Сын степи

— И обязательно мне так выряжаться? — вздыхает Нурсул, пока мягкие, осторожные руки вычесывают волосы до гладкого блеска. — Конечно, — Милуш разводит уголки губ в улыбке, — Ведь они наконец-то возвращаются! «Тоже мне повод для радости», — фыркает Нурсул, демонстративно закатывая глаза. — Разве вы совсем не соскучились? — сетует его слуга, вплетая в косу ленту с богатой вышивкой. — Нет, — кратко бросает Нурсул. Он и сам себе с трудом был готов признаться, что думал и вспоминал о Святославе, не то что окружающим. Особенно тяжело было в первые недели — неожиданно и резко лишившись истинного рядом, он ловил себя на том, что мается, слоняясь туда-сюда по терему в неосознанном желании наткнутся на знакомый, успокаивающий запах. Потом Святослав стал приходить ему во снах — иной раз смутно-тревожных, после которых Нурсул просыпался посреди ночи с бьющимся в волнении сердцем, ощущая, что где-то далеко его альфа в который раз проводит свою жизнь по острию ножа. А иной раз сны были совсем иного толка — тягучие, наполненные горячими ласками, что оставались влажными пятнами на простынях. «Это все, потому что я беременный», — сетовал Нурсул, отвлекая себя рукоделием и раздачей указаний по обстановке детской, и даже соглашаясь на предложения Милуша пройтись по округе, — «Вот и лезет непонятно что в голову, рожу и будет нормально!». — А ты…соскучился по своему мужу? — склонив голову, Нурсул через отражение всматривается в лицо Милуша, чьи щеки и от такого простого вопроса расцветают румянцем. — Да, — кивает омега, что тоже постарался прихорошиться. Намытые в бане волосы, пахнущие отваром из трав, новый, расшитый сарафан, выдают трепетное ожидание. Несмотря на размолвку, в разлуке Милуш тосковал, перебирая воспоминания, жалея, что затаил на мужа обиду и ничего не мог поделать со свой холодностью вплоть до самого отъезда дружины. «Ничего…забудем былое, кто старое помянет — тому глаз вон», — размышляет он, собирая темные волосы Нурсула вокруг головы, — «Начнем сызнова, и может…как раз течка скоро», — смущенно улыбнувшись, он бросает беглый взгляд на живот второго омеги, — «Давно и нам пора уже!». В какой-то момент от сборов их отвлекает топот ног и доносящийся из коридора возглас Олега, что с самого утра вглядывался в горизонт с крыши. — Едут! Едут! — И что, надо выходить на крыльцо? — вздыхает Нурсул, представляя количество любопытных взглядов, что будут бросать на него. — Надо, — подбадривающе кивает Милуш, — вы очень хорошо выглядите! Нурсул в ответ лишь отмахивается. В слова слуги он не то что не верил, просто успел уяснить, что тот во всем видит лучшее, и самую поганую жабу нашел бы за что похвалить. На дворе тем временем шум и суета — толпятся люди, ржут утомленный с пути кони, то тут, то там раздаются возгласы, добрую половину пространства занимают телеги с привезенными трофеями, правда, накрытые тканью. Но вот наконец в воротах показывается царь во главе с дружиной. «Он на другом коне уезжал», — подмечает Нурсул, наблюдая за тем, как альфа спешивается и проходит к крыльцу сквозь коридор слоненных голов. — Здравствуй, — произносит Святослав, поднимаясь к нему. Он же в ответ молча кивает, всматриваясь в знакомое лицо почти что недоверчиво. — Вижу, ты в здравии, — продолжает Святослав, окидывая Нурсула внимательным взглядом сверху донизу. Отчего-то теперь омега стал казаться ему более хрупким и маленьким, несмотря на выдающийся вперед живот. — Ага, — выдавливает из себя Нурсул, ощущая, как его лба касаются поцелуем. Накатившее откуда ни пойми волнение смущает, хочется поскорее скрыться в тереме. Казалось бы, какое ему дело и до взглядов, и до проявленной ласки — а все ж таки сердце заходится быстрее, отплясывая сложный танец трепета и волнения. «И