Натер пальцы? — подхватив в руки ладонь Нурсула, он коротко хмуриться, проводя по покрасневшей коже. — Привыкнут, — тот одергивает ладонь, — Я не белоручка, в отличии от ваших. Просто давно не ткал. «Все делит, ваши, наши…», — не без досады мелькает в голове Святослава. Но от его внимания не укрывается и то, как от прикосновения щеки омеги зарделись свежим румянцем. — И лук я давно в руках тоже не держал, — поколебавшись, все-таки продолжает Нурсул, не стесняясь выторговать больше, — Мне он тоже нужен! — И в кого ты из этого лука стрелять собрался? — вздыхает Святослав, с трудом представляя в омежьих руках оружие. — А сам как думаешь? — щурится Нурсул, и выражение лица не оставляет никаких сомнений — прицелиться в своего истинного он был бы не прочь. Святослав, выдержав небольшую паузу, усмехается, наклоняясь ближе. — Приду к тебе сегодня, — тихо произносит он, едва ощутимо касаясь губами мягкой щеки. Нурсул это предупреждение предпочитает оставить без ответа, молча возвращаясь к станку. Хочется если не возразить, то хотя бы ответить что-то колкое, но как на зло ничего не рождается, кроме смутно пробежавший по спине мурашек. «Сказал бы мне кто год назад, что буду русича хотеть — рассмеялся и в лицо плюнул бы», — вздыхает он, ощущая, как от этого ни то обещания, ни то предупреждения, в теле помимо воли зарождается предвкушение. Святослав действительно приходит, затемно, и слуги, готовящие Нурсула ко сну, завидев альфу на пороге, потупив глаза, покидают светлицу. А он остается сидеть перед зеркалом, наблюдая как мужчина подходит со спины, укладывая свои руки на его плечи. Всматриваясь в отражение их лиц, Нурсул досадливо поджимает губы — поставь их вот так, рядом, и все чуждое, все не подходящее друг другу. Пальцы Святослава тем временем опускаются на голову, зарываясь в копну волос и порождая спускающийся по позвоночнику трепет. Ленты, уставшие держать тяжелые волосы, опадают на пол обессилевшеми лоскутами, ткань рубахи стекает по плечу, обнажая кожу, покрытую мурашками предвкушение. Его тело откликается на альфу безошибочно, льнет к рукам, жаждет прикосновения, отвечая со всем пылом, шепотки о котором уже бегут по терему: Дикий степняк, ничего не чурается и не стыдится Но как иначе? Ведь во всех своих чувствах Нурсул пылок, и в ненависти, и в вожделении, и ярости, и в радости, да только последней на минувшие месяцы было не много. «Сладко с ним на перине, а вот все что за ней…», — не без досадливой тоски думает Святослав после, медленным и сытым движением поглаживая оголенную спину, — «Словно не родные». Нурсул же, умостив голову на его груди, лежит рядом, прикрыв глаза. «Да и какие мы родные друг другу? Истинные, да, на том все и держится, но разве родные…», — и эти размышления досаду только множат. — Как переводится твое имя? — и Святослав наконец размыкает оплетающие их молчание. — А? — Нурсул, покачивающийся в неге разморенной полудремы, даже не сразу осознает смысл вопроса. — Какое значение у твоего имени? — Светлый… Или сияющий, — спустя паузу нехотя отвечает омега. «Забавно», — губы Святослава расходятся в слабой улыбке, — «Все у нас с ним разное, а имя — одно на двоих, хоть и от разных народов». — Откуда, кстати, ты знаешь мой язык? — наконец Нурсул находит момент, чтобы задать давно волнующий его вопрос. — Хочешь честный ответ? — Разумеется, — фыркает он. — Совсем по зелёной молодости попал в плен, — усмехается альфа, — и полгода сидел, пока не удалось сбежать. «Вот же!», — Нурсул заинтересованно поднимает голову. — Тебе повезло, что выбрался живым, — на мгновение он нехорошо сощуривается: «И как они могли пролапошить то, что царевича поймали!». — Да, — кивает Святослав, — я был с малой дружиной, потасканные уже, после долгого похода, знати в нас не признали, а на стоянке тогда не хватало рук после тяжелой зимы, вот и оставили пленниками. — И что, не уж то тебя не хватились? Не искали? — Хватились, и даже знали где, — хмыкает Святослав, — Но отец посчитал, что если сам не разберусь — грош мне цена как будущему царю. — Мой бы, наверное, поступил так же, если бы кто-то из братьев так попался… — протягивает Нурсул, не