Dust and Purity

***

Утро. Дом Аккерманов.

      Леви вытирал пыль с рамки фото: Мэри в голубом платье, держит мужа за руку, он – с каменным лицом, на свадьбе семьи Чёрч. Рядом на диване – приглашение на свадьбу сына. «Эрвин и Элиса. Начало в 16:00. Дресс-код: не белое (запрещено Изабель Чёрч!)»       — Кушель приземлилась, — Мэри вставила сережку, рука дрожала. — Говорит, привезла "сюрприз из Камбоджи". Боже, только не очередной ритуальный кинжал...       Леви поставил рамку идеально ровно:       — Главное, чтоб не в гробу.

Сад Изабель. Ад хаоса.

      Изабель, похожая на розовый ураган в пачке тафты, носилась между шатрами:       — ФИЛИСС! ГВОЗДИКИ НЕ ТЕ! Я ЗАКАЗЫВАЛА "КРОВАВО-БОРДОВЫЕ", А НЕ "БЛЕДНО-МАЛИНОВЫЕ"! Фарлан! Где подвязка для Элисы?! Нет, не ту! Ту, что с бриллиантиком "на счастье"!       Фарлан сидел на скамейке, держа в одной руке подвязку, в другой – фляжку. Лицо выражало покорность судьбе.       — Он же пережил зачистку в порту '98, — Филисс вонзил гвоздику в арку, – а паникует из-за цветов. Старость...       Мэри поправила галстук Леви (первый раз за 25 лет!). Он стоял, как на плацу, наблюдая, как Эрвин (безупречный в смокинге, как она когда-то мечтала увидеть Леви) ловит убегающую Элису (белое платье мелькало в листве).       — Наша... свадьба была тише, — шепнула Мэри.       — Громче только труп Эрвина в соседней комнате, — парировал Леви, но пальцы сжали её руку. Тот самый жест. "Щит и Меч".       Звонок. Голос Кушель:       — Встречайте "сюрприз" у ворот!       Грузовик Кенни, забрызганный грязью до крыши. Кушель выпрыгнула из кабины в походных штанах и ковбойских сапогах. Рядом – молодой буддист в оранжевых одеждах.       — Это Лхамо! — Кушель хлопнула "сюрприза" по плечу. — Мой гид по храмам Ангкора! Говорит, благословит брак... бесплатно!       Изабель завизжала:       — МОНАХ?! НО У МЕНЯ ЖЕ ПРОТОКОЛ! КАТОЛИЧЕСКИЙ СВЯЩЕННИК! ШАТЁР С ГОЛУБЯМИ!..       — Голуби – переносчики орнитоза, — мрачно заметил Филисс, поправляя галстук.

Берег озера. Церемония (несмотря на Изабель).

      Лхамо пел мантры под аккомпанемент флейты. Изабель рыдала в голубую салфетку ("Цвет не тот!"). Фарлан держал её за пояс, как скалолаз страховку.       Эрвин и Элиса обменялись кольцами. Его голос дрогнул:       — Я буду твоим садовником. Даже если все орхидеи умрут.       — А я... твоим эклером, — прошептала Элиса. — Сладким и калорийным!       — Мы... не давали клятв, — сказала Мэри, глядя, как монах повязывает им на запястья красные нити.              — Клятва – дым, — сказал Леви, смотря на пепел. — А мы... — его рука легла на её талию, — ...доказательство.       Кенни вращал Кушель в подобии танца. Она была рада вернуться домой, взглянуть на родителей и брата, на часть их новой жизни, две семьи, которые они объединили.       — Не передумала? — Кенни вертел её в вальсе (точнее, в пародии на него). — Горы зовут. Завтра выезд.       — Успею, — она крутанулась, поймав взгляд Лхамо. Тот медитировал у торта. — Сначала научу его... разбирать "Калаш". Буддизм – не помеха боеготовности.       Закат. Изабель, утомлённая счастьем, уснула на плече Фарлана. Молодые уехали (с садовой лейкой и коробкой эклеров "на дорогу"). Леви подобрал с травы белую розу (упавшую с арки). Вручил Мэри.       — Изабель сказала... это "анчар смерти" для флориста, — пробормотал он.       — Зато нам... не страшен яд, — она прижала цветок к шраму на его ладони.       На пирсе стояла Кушель. За ней, как тень, – Лхамо. Кенни чистил рыбу, кидая потроха чайкам.       — Готовь рюкзак, солдатик! — крикнул он.       — Уже! — она бросила в воду лепесток розы. Смотрела, как его уносит течением. Туда, где горел их контракт. Где начиналось море.       Леви обнял Мэри. Их отражение в воде колыхалось – седое, шрамированное, нерушимое. Свадьбы не было. Была жизнь. И она – лучше.       ...а Изабель проснётся утром с криком: "ЧТО ЭТОТ МОНАХ СДЕЛАЛ С МОИМИ ГОЛУБЯМИ?!". Но Карл уже приготовит эклеры. И аптечку Филисса. Для успокоения.