чего я вообще!», — с досадой думает Нурсул, — «Вернулся и вернулся, тоже мне, большая радость!». Благо, его смущение быстро теряется на фоне подавшегося вперед Олега. Маленький альфа, как мог, старался выждать своего времени, но терпение таяло как последний снег под майским солнцем. — Отец! — радостно восклицает он, выходя вперед, но уже стесняясь, как прежде бросаться на руки самому, — Тебя так долго не было! — Не так уж и долго, — шутливо усмехается Святослав, ласково трепля копну рыжих волос, — а ты-то я смотрю, вон как за лето вымахал! — Извините, могу я… — и от наблюдения от этой картины Нурсула отвлекает робкий, но полный надежды голос Милуша, раздающийся из-за спины. — А? — сперва он не сразу понимает, чего тот хочет, но почти сразу кивает, — Да, конечно, иди, я сегодня сам разберусь. Радостно кивнув, Милуш опускается в положенном поклоне, радостно сбегая с крыльца в самую гущу людей. Мешаются запахи, голоса, но он ищет только одного мужчину. «Где же…», — растерянно думает омега, ощущая, как в груди нарастает волнение. Антон точно видел его, так почему не подошел ближе? Вот Игорь подхватывает на руки Николу, что прилюдно радость не выражает, но покорно позволяет расцеловать свое лицо. Вот другие смыкают крепкие объятия, доносится смех, мелькают цветные юбки, пошитые к встрече после долгой разлуки. Но где же его муж? Вот его дружина, но что за выражение на их лицах? «Нет…нет!», — еще до того, как мужчины подошли к нему, Милуш уже знает, какие слова произнесут их уста, — «Нет…». Его подхватывают под локти стоящие рядом омеги, а едва слышный, сдавленный вскрик тонет в гомоне окружающих голосов. Но все это происходит если не на задворках, то далеко не на самом виду — на крыльце же царская семья входит в терем, оставляя за спиной и слезы радости, и слезы горя. — Отдохну с дороги и приду к тебе, — отпуская Олега с рук, произносит Святослав в сторону Нурсула. Тот в ответ молча кивает. «И стоило с самого утра меня поднимать ради пяти минут на крыльце!», — с раздражением думает он, возвращаясь на свою половину терема, — «Хорошо, что все омеги разошлись встречать своих, хоть побуду в тишине сам с собой!». Но время его покоя длится недолго — проходит всего несколько часов, прежде чем Святослав переступает порог его светлицы вместе со слугами, что вносят пару сундуков и ларцов, а после оставляют наедине. — Судя по обозам, вернулся ты с победой, — тон у Нурсула обманчиво ровный, но острый, тревожный взгляд выдает пока не озвученное вопрошание. Кого ты победил? Чью кровь пролил? — Можно сказать и так, — ответ Святослава уклончив, обтекаем, — как ты был здесь? — Нормально, — сухо отзывается Нурсул, не сводя взгляда от лица напротив. Веснушек у альфы стало куда больше, да и бледная, плохо воспринимающая загар кожа все равно потемнела, выдавая долгие дни пути. — Через пару месяцев, к Грудню уже разрешишься, — протягивает Святослав, поглаживая скрывающийся под тканью плотно натянувшийся живот. — Ага, — пространно отвечает Нурсул, чувствуя, как ребенок внутри совершает кульбит, весьма ощутимо пинаясь ножками. Этот толчок ощущает и Святослав, расходясь в теплой улыбке. От разом помягчевшего выражения лица альфы Нурсулу становится неловко, и одновременно что-то отзывается ответным теплом, которое поскорее хочется привычным образом скомкать и упрятать подальше, в самые закрома души. — Часто пинается? — Святослав продолжает с нежностью гладить живот. — Бывает, — коротко бросает Нурсул, отводя взгляд в сторону. В итоге беременность не приносила много хлопот — вернувшийся аппетит больше не покидал, чувствовал он себя на радость лекарю хорошо, разве что порой стала приходить бессонница. — Говорят, ты себе тут одежку по вкусу наконец пошил, — Святослав мягко усмехается, отнимая