сильно удивляясь отеческой строгости почившего свекра. «Когда столько сыновей-альф, да и дочка до кучи тоже, можно не сильно переживать», — мысленно усмехается Святослав, — «Встанут ли они с ним сейчас плечом к плечу, вот вопрос…». — Кстати, а почему твой брат не женился еще? — решает поинтересоваться Нурсул, полагая, что сможет добиться большего толка от супруга, чем от слуг. — Не хочет, — Святослав отвечает правду, в детали не вдаваясь. Хотя выбор Вячеслава он принял, понять его было ему не дано. — Разве он не обязан? — приподнимает бровь Нурсул. — Он второй сын, — пожимает плечами Святослав. — Мои братья все взяли себе, и не по одному мужу… — «Аруса только холостая ходит, все перебирает омег». «Тоскливо ему тут», — размышляет Святослав, — «Но ведь сам ни с кем сблизиться не хочет, даже если бы был бы у Вячеслава омега, не факт, что было бы легче…». — Может и мне второго мужа взять? — мягко усмехается он, поворачиваясь на бок и нависая над Нурсулом. — Попробуй, — чуть оскалившись, хмыкает тот: «Дразнит…не принято у них ни второго, ни третьего брать!». «Да тут с одни бы им управиться», — Святослав касается приоткрытых губ, нарываясь на весьма выразительный укус, но это ничуть не отвращает, лишь распаляя еще сильнее. Руки вновь льнут к рукам, тело к телу, и только всполохи в темных глазах не позволяют окончательно забыть о том, какой именно омега в его руках и как он в них попал. А когда обессилевший Нурсул засыпает, Святослав долго всматривается в черты, что ему уже не кажутся таким уж чуждыми — вот изгиб глаз, точно лук, что просил омега, вот выразительный нос, вот острые скулы, сглаженные сбитыми волосами. «Совсем скоро уеду…надо побыть с ним пока есть время», — он укутывает спящего в одеяло, оставляя на виске мягкий поцелуй, — «А то только Боги ведают, что там дальше…» Намерение не откладывается в долгий ящик — уже на следующий день он выводит Нурсула из терема, подводя к конюшне. — Помнишь свое обещание? — Да, — кивает Нурсул, и блеск глаз на ожившем лице прямо говорит Святославу, что сейчас омега и не такое бы ответил утвердительно. — Хорошо, — и все же, кивнув, он вверяет поводья в руки напротив. Разумеется, не молодого, толком не объезженного Бурана, а спокойную кобылу, в которой Святослав был уверен, — мы будем без слуг, покажу тебе немного окрестностей, а то все сидишь, белый свет лишь в окно видишь… Нурсул, не дожидаясь помощи супруга, резво запрыгивает на животное, и под склонившиеся головы дворового люда они проходят сквозь ворота, покидая городище и выходя к полю. Его смирения хватает недолго — спустя минут пять ровного, спокойного хода по полю, он ударяет в бока кобылы, пускаясь в галоп навстречу слепящему солнцу. «Как я и думал», — усмехается Святослав, вполне предвидевший такой расклад. Но перед долгой разлукой омегу хотелось порадовать, поэтому он позволяет Нурсулу перейти на более быструю скачку, пристально наблюдая за тем, чтобы юноша не упал. — Накатался? — вопрошает он, когда Нурсул наконец останавливается. — Накатался, — кивает юноша, спешиваясь с коня, — и как видишь, жив цел! «Как ребенок он порой, ей богу», — подхватив поводья обоих коней, Святослав привязывает их к дереву. — Пойдем, пройдемся до реки. Нурсул молча кивает, и вскоре они выходит на пологий берег. И он взмыленный скачкой, перегретый солнцем, недолго думая сбрасывает одежду, с брызгами входя в теплую, ласкающую прохладой воду. «Не думает, сразу делает», — усмехается Святослав, наблюдая за резвящимся омегой с берега. — И где моя одежда? — приподнимает бровь Нурсул, когда, наконец выйдя из воды, не находит сброшенного сарафана и нижней рубахи. — Не знаю, меньше разбрасывать надо было, — щурится Святослав, всматриваясь в обнаженную фигуру: «До сих пор худой такой, совсем мальчишка…интересно, насколько разомежиться после родов…». Нурсул в ответ пожимает губы, чувствуя, как под пристальным взглядом альфы в животе теплеет, а отсутствие одежды красноречиво выдает его поднимающееся возбуждение. — Отдай, — раздраженный сам на себя, он тянется к сложенной на земле рубахе. — А ты отбери, — усмехается Святослав, с легкостью перехватывая тонкое запястье