Dust and Purity

***

Спустя 15 лет

Яблоки и Гренадеры

      Эрвин бросил камень в воду. Круги расходились ровно, математически. Слишком знакомый перфекционизм.       — Она смеётся, как шампанское, — прошептал он. — А её глаза... Ты видела? Как озёрный лёд на рассвете.       Кушель, чистила ножом яблоко (подарок Кенни на 16-летие), фыркнула:       — Элис? Серьёзно? Наша «младшая тётя», которая до сих пор верит, что папа работает «спецагентом по чистоте»? — Лезвие блеснуло, срезая кожуру спиралью. — Эрвин, это почти кровосмешение. Или ты забыл, что её мама — главный поставщик сплетен во Вселенной?       — Она не знает! — Эрвин сжал кулаки. Его страх был точной копией Левиного: «Что если я испорчу чистое?» — Мама расскажет Изабель, Изабель загребёт Элис в теплицу с ромашковым чаем и допросом... А папа... — он замолчал.       Образ Леви с тряпкой в руке вдруг сменился тенью с настоящим ножом. Что если он увидит в этом угрозу?       — Папа выбьет из тебя дурь арбалетным болтом, — закончила за него Кушель, протягивая половину яблока. — Но если решился — говори. Я прикрою. Как в шесть лет, когда ты разбил вазу.       Дом. Кухня. Мэри резала морковь. Леви вытирал стол. Слишком тщательно.       — Эрвин... волнуется, — начала Мэри. Нож замер в её руке. — Говорит, хочет нам что-то...       Леви не поднял головы. Тряпка вывела идеальный круг вокруг крошки хлеба.       — Знаю.       — Знаешь? — Мэри ахнула.       — Он пялится на неё, как я... на тебя в регистратуре. — уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. — И ходит кругами, как раненый лось. Надоело.

***

      Теплица в доме Чёрч. Элис пересаживала орхидеи. Земля на щеках, соломенная шляпа. Эрвин стоял у двери, выстроив слова в голове как солдат в строю.       — Элиса...       — Смотри! Новый сорт! — она повернулась, сияя. Глаза действительно как лёд на рассвете. — Папа назвал «Гренадер»! Говорит, выживает в любой... Эрвин? Ты зеленый...       Он упал на колено. Неловко. Запутавшись в шланге.       — Я люблю тебя. С детства. Когда ты ела моё мороженое... И когда плакала, что Кушель сломала твой лук... И...       Тишина. Только капала вода. Элис опустила лейку. Рассмеялась. Звонко. Без злобы.       — Эрвин Аккерман...Ты что, предложение делаешь? Среди кактусов?       — Нет! Да! То есть... — он покраснел до корней волос. Провал.       Она присела рядом. Тронула его вьющийся чуб (унаследованный от Мэри).       — Я знаю. — шёпотом. — И я... тоже. С тех пор, когда ты подарил мне свою медаль «За чистоту комнаты». — она вытащила медальон из-под футболки. Тусклый пластик. Его первая «награда» в 7 лет.

***

      Эрвин стоял по стойке смирно. Кушель — за его спиной, рука на скрытом ноже (привычка). Леви пил чай. Мэри сжала салфетку.       — Элиса, — выдавил Эрвин. — Я... мы...       — Гренадеры цветут? — перебил Леви, ставя чашку. Точный удар по блюдцу.       — Ч...что?       — Орхидеи. Элис хвасталась? — он поднял глаза. Ни гнева. Ни ужаса. Только... усталая мудрость.       — Ты готов? – Мэри посмотрела на сына с ухмылкой.       — К...чему? — Эрвин растерялся.       — К тому, что её мать будет лезть в ваши постели с советами. К тому, что Фарлан будет проверять твои намерения, как детектор лжи. К тому, что Филисс подарит вам аптечку «на первый конфликт». — Леви встал. Подошёл. Положил руку на плечо сына. Шрам на ладони — старый, от ножа Эрвина-старшего — коснулся ткани. — И к тому, что однажды она узнает. Про меня. Про кровь. Про то, почему ты носишь имя «Эрвин». Справишься?       Эрвин выпрямился. Глаза — серые, как озеро перед штормом, но без страха.       — Да.       Леви кивнул. Повернулся к Мэри:       — Пригласи Элис. На чай. Скажи Изабель... пусть приносит рецепты. Для внуков.