ладони, — Так что не вышел в ней встречать? — На живот не садится уже, — хмуро отвечает Нурсул, одергивая одежду, — но как рожу — больше в сарафане ты меня не увидишь! «Это мы еще поглядим», — но вслух Святослав решает не препираться, разумно полагая, что это во многом бессмысленно. Вместо этого он наконец подхватывает с сундука большой бархатный мешок, скрывающий привезенный подарок. Шубка дюже красива — из пушистого, белого песца, легкая, словно первый снежный покров. И на плечи Нурсула ложится в самый раз, будто по меркам шили, обнимает щекочущим, мягким мехом. — Чтобы зимой зябко не было, — шепчет Святослав, оставив мягкий поцелуй на щеке. — Все нормальные люди зимой уходят в теплые земли, — фыркает Нурсул, совсем не торопясь приносить благодарности, но ощущая от поцелуя гряду мурашек, расходящихся по всему телу, — А белый мех больно маркий. — А тебе в ней на охоту не ездить и в хлев не ходить, — отвечает Святослав, не скрывая тени досады на лице: «Не пришелся по вкусу подарочек… Ладно, может украшения понравятся больше». Нурсул в ответ лишь фыркает. Ощущение были уже привычно двойственные — хотелось, чтобы альфа ушел с глаз долой и шубку свою забрал, и одновременно раздражало, что Святослав и не обнял его толком, не прижал к ближе, позволив вдохнуть успокаивающий запах дегтя. — Слуги последние три дня с ног сбились… — протягивает Нурсул, опуская руки к стоящему на столе ларцу и открывая его, — терем намывали, четырех поросят забили, и с окраин люди подтянусь, будет пир, верно? «Так не встречают тех, кто просто простоял три месяца в поле и вернулся ни с чем», — он напряженно всматривается резную крышку. На мгновение Нурсулу чудится, что, открыв ларец он увидит там знакомые и родные себе украшения из витиевато закрученного металла. То, что он увозил с собой из дома и то, что никогда не желала бы увидеть в сокровищницах русичей. Но нет — внутри блестят заморские рубины, ласкают глаза матовым сиянием жемчужные нити. — Да, будет пир, — кивает Святослав, — но в твоем положении тебе лучше на него не ходить. Как мог, он стремился оградить омегу от неизбежной правды, даже вошел через ворота без волочащегося по земле седла поверженного противника. И слугам, особенно на омежьей половине, болтать лишнего строго запрещалось, но разве унесешь воду в решете? Тем более на дворе, где одна часть хвалится приобретенным, а другая облачается в траурные одеяния? — Да? — сощурившись, Нурсул приподнимает брови, — и почему же? — Будет шумно, поздно, да и не любишь ты вроде пиры, разве нет? Он искренне надеется, что ему не придется запрещать Нурсулу прямо, ведь это неизбежно приведет к разговору, к которому, как Святослав небезосновательно считает, его омега не готов. — Не люблю, — подтверждает Нурсул. — Тем более, — кивает Святослав, подхватывая серьги из ларца, отставленного омегой в сторону, — примеришь? «Принято на свадьбу дарить, да не было у нас ее…и не будет уже», — размышляет он, наблюдая за тем, как Нурсул, нахмурившись, все-таки берет подарок, продевая серьги в уши, — «Не по-людски все…тем более теперь». Нурсул, бросая короткий взгляд в отражение, подмечает, как переливаются камни, причудливо выложенные в виде виноградной лозы. Что ж, украшения были красивы, тонкой выделки, и в скупости своего мужа обвинить он не мог. — А что еще там? — протягивает он. — Ткани, чтобы ты мог сам себе шить, раз уж нравиться. И еще украшения. — А лук не привез? — скрестив руки на груди, уточняет Нурсул, и так зная ответ на свой вопрос: «Интересно, он всегда так одаривать будет или…к чему вообще столько всего? И шуба, и украшения, и ткани? Задобрить меня пытается, купить?». — Нет, — на мгновение Святослав разводит губы в улыбке. Повисает молчание, и Нурсул хочет спросить