и понукая омегу завалиться прямо на себя. Тот отвечает выразительным укусом в шею, и, сомкнув объятие и перекатившись на траве, каждый из них уже знает исход этой битвы. Однако, как не были сладки объятия, Святославу нужно было сказать своему омеге то, что могло вызывать лишние тревоги и породить очередную трещину в и так с трудом налаживающихся отношениях. — Меня с дружиной долго будет, скорее всего, все лето, — протягивает он наконец, когда утомленные негой они лежат в тени дуба, — И Вячеслав со мной, совсем одни вы не останетесь, но все же. — И куда же вы путь держите? — сощуривается Нурсул, приподнимаясь на локте: «Точно! Как я сам не понял! Даром он что ли столько воинов согнал за последние седмицы! И сколько еще по пути может собрать»! — К границам, — ответ звучит спустя короткую паузу. Врать Святослав не хотел, но и говорить правду в его положении считал опасным — лишние тревоги Нурсулу были ни к чему. — На юг? — тут же уточняет Нурсул, и вся томная мягкость, оставшаяся в его лице после близости, испаряется без следа. — Быть может, и туда, — уклончиво отвечает Святослав, не без замечая, как меняется взгляд омеги. — Если ты умрешь, метка побледнеет и со временем сойдет? — протягивает тот, нашаривая на траве свою одежду. — А что, уже во вдовцы рвешься? — приподняв бровь Святослав, наблюдая за тем, как дергано и резко Нурсул облачается в одежду: «И вот ведь, сразу хоронит меня!» «На юг…значит ли это, что он нападет на нас? Или мы уже напали на них? Может, отец все-таки мстит за меня!», — с нарастающим волнением думает Нурсул, поднимаясь на ноги, — «Но на юге не только степи, еще пара княжеств… Иберы, Хайцы…». — Нурсул, — Святослав подхватывает его за руку. — Что? — омега отзывается, поджав губы. — Ты мой муж, — Святослав вкладывает в голос ту безапелляционную твердость, с которой и сам стремился относиться к положению дел, — с моей меткой на шее. И принадлежишь уже моему роду. И тревожиться тебе надобно о нем и о его благополучии. А покуда ты о себе по-другому думаешь, только волнения свои множишь, и от того никак не успокоишься. «Конечно, лишний раз не удержался напомнить!», — зло фыркает омега, вырывая свою руку из ладони, — «Да только толку! Сколько не тверди это, даже если правда… Не правда!». Ничего не ответив, Нурсул молча возвращается к коням, седлая своего и не оборачиваясь за тем, чтобы проверить, следует ли за ним Святослав. Послевкусие у прогулки остается горьким, оседая в напряженном молчании, поджатых губах, внимательном взгляде в спину. Спустя седмицу собравшиеся дружины уже готовы двинуться в путь. «Прощаться еще с ним», — фыркает Нурсул, кося взгляд в окно, за которым с самого утра суета, — «Зная, куда может свой путь держать!». Но все-таки, поддавшись не то умоляющему взгляду Милуша, не то смутно комку внутренних терзаний, царапающих в груди, проводить мужа Нурсул все-таки выходит, одним из последних, когда его отсутствие уже успевает породить недовольные шепотки. Сердце тяжело, ноет, предчувствуя дурное, трепыхаясь в груди запертой птицей, и вид альфы в полном воинском облачении только разжигает тревогу. — Себя береги и ребенка, — наклонившись, Святослав мягко касается губами его лба, — не волнуйся и не тревожься попусту. «Буду теперь один тут…», — насупившись, думает Нурсул, одаряя мужа тяжелым взглядом исподлобья, — «Да я и так один был! Тоже мне…». Развернувшись с намерением вернуться в свою светлицу, он наталкивается взглядом на Олега, что, обхватив балясину крыльца, всматривается в уходящего со двора царя с войском. Он стремился держаться, но детское лицо едва ли могло скрыть тревогу. Обычно, если с дружиной уходил Святослав, в тереме оставался дядя, или наоборот, и то, что отец собрал все войско, волновало маленького альфу. «Переживает», — подмечает Нурсул. Он помнил это чувство — когда еще слишком мал, и только и остается, что провожать родных взглядом, надеясь, что вернуться, веря, что ата снова усадит впереди себя на коня, и они поскачут так быстро, что ветер будет покусывать щеки холодом. Воспоминания о своей семье неизменно отдавались в груди острым и болезненным чувством, и при мысли о