***

      Кенни сидел на пирсе, чистил рыбу. Кушель рядом, разбирала новый пистолет (подарок «на совершеннолетие»).       — Эрвин связался с дочкой Фарлана, — бросила она, целясь в чайку.       Кенни хмыкнул. Бросил потроха в озеро.       — Гены. Аккерманы всегда падают на опасное. — взгляд скользнул к дому. В окне виднелась Мэри, смеющаяся с Изабель. Леви мыл посуду. Рядом — Эрвин и Элиса, сплетённые пальцами. — Но твой брат... умнее старика. Выбрал не жертву. Союзника.       Кушель спустила курок (холостой). Чайка взмыла с криком.       — Дед?       — М?       — А если у них... тоже двойня?       Кенни замер. Нож в его руке блеснул под солнцем. Рассмеялся. Громко. По-молодому.       — Тогда научу стрелять с двух рук. И тебя — тоже.

***

      Изабель ворвалась, как торнадо в блёстках, с сумкой, откуда торчали: Коробка эклеров («Для нервов!») Журнал «Свадебные платья века» («На всякий случай!») Игрушечный пластиковый нож («Подарок Кушель! Настоящий скоро привезут!»)       — Говори! — упала на стул, сдёргивая перчатки. — Весь город уже шепчется, что наш Эрвин пал к ногам моей Элиски! Сама призналась, краснея, как маков цвет! Ты представляешь?!       Мэри поставила чайник, скрывая улыбку. Как будто Изабель не вытянула бы это клещами из дочери.       — Представляю. Твой «Гренадер» орхидеи явно удобряют не только почву.       — Мэри! — Изи ахнула, но глаза смеялись. — Ты стала циничкой! Это всё влияние твоего вечно чистящего самурая! Где он, кстати? Не вылизывает гостевую комнату от следов моих туфель?       — В сарае. Чистит инструменты. Говорит, «ржавчина — позор».       — О, Боже! — Изабель схватилась за сердце. — Значит, и его меч тоже ржавеет от времени? Или... — она наклонилась через стол, бусы звякнули, — ...ещё способен порвать пару платьев в порыве страсти?       Мэри покраснела ровно как двадцать лет назад. Память всплыла остро: шелк, летящий швами, его зубы на бедре…       — Изабель, нам за сорок!       — И что? Страсть не имеет срока годности! Мы с Фарланом в прошлом месяце...       — Нет! — Мэри зажала уши. — Хватит! Я до сих пор не могу смотреть на скамейку в вашей теплице!       Изабель рассмеялась, довольная. Вытащила эклер, откусила с наслаждением.       — Ладно, ладно. Так о детях... Серьёзно, Мэрь. Я в шоке. Наш мальчик! Тот самый, что в пять лет выстраивал солдатиков по линейке! Влюблён! В мою хулиганку, которая вчера разбила любимую чашку Леви... опять.       Мэри налила чай. Аромат мяты смешался со сладкой пудрой.       — Боюсь... — призналась она тихо. — Не за него. За них. Мир сейчас... не тот, что был у нас. А они такие хрупкие в своей чистоте. Эрвин никогда не держал ничего тяжелее швабры папы. А Элиса...       — ...верит, что ангелы живут в её орхидеях? — закончила Изабель. Вдруг серьезная. — Знаешь, я тоже боялась. Когда Фарлан сменил ствол на садовые ножницы. Казалось, мир без пуль его сломает. Но он... расцвёл. Как тот самый «Гренадер». — рна ткнула в эклер, словно в доказательство. — Твой Леви выжил. Мой Фарлан выжил. Наши дети... они сильнее. Потому что их учили жить, а не выживать.       Тишина. Только чайник запел первую ноту.       — Так. А Леви... — Изабель подмигнула, — ...платья всё ещё рвёт?       Дверь сарая хлопнула. На пороге кухни возник Леви. В рваной тенниске, с масляным пятном на щеке. И... свежий синяк под ключицей. Отчётливый. В форме зубов.       Изабель закашлялась, подавившись кремом.       — Инструменты готовы, — бросил Леви, направляясь к раковине. Мыл руки с хирургической тщательностью. Синяк пылал на смуглой коже, как клеймо.       — Удачи с... ржавчиной, — выдавила Изабель, делая огромные глаза Мэри.       Леви обернулся. Поймал их взгляды. Синяк. Потом — Мэри. Её губы дрогнули. Воспоминание о прошлой ночи: его рот на её плече, её ногти на его спине...       — Ржавчина — ерунда, — произнёс он, вытирая руки. Голос — ровный, но в глазах промелькнул тот самый голод, что был в больничной кладовке. — Главное... чтобы металл был крепким.       Он вышел. Изи ахнула:       — Боже мой! Он... продолжает боевые действия! И демонстрирует трофеи! — она схватила Мэри за руку. — Детали! Немедленно! Какое платье пострадало в этот раз?       Мэри рассмеялась, смахивая слёзы. Страх растаял, как сахар в чае.       — Пижама. В клеточку. И... твоя старая шаль. Та, что ты подарила на годовщину.       — Мою шаль?! — она вскочила. — Да она же шёлковая! Ретивое чудовище! Ну всё... — она решительно потянулась за журналом свадебных платьев, — ...закажу для Элисы бронежилет из гипюра. Надеюсь, он выдержит натиск Аккерманов!       Они смеялись. Долго. Истерично. Как тогда, в больничной регистратуре, когда мир состоял из сплетен и страха за завтрашний день.       А за окном:       Эрвин и Элиса вели «Гренадер» под руки к озеру, споря о сортах орхидей. Леви... целенаправленно тер синяк влажной тряпкой. Безрезультатно. Кушель, сидя на крыше сарая, чистила нож и ухмылялась.       Изабель уезжала, крича из окна машины:       — Завтра привезу каталог непробиваемого кружева! И... мазь от синяков! Для Леви!       Мэри махала ей. Леви стоял рядом. Его мизинец крючком зацепился за её мизинец. Старая привычка. Нерушимая.       — Ржавчина? — шепнула она.       — Никогда, — он притянул её к себе. Синяк под ключицей прижался к её щеке. Горячий. Как новенький.       Щит и Меч всё ещё в строю. Просто теперь они охраняют орхидеи, синяки от любви и непробиваемое кружево будущих невест. Что, впрочем, не отменяет качества стали — она прошла проверку временем. И Изабель.       А где-то в теплице Фарлан поливал «Гренадер» и ухмылялся. Он точно видел синяк Леви. И уже заказал ему на день рождения... кожаный нагрудник. Для безопасности. На всякий случай.