прямо, и так почти находя в обтекаемых ответах то, чего так жаждет узнать и чего так боится услышать. Готов ли он получить правдивый ответ, лишить себя последней, тонкой и почти истлевшей ниточки надежды? Долгие летние дни и короткие ночи он думал о семье, молясь давно отвернувшимся от него Богам, но были ли услышаны его мольбы? — Ясно, — в итоге произносит Нурсул отворачивается в сторону и чувствуя, как в груди холодеет. Сегодня он сам себя не узнает — откуда в нем, всегда прямолинейном и горячем, эта робость? Или дело в том, что все внутри сковал цепкий страх, который он вынашивал доброю половину беременности и с которым все равно не готов встретиться лицом к лицу? Святослав, едва заметно поджав губы, делает шаг, становясь ближе к омеге и обхватывая его лицо руками. «Нет…не надо ему знать, чем позже, тем лучше», — думает он, поглаживая мягкую кожу огрубевшими пальцами, — «Не утаю, рано или прознает, но не сейчас». — Я рад, что ты в порядке, — шепчет он, касаясь приоткрытых уст поцелуем. «А я не рад, что ты вернулся», — рвется с Нурсуловых губ, но это звучит почти что по-детски, а самое страшное, что он и сам не до конца верит в свои слова. Потому что при виде живого и целого Святослава какую-то туго натянутую нить внутри отпустило, да только вместе нее словно три новых стянули сердечные жилы. С шумом выдохнув, Нурсул невольно прикрывает глаза, ощущая как тело расслабляется, окутанное терпким запахом альфы. Теплые губы спускаются по его шее, руки смыкаются на спине, и сам он льнет ближе, не в силах противиться нахлынувшему порыву. «С таким животом уже точно не стоит», — думает Святослав, мягко отстраняясь от желанного тела и наталкиваясь на колкий взгляд исподлобья. Еще раз огладив живот, он оставляет Нурсула с принесенными дарами, которые тот все же разбирает, поддавшись любопытству. Выходить из комнаты у омеги охоты мало — слишком много за дверьми и на дворе шума. «Олег скучал по нему, вон как радуется…», — усевшись на подоконник, размышляет он, не удерживаясь от тяжелого вздоха. Несмотря на всю суету, Святослав находит время для сына, которому не терпелось показать, насколько лучше он теперь управляется с пока еще деревянным, тренировочным мячом. «И ты ему рад…», — омега барабанит пальцами по животу, — «Не пинался ведь так раньше…». К вечеру к нему приходят слуги, но самого главного Нурсул среди них не видит. — А где Милуш? — Он пока не сможет прийти, — потупив глаза, тихо отвечает стоящим рядом омега, — занедужил немного. «Немного?», — и стоящий на задних рядах, подальше от Нурсуловых глаза Никола испытывает волну удушающей ярости. Он ожидал, что Милуш будет бесконечно заливаться слезами, но все оказалось еще хуже — плачущий буквально от дуновения ветра омега оледенел, и серые, разом омертвевшие глаза были сухи и безжизненны. — Федор… Федор беременный… — тихо произносит Милуш, когда все другие утешающие его омеги уже ушли. — Что? — переспрашивает Никола, ожидавший услышать все, кроме этого. — Да. От него. Сказал, мол не хотел рассказывать, но теперь… Попросил часть от переданного дружиной, мол я быстро снова замуж выйду, а ему с ребенком нагулянным тяжело будет. Это нечестно… — в прибранной избе, пропитанной запахом несъеденного хлеба, голос Милуша едва слышен, — это должен был быть мой ребенок! — его ладонь в бессилии сжимается, комкая посеревший передник, — а теперь у меня ничего не осталось… И как желал тогда Никола, чтобы Милуш привычным образом залился обильными слезами, громко всхлипывал, уткнувшись мокрым лицом в плечо. Но тот не плакал — лишь смотрел посеревшим, омертвевшим взглядом в пол. А сам Никола чувствовал себя до нелепого неуместно — едва ли обладавший красноречием в утешениях, он хотел обнять Милуша, но сам словно