том, куда именно мог направляться Святослав, становилось лишь хуже. — Все будет хорошо, — все же произносит Нурсул, в свои слова едва ли веря, но не решаясь отказать ребенку в утешении, — не переживай. Олег, встрепенувшись, поворачивает к нему голову, расходясь в улыбке, обнажающей красноречивое отсутствие выпавшего зуба. — Да! — уверенно кивает он, памятуя наставления отца быть храбрым, — А правда, что у меня будет брат? — серые глаза с плохо скрываемым любопытством оглядывают фигуру омеги, — или сестра? — Правда, — поколебавшись мгновение, кивает Нурсул, понимая вопрос скорее по интонациям и выражению лица собеседника. Лицо Олега расходиться в улыбке, но прежде, чем он успевает раскрыть рот, чтобы произнести еще что-то, рядом словно из ниоткуда оказывается опекающий царевича бета. — Пойдем, нечего тут на крыльце простаивать. — Но я хотел… — пытается было возразить Олег, но слово ему вставить не дают. Напоследок они успевают поймать взгляды друг друга, и Нурсул видит в серых глазах неудовлетворенное любопытство, смешанное с отчетливым огорчением. «Они…не хотят, чтобы я с ним общался?», — хмурится Нурсул, наблюдая за тем, как маленького альфу торопливо уводят слуги. И действительно — Олег едва ли нарушал его покоя, хотя они жили на одной половине терема. Разве что порой пересекались за трапезой, да и то, бывает, сядет он за стол — а ребенка аккурат поднимают или наоборот. — Олегу запрещают со мной общаться? — после определенных размышлений Нурсул делает вывод, который теперь ощущается самоочевидным. — Да нет… — Милуш растерянно тушуется, но жесткий излом темных бровей в который раз подсказывает, что от ответа не убежать, — просто следят, чтобы он вам не надоедал, не тревожил… — Врешь, — жестко резюмирует Нурсул, безошибочно считывая с лица омеги все, что нужно, — вот что от тебя толку вообще! Милуш же лишь опускает очи долу — врать он не умел, а сказать правду не мог, вот и выходило, что в который раз разочаровывал своего требовательного господина. Раздражаясь, Нурсул всякий раз вел себя сходным образом — огрызаясь, отгонял от себя всех слуг, и Милуш, успевший выучить что к омеге лучше в такие моменты не лезть, получает свободный вечер, в который едва ли находит чес себя занять. Тревога за все на свете точит сердце — и за молодого господина, что с таким трудом привыкал к новой жизни, и за омег, которые видели в Нурсуле все худшее, отказываясь принимать, и за пропавших вдалеке альф, что не торопились вернуться домой. — И чего ты снова понурый? — и Никола, проходящий по двору, застает его сидящим на скамейке в глубокой задумчивости. — Да ничего, все хорошо, — Милуш отвечает требовательному взору тихой улыбкой: «Не буду жаловаться, он и так меня размазней считает…». «Ну хорошо и хорошо», — цокает Никола, цепко считывая с лица напротив огорчение. — Скоро работы у нас всех прибавиться, да? Будет царевич или царевна… — тихо произносит Милуш, стремясь мягко продолжить разговор. — Ага, царевич, царевна, только никто не хочет, чтобы у него родился альфа, — пожимает плечами Никола, и, поколебавшись, садится рядом, — за нашего царевича все стоять будут, а его полукровка… — Никола, — укоризненно произносит Милуш, — это же ребенок…царский, так или иначе, ведь сомнений нет, что Святослав его признает! — Признать признает, — отмахивается Никола, — а все равно степная кровь. Так что дай Боги будет омега — с богатым приданным и таким замуж возьмут. А что до Олега… скоро его у нянек заберут окончательно, но пока те больно тревожатся, что степняк, особенно пока нет царя и Вячеслава, пакость какую-то задумает. — Нурсул бы так никто не сделал! — качает головой Милуш. «И чего он так хорошо относиться к нему? Тот его шпыняет, едва ли во что ставит, а он все выгораживает, хорошее в нем пытается найти…», — не без раздраженной досады мелькает в голове Николы. В который раз он сталкивался с двойственным чувством — все в Милуше было слишком. Слишком, как в ястве, чей вкус странен, слишком насыщен, и быть может, даже неприятен, а все равно руки тянутся за еще одним куском. Слишком для царского двора омега мягок, слишком нежен, и чертами лица, и характером, и