***

      Тишина. Не та, тяжёлая, как 25 лет назад, а мягкая. Насыщенная эхом смеха, криков, звона разбитой посуды (спасибо Изабель и её голубям). Леви стоял у окна, глядя, как лунная дорожка режет озеро пополам. Как тот пункт контракта, сожжённый днём.       Мэри подошла сзади. Прижалась лбом к его лопатке. Шрам под тонкой тканью рубашки — старый знакомый рельеф.       — Пусто, — прошептала она.       Он повернулся. Ладонь — шершавая, в прожилках — легла ей на щеку. Не поцелуй. Сверка. Как тогда, в больничной палате, когда её кровь текла в его венах. Теперь текла память. 25 лет. Двое детей. Один улетевший вольной птицей, другой — прирученный орхидеями.       Их губы встретились без спешки. Не как в кладовке, не как в порыве сорвать платье. Как ключ в замке, проверенный временем. Горечь чая, сладость минувших лет.       — Кушель... забыла зубную щётку, — сказала Мэри, когда они разомкнулись. Глаза — на дверь дочери. Приоткрыта. Там — бардак: карты, патроны от «нёрфа», футболка с черепом. И... маленький Будда на гильзе. Подарок Лхамо.       Леви подошёл к двери. Поднял с пола фотографию: ему лет за сорок, Кушель — 10. На охоте. Она держит подстреленного зайца за уши, сияя. Его улыбка. Редкая и дикая.       — Она... меткая, — пробормотал он.       — Ты гордишься ею.       Он поставил фото идеально ровно на её тумбочку. Поправил плюшевого медведя (подарок Изабель, который Кушель ненавидела, но почему-то оставила).       — Люблю, — выдохнул он в тишину. Слово — ржавое, непривычное. Как нож, долго пролежавший в земле. — Никогда не говорил ей. Думал... слабость.       Мэри взяла его руку. Провела по шраму на ладони — тому самому, от ножа Эрвина-старшего.       — Она знает. Когда ты чинил её арбалет ночью... Когда запретил Кенни брать её на «дело» в Чечню... Когда молчал, глядя, как она уезжает.       Он сжал её пальцы. Сильнее, чем надо.       — Найдёт ли? Счастье. Или... — он не договорил. Или станет Кенни? Одинокой тенью с винтовкой и флягой.       Мэри подвела его к окну. На пирсе — следы сапог Кушель. Рядом — круглые отпечатки сандалий. Лхамо.       — Она уже нашла, — прошептала Мэри. — Не наше. Не белый забор и орхидеи. Её счастье — ветер, приклад винтовки и этот... странный монах, который медитирует на её патроны.       Леви прислонился лбом к стеклу. Холодное. Как тогда, в первый вечер в этом доме, когда он думал, что задохнётся от чистоты и тишины.       — Будет ли она... цела? — вопрос вырвался сипло. Главный страх. Вечный.       Мэри обняла его сзади. Щека — к его спине.       — Ты научил её стрелять. Кенни — выживать. А Лхамо... научит, может, не стрелять вовсе. — Пауза. — Или научит попадать в цель без выстрела.       Он рассмеялся. Коротко. По-своему.       — Утопия.       — Как «Щит и Меч» в уборщика и регистраторшу, — парировала она.       Поздняя ночь. Они сидели на полу у камина. Как тогда, после первой ночи. Только теперь спина Леви не была струной. Он обнимал её, гладя рукой по животу — плоскому, прошитому шрамами двух беременностей.       — Вернётся? — спросил он в темноту.       — За зубной щёткой? Обязательно. — Мэри поймала его руку. Прижала к губам.       — А потом снова уедет. С Кенни. С монахом. С войной или миром. Потому что она — наша буря. И мы... её тихая гавань. Когда захочет.       Он нащупал в кармане осколок пластикового яблока (тот, что она выронила в 16 лет). Тёплый от тела.       — Гавань... — повторил он. Слово казалось чужим. Но подошло.       Далеко в горах Кушель чистила винтовку. Лхамо молча поднёс ей чашку чая. Кенни, сидя у костра, бросил в темноту:       — Зря не позвонила. Мать волнуется.       — Знаю, — она щёлкнула затвором. Идеально. — Папа... волнуется?       Кенни хмыкнул. Достал флягу.       