одеревенел, силясь подобрать слова. И тем невыносимей было сейчас смотреть в лицо Нурсула — острое, темноглазое, бесконечное напоминание об утерянных мужьях и братьях. — Он и завтра не придет, — сухо произносит Никола, силой воли стремясь удержать равнодушное выражение, не выдать клокочущей внутри злобы, — его муж не вернулся. Так что какое-то время с вами будет Фекл и Василий, — и сделав указующий жест в сторону соответствующих омег, он заставляет себя опустить голову в положенном поклоне, и, круто развернувшись на каблуках, удаляется. «Смотрит так зло на меня, словно я его мужа убил!», — поджав губы, Нурсул молча кивает. Никто не говорит, и шептать не смеет, не произносит и капли утаенного не утверждением, ни вопросом. В воздухе повисает отчетливое напряжение, что расползается к углам комнаты шуршащими паучьими лапами. «Овдовел…», — Нурсул, так или иначе успевший привязаться к ежедневно присутствующему рядом омеге, испытывает укол тревожной досады, — «Надо будет зайти к нему в избу что ли…». — Я сам разденусь и расплетусь, — произносит он, поворачиваясь к Феклу и Василию, — вы можете идти. Долгий вечер плавно перетекает в ночь, да только сон омеге не идет. «Пир значит…празднует…», — думает Нурсул, ворочаясь с боку на бок — «А мне не стоит на нем быть… И все молчат, молчат, отводят глаза… Куда не пришел бы сегодня, все замолкают и глаза в пол…или наоборот, говорят с утроенной силой, да только непонятно о чем…». А из далекой от его светлицы парадной залы доносится шум — добрая часть терема не спит, начиная от слуг и кончая дружинниками и их мужьями. «Он не хотел, чтобы я шел на этот пир… Почему?», — сбросив одеяло, Нурсул поднимается с постели. В теле клокочет тревожное волнение, и унять его омега не в силах. Поднявшись, он садится напротив зеркала и долго смотрит в свое отражение, а затем протягивает ладони к гребню. Собирается Нурсул медленно и степенно, и всякий наблюдающий за ним со стороны едва ли бы мог сказать, что он испытывает особенные чувства. Тяжелые рубиновые серьги оттягивают мочки, на шею ложатся бусы, браслеты опоясывают хрупкие запястья — украшений у него в избытке, есть чем покрасоваться перед служилым людом. Он даже косу заплетает как положено, вокруг головы, разве что закрепить тяжело из-за дрожащих пальцев. — Куда вы? — вопрошает неизменно охраняющие его покои дружинники. — К мужу, — коротко бросает Нурсул, и этот ответ заставляет поколебавшихся альф расступиться. «Они там …смеются надо мной …или еще хуже того, жалеют…», — думает он, проходя коридор за коридором на негнущихся ногах, — «Но мне не нужна их жалость!!!». Его появление не сразу замечают — трапеза в самом разгаре, часть людей успела охмелеть и затянуть песни. Но постепенно большинство взглядов обращаются к нему и галдящая толпа замолкает. Сглотнув в разом пересохшем горле, Нурсул шаг за шагом проходит к центральной части стола, за котором восседает Святослав. А перед ним, среди пышных блюд на серебряных подносах — три шлема, центральный из которых пронзен мечом. Ведь они не варвары, которые выставляют на трапезе голову убиенных врагов. — Ты… — начинает было Святослав, но Нурсул сразу перебивает. — А что? Разве я не должен, — ровным тоном произносит он, и только подергивающийся уголок губ выдает скрытое до поры до времени бурление чувств, — праздновать со своим мужем его победу? — Тебе лучше не быть здесь, — качает головой альфа, бросая в сторону пирующих выразительный взгляд, после которого повисшая тишина прерывается разговорами, а любопытствующие взгляды отводятся от незваного гостя. — Почему же? — криво улыбается Нурсул, садясь на причитавшееся ему место по правую руку от альфы, — Я что, испорчу всеобщую радость своим видом? — он выразительно приподнимает брови, — Или