***

      Кенни разбирал «Сайгу», смазывая затвор. Рядом Кушель чистила его же старый армейский нож — ритуал, придуманный ею в десять лет.       Солнце садилось, окрашивая её профиль в медь. Слишком знакомый изгиб брови. Тот же овал лица, что и у Кушель-старшей на единственном уцелевшем фото. Но глаза... Глаза были его. Леви. Ледяная сталь поверх вулкана.       — Брат женится, — бросила она, не глядя. Лезвие блеснуло, сбривая заусенец с рукояти. — Построит белый забор. Будет нянчить детишек и поливать газон. Как Фарлан.       Кенни хмыкнул. Вставил пружину.       — А ты?       Тишина. Только волны лижут сваи.       — Папа каждый месяц затирает царапину на косяке, — она кивнула в сторону дома. Где в дверном проёме еле видная засечка. Рост её и Эрвина в 14 лет.. — Мама сохраняет мои «нёрф»-пули в шкатулке. Как реликвии. — она щелкнула ножом. Резко. Чётко. — Я... не хочу быть реликвией в их идеальном мире.       Кенни не поднял головы. Знакомил палец со стволом. Проверял гладкость.       — Куда?       — С тобой.       Слово повисло, как дым после выстрела. Кенни замер. Внутри что-то ёкнуло — старый шрам, казалось, заживший.       — Ха, — выдавил он. Сухо. — Девочка, я возил тебя на плечах, когда ты срывала яблоки. Учил ставить силки на зайцев. Не на людей.       — А теперь научи, — она повернулась. Закат пылал в её зрачках. Не просьба. Приказ. — Всему. Как тогда... его. — кивок в сторону дома. Где Леви, наверное, моет посуду. Опять.       Кенни швырнул «Сайгу» на мешковину. Встал. Выше её на голову, но она не отступила.       — Зачем? — спросил он. Голос — скрипучий, как несмазанная дверь. — Чтобы стрелять? Чтобы пахло порохом и смертью? Чтобы однажды тебя нашли в канаве с дыркой в виске, как...       Он не договорил. Имя того парня из его отряда. Что тоже был «метким».       — Чтобы не бояться, — перебила Кушель. Спокойно. — Папа... выстроил крепость. Мама — его мост в мир. Но крепости штурмуют. Мосты рушат. — она шагнула ближе. Запах пороха и масла с её рук ударил в ноздри. Её запах. Не Кушель-старшей. — Я хочу быть не крепостью. Бурей. Которая сметёт того, кто полезет к ним.       Кенни рассмеялся. Горько.       — Романтика дуры! Бури гаснут.       — Твоя — не погасла, — парировала она. — Ты жив. Значит, научил себя выживать. Научи меня.       Он посмотрел на озеро. Там, в тени ив, когда-то хоронил ножи. После Леви. После её рождения. «Кончилась война, старик». А теперь...       — Страшно? — спросил он вдруг. Не ей. Себе.       Она ухмыльнулась. Его ухмылка.       — За кого? За тебя? С такой ученицей? Ещё как.       Кенни выдохнул. Долгим свистом. Достал кисет, свернул цигарку. Руки не дрожали. Странно.       — Ранний выезд. Завтра. В горы. Месяц. — он чиркнул зажигалкой. Огонь осветил морщины. — Без телефонов. Без белых платьев. Без... — он ткнул в её розовые шнурки на ее кедах, — ...этого позора.       — Угу, — она потянулась за «Сайгой». Собрала за тридцать секунд. Без звука. Лучше его в молодости. — А маме?       — Скажешь сама.       