фигурой под стать — невысокий, округлый, словно свежее сбитое тесто. — Ты думаешь? — усмехается Никола, щелкая ногтями, — Мало ли что с ребенком может случиться, особенно с шебутным, непоседливым альфой…с яблони упадет, в колодец неосторожно заглянет… А то и к оружию в гриднице потянется и наколется на что-то… — Что ты за ужасы придумываешь! — всплеснув руками, Милуш одаривает своего собеседника укоризненным взглядом. — А что? Думаешь, он не захочет, чтобы именно его приплод унаследовал? — Нет, он так не поступит…- качает головой Милуш, — да и большее царство у нас, поделят уж как-то! — Поделят… Будто это единственный повод опасаться его. Кто знает, что будет, если узнает, что вся его семья легла под Святославов меч? — хмыкает Никола, выразительно приподняв бровь, — В этот раз уже ничьей не разойдутся точно! На это Милушу уже нечего возразить. Сердце, что теперь и так едва успокаивалось, с новой силой сковывает тревога. «Как там Антоша…жив ли, цел… Только и выходит, что ждать да у окна маяться», — вздыхает он, — «И холоден я был, все свою обиду у сердца лелеял, а вдруг что?». — Вот бы они все вернулись целыми-невредимыми, — тихо произносит Милуш. — Вернутся, — твердо отвечает Никола, кося глаза на погруженное в задумчивую тоску лицо и невольно подмечая привычку омеги теребить толстую светлую косу, — Ты же помнишь, что при нем мы это не обсуждаем? — добавляет он, — никаких лишних слов и причитаний! — Да-да, конечно, — кивает Милуш. Тревожить и волновать Нурсула разговорами о том, что царь стянул и малые, и большие дружины к границам, прямо к землям степняков было строго запрещено. «А если не вернуться… То придется несладко молодому муженьку», — невесело усмехается Никола, едва заметно склоняя голову в сторону Милуша и осторожно вдыхая липовый цвет, — «Не станет Святослава — и разговор с ним будет короткий». Но время течет, не обращая внимание на тревоги его проживающих, сменяет луна за луной, и жизнь в полупустом тереме течет свои чередом. — Растешь, еще бы ночью спать давал, и хорошо бы было, — заведя привычку разговаривать с ребенком, размышляет Нурсул, поглаживая округлившийся, выдающийся вперед живот: «Пока отец твой там…непонятно что…». Милуш стремится занять его время, тем паче, на дворе расцвело лето, а окрестности терема так живописны и всегда готовы предложить укрытие прохлады. Но лес, чужеродный и незнакомый, кажется Нурсулу опасным. То ли дело степь — открытая вся до горизонта, не таящаяся и раздольная. А здесь за каждым раскидистым кустом и деревом могло скрывать абы что. Поэтому от этих прогулок омега увиливает, в прочем, не мешая слугам развлекаться самостоятельно. Наступает и праздник Купалы, на котором его учат плести венок и запускать его по воде, гадая о суженном. Все омеги с трепетом и волнением всматриваются в гладь реки, окропленную отблесками костра — утонет ли сплетение цветов, предвещая дурные вести, или поплывет далеко- далеко, обещая долгую любовь в изобилии и благости? Нурсул за своим, весьма неохотно сплетенным венком не следит, усилием воли отводя взгляд и уходя от берега. «Все равно мне! Вернется, не вернется…лучше бы не вернулся!», — убеждает себя омега, игнорируя тревожно ноющее сердце, вопреки заветам разума переживающее об истинном. Времени он зря не теряет — исправно ткет свой ковер, выводя одному ему понятные узоры и символы, игнорируя и вполне искреннее восхищение Милуша, и косые взгляды остальных слуг. Затем наступает время шитья, в котором Нурсул раньше был не особо ловок, но и торопиться ему некуда. Спустя определенное количество неверно выкроенной ткани и исколотой иглой пальцев, он сшивает себе шаровары и перекраивает один из сарафанов. Теперь его наряд представляет странную мешанину из двух образов — былого и нового, отражая действительность внутреннего состояния. «И что они мне скажут!», — с самодовольством размышлял Нурсул, раскраивая вторую пару штанов, — «Ничего! А Святослав вернется — ну пусть попробует снять и отобрать!». Но только на излете осени, когда яблони уже осыпались падалицей, а рябина расцвела красным заревом, сокол прилетает с вестью о том, что царь держит путь домой.