боишься, что опозорю тебя? «Это было бы полбеды», — мрачно думает Святослав, накрывая холодную ладонь Нурсула, легшую на белоснежную скатерть с праздничной вышивкой. — Послушай, — Святослав наклоняется к нему, — я не хочу, чтобы ты лишний раз… — Волновался? А разве у меня есть повод? — выдернув руку, Нурсул одаривает альфу кривой улыбкой, бросая выразительный взгляд на уложенные на стол шлемы и сразу же отворачивается к сидящим рядом омегам. И Святослав, нахмурившись, наблюдает за тем, как Нусрул завязывает беседу, позволяет положить в блюдо еду — иными словами, и в правду ведет себя так, как причитается вести мужу победителя. «Не выволакивать же его из-за стола силой», — с тревогой думает Святослав, кося взгляд на омегу. Ему бы здорово помог совет брата, да, как назло, того не было рядом. На противоположном конце залы Вячеслав стоял в тени, чем-то разговаривая с Ратмиром, и, кажется, обоих альф едва ли занимала радость победы. А для Нурсула весь мир расплывается и растекается, время словно замирает и бежит неумолимо утекающими секундами. Кто сидит рядом, что он им отвечает, что подкладывают в тарелку слуги — едва ли Нурсул ответит, расколотый на две неравный половины. Одна его часть пребывает на пиру, вполне успешно изображая горделивого, статного омегу, а другая проваливается в бездну, мысли утекают и прыгают. «Отец…», — думает Нурсул, едва замечая, что кладет в рот, — «Азамат, Ахан и Ахар…все трое… А Аруса и Аян… их нет…значит ли это?!..», — в сердце вспыхивает надежда, которая оборачивается приступом пронзающей боли. Шестеро их было у отца — пять альф и один омега, а теперь нет ни отца, ни половины братьев, а быть может и всех, то, что на столе не лежат их шлемы, еще ни о чем не говорит, лишь мучает еще одной призрачной надежной. «А я…а я…сижу здесь…с пузом на носу…еще один его трофей…», — одеревеневшей рукой он берет в руки кубок, в который уже подлили сильно разбавленного вина, — «Разрушил ханство, а я его ребенка ношу…как все это выглядит… Боги, за что…». Осушив до дна согревающую грудь жидкость, Нурсул опускает руку на живот. Ребенок не пинается, затих, выдавая свое присутствие только тянущим чувством в пояснице. Сидящие рядом омеги пытаются продолжить с ним разговор, начатый им самим же. — Замолчите, — коротко бросает Нурсул, отворачиваясь в сторону и растирая гудящие виски руками. «Твоя отец…который убил твоего деда и твоих дядьев, вот такая семья у тебя будет», — его дрожащая рука опускается на сарафан, — «И папа, который ненавидит отца, который его не выбирал, не хотел…». И переведя взгляд на Святослава, Нурсул ощущает, как от затылка до пят все тело простреливает холодом, а темная дыра в груди множится. Да, он не выбирал, не хотел, но разве он не смирился? Разве не ложился в ложе врагу сам, разве не признал его как своего истинного, несмотря на все недовольство и злостное раздражение? Разве не позволял Святославу целовать себя, не откидывал голову на его плечо, плавясь от томной истомы, не принял пусть как нелюбимого, но действительного мужа и альфу? «Боги, как я мог…», — Нурсул закрывает горящие лицо ладонями, ощущая как, ноги, казалось бы, твердо стоящие на полу, проваливаются в бездну, — «Это ведь все из-за меня, это я виноват… Если бы я вышел за Бастыра, как и должно… Или бы смог убить его…но я не смог!.. Сколько возможностей у меня было, но я даже не решился второй раз попробовать! Слабый…никчёмный…предатель». А пир тем временем течет своим чередом — затягиваются песни, часть сидящих рядом омеги, поколебавшись, все-таки встают в хоровод танца, не настаивая на том, чтобы молодой царь следовал их примеру. «Хах…танцуют, поют…», — усмехается он, — «Празднуют…» Прикусив губу, Нурсул тянет ледяными руки к лежащим на столе шлемам. Пальцы