Дом. Кухня. Мэри резала яблоки для пирога. Леви тер стол. Слишком интенсивно.       — Уезжаю. С дедом. В поход, — бросила Кушель, вваливаясь в дверь. Рюкзак за плечом — старый армейский Кенни.       Нож выпал из рук Мэри. Тот самый. Подарок Кенни на 16 лет.       — На... сколько?       — Месяц. Или два. — Кушель подняла нож, протянула матери. Ручкой вперёд. — Не волнуйся. Верну. Целым.       Леви не обернулся. Тряпка вырисовывала восьмёрку на уже сияющей поверхности.       — Рюкзак проверила? Аптечка? Налобный фонарь?       — Да, папа.       — Сухой паёк?       — Да.       — Свисток?       — Пап.       Он повернулся. Взял со стола яблоко. Разрезал пополам. Протянул одну половину ей.       — Зёрна не глотай, — сказал глухо. Его первая отцовская «инструкция» ей в пять лет.       Она взяла. Откусила.       — Яд. Не проглочу.       Пирс. Рассвет.Грузовик Кенни ревел на дороге. Кушель забрасывала рюкзак в кузов. Леви стоял в пяти шагах. Молча.       — Она... — начал он. Замолчал. Потом: — ...не Кушель. Не ты.       Кенни хлопнул дверцей.       — Знаю. Она — хуже. Умнее нас в её годы. — он тронул ключ зажигания. Замер. — Боишься?       Леви посмотрел на дочь. Она карабкалась в кабину, смеясь над кривым зеркалом. Его смех. Его упрямый локоть.       — За неё? Нет. — он шагнул к машине. Положил руку на рамку окна. Рядом с плечом Кенни. Впервые не для угрозы. — За тебя. С такой-то бедой.       Кенни фыркнул. Врубил первую.       — У меня патронов хватит на всех её демонов.       Машина тронулась. Кушель высунулась в окно:       — Привезу тебе новый нож, папа! Острый!       Леви стоял, пока грузовик не скрылся в пыли. Потом поднял то, что выронила Кушель из кармана.       Пластиковое яблоко. От «нёрф»-гранаты. Внутри — зёрна. Настоящие. Он сжал его в кулаке. Пошёл к дому. Мыть пол. Снова.       В горах Кенни разбил палатку у ручья. Кушель разбирала винтовку.       — Почему «хуже»? — спросила она вдруг. Про его слова Леви.       Кенни подбросил хворост в костёр.       — Сестра... верила в добро. Как твоя мать. Я верил в силу. Как твой отец. Ты... — он ткнул в неё горящей веткой, — ...веришь только в цель. И неважно, банка это... или человек.       Искры взвились к звёздам. Кушель щёлкнула затвором.       — Это плохо?       Кенни достал флягу. Отпил.       — Это... смертельно. Но если научишься выбирать цель... — он протянул флягу ей, — ...станешь неуязвимой.       Она отпила. Скривилась. Крепче папиного чая.       — Научусь.       Кенни смотрел, как огонь играет в её глазах. Не сестра. Не он. Не Леви. Новая порода Аккерманов. Страшная. Прекрасная.       — Ладно, солдатик, — хрипнул он. — Урок первый: как не спалиться на радаре жизни...       ...а где-то в доме Эрвин гладил Элисе руки, пока та пересаживала орхидеи. Его война — с тлёй. Её щит — цветочный распылитель. И они счастливы.       Семья Аккерманов больше не круг у озера. Она — стрела, выпущенная Кенни в будущее. Но даже стрела иногда возвращается. С новыми шрамами. И новыми ножами.

***