касаются металла, знакомого на ощупь, пробегаются по спутанным, испачканным запекшейся кровью хвостам из конских волос, венчающих стальную тулью. — Быть может, вы хотите… — за спиной доносятся робкие голоса дворовых омег, прекрасно понимающих, какие мысли сейчас блуждают в голове Нурсула. — Нет, — как отрезав, отвечает тот, — оставьте меня в покое. Резко становиться дурно — и от гула голосов, и от мельтешащих в танцах сарафанах, и от запаха забитой к празднику дичи, и от тонких взглядов, что всякий исподволь бросает в его сторону. Прокусанные до крови губы разливаются вкусом металла. Нурсул поднимается с места, и из последних сил стремясь сохранить лицо, ровным шагом двигается к дверям, ведущим на гульбище, так, словно хочет просто вдохнуть воздуха, а не сбегает, поверженный неотвратимостью произошедшего. Святослав, что на самом деле едва ли терял своего омегу из виду, почти сразу следует за ним. — Нурсул… Ему хочется что-то сказать, но слова встают в горле комом — вид маленький, сгорбленной горем фигурки царапает сердце ядовитыми, остро наточенными когтями, обнажая не сращиваемый разлом. Его люди устали, и он с лихвой задолжал им праздника — шумного, громкого, возвещающего о победе, о том, что несмотря на все брожения он, как и его отец, способен удержать свое царство в руках. Вдовцы и вдовы прольют свои слезы, но также получат положенное им довольство от отобранного степного богатства. Как царь он был горд своей победой, а альфа внутри него метался в тревоге, злости на то, что его истинному так больно, и причина тому — он сам. Все в нем стремится обнять, утешить Нурсула, но разве он имеет на то право? — Уйди, — едва слышно шепчет омега, отмахиваясь рукой, — Не хочу я тебя видеть! Нет, уходить нельзя, даже если Нурсул абсолютно искренен в этом требовании. Но и поступиться ближе Святослав опасается, так, как опасаются подходить к смертельно раненому зверю. — Ты все у меня отобрал, — шепчет Нурсул. Перед глазами распускается темная пелена, и пошатнувшись, он опирается на стену рукой, медленно сползая на пол, — Все… «Мое тело, мое чрево, мою родину, мою семью, мой язык… Все!..», — зажмурившись, он ощущает, как горячие, выжигающие кожу слезы стекают по щекам. «Я смогу дать тебе больше», — рвется со Святославовых губ, но он предусмотрительно удерживается от каких-либо слов, молча подхватывая оседающее тело на руки. — Ненавижу тебя! — сипит Нурсул, едва силясь оттолкнуть, — ненавижу… «Ему нельзя нервничать так сильно!», — с тревогой на грани отчаяния Святослав прижимает к себе дрожащее, горячее тело с ледяными ладонями, — «Надо было вообще отослать куда-нибудь на это время! Не дразнить сердце…». — Тсс, — шепчет он на ухо дрожащему в своих руках юноше, — не плачь… — Ненавижу, — но сил биться в руках альфы у Нурсула почти нет, и вскоре он замирает обмякшей куклой, — я так ненавижу! — В постель тебя отнесу, — поясняет Святослав, касаясь горящего виска губами. Прижав к себе омегу, он обходит трапезную залу по гульбищу, оказываясь в коридоре. Кивнув проходящему с очередным блюдом служке, он просит позвать к себя Вячеслава. — Продолжай пир как должно, — Святослав кивает брату, ведь кроме Нурсула в его руках целое царство, ждущее похвалы героям и почтения памяти павших, — и попроси позвать в его светлицу лекаря. Эти слова вызывают у омеги новый всхлип, и досадливо поморщившись, Святослав торопится унести Нурсула подальше от шумного торжества. Слуги, попадающиеся на пути, расступаются, опуская головы и глаза в пол, а после провожают царя любопытствующими взглядами в спину. Пройдя в комнату, Святослав бережно опускает дрожащего омегу на постель. — Уходи, — сдавленно шепчет Нурсул, поворачиваясь к нему спиной, — иди на свой пир, праздную свою победу… Но Святослав, подчиняясь инстинкту, не двигается с места, ощущая себя почти прикованным к кровати. Неопределенное время они проводят в молчании, прерываемом только сдавленными, рванными всхлипами. — Это ведь ты его убил, да? — наконец спрашивает Нурсул, утирая опухшие от слез глаза запястьем, — моего отца? — Да, — кивает Святослав, не в силах солгать. — Расскажи, — развернувшись, Нурсул обжигает его болезненным, пылающим взглядом. — Нурсул, тебе не стоит… — пытается возразить Святослав. — Расскажи, — вторит омега, вцепляясь в его руку, царапая ногтями кожу до боли. — Он умер как воин, — насколько возможно мягко произносит Святослав, поглаживая растрепавшиеся волосы, — в честной битве. — Твой сын будет рожать моих сыновей, — жестко произносит он, наматывая на кулак склеившиеся от крови волосы, — и они будут русичами. В темных, таких же как у Нурсула глаза он видит пылающую ненависть, и она сладка на вкус, так же сладка, как вкус победы, что стекает с его меча брусничными каплями. Лицо Нурсула вновь искажается болезненной гримасой, рвано выдохнув, они роняет лицо на колени Святослав, заходясь в глухом вое. Он не может пережить это один, и тем ужасней что единственные руки, что могут обнять — те же самые, что уронили смертельный удар на головы близких и любимых. — Т-с-с, тише, тише… — растерянно шепчет Святослав, поглаживая дрожащую спину, — Нурсул… Все, что ему остается — обнимать хрупкое тело, лежащее на его коленях, такое неловко-округлое и уязвимое сейчас, ощущая, как с каждым всхлипом в груди болезненно тянет. Столько стрел в него пустили степняки — и ни одна не попала в цель, ни один удар меча не смог поразить, а сейчас словно сердце протыкали горячим штырем, поворачивая всякий раз, когда омежий голос надламывался во всхлипе. И боль, что Нурсул сейчас ощущал, чувствовалась как своя, царапая грудь, заставляя внутреннего зверя метаться в бессилии. — У меня есть еще брат! — в какой-то момент Нурсул поднимает заплаканное лицо, бросая на — И сестра! Хаганат этого так не оставит! На это Святослав ничего не отвечает, но что-то в его глазах заставляет Нурсула зайтись новой волной слез. Крохи, трещины, распри дележки оставшейся власти — вот все, что оставил его муж от степного ханства. В груди не хватает воздуха, влажная пелена перед глазами размывает все очертания. Святославу удается утянуть его к себе на руки, и обмякший, горячий омега уже не сопротивляется, покорно обмякая в обнимающих его ладонях. Нет слов утешения, которые он мог бы позволить себе сказать, все что остается — гладить ходящую ходуном спину и взлохмаченные волосы, до тех пор, пока Нурсул не затихает. «Все твердил, что не простит меня», — вздыхает Святослав, опуская омегу на перину и оставляя на горящем виске поцелуй, — «И вот теперь действительно…». Еще долгие минуты он просто сидит рядом с не то уснувшим, не то провалившимся от переживаний в беспамятство омегой, с тревогой всматриваясь в бледное лицо с опухшими веками. «Только бы не потерял ребенка…и сам бы не скручинился от тоски!», — Святослав аккуратно поправляет сбитое лебяжье одеяло и тихим шагом выходя из светлицы. «Не бывает правильных решений, бывают подходящие…кто же знал, что он проснется и завиться на пир?», — со злостью думает он, едва ли жалея о победе своего войска, но сокрушаясь о том, что не смог сберечь омегу от расстройства, — «Отправил бы я его подальше — он бы сразу все понял! А так ночь бы это прошла и все, да не уследили!». — Проснется — пусть его осмотрит лекарь, напоит успокаивающим отваром. И с этого момента не смейте оставлять его одного, ни на минуту, — сурово произносит Святослав караулящим за дверями слугам, что, завидев его, тотчас опускают глаза в пол, — ослушайтесь — голова полетит с плеч, и не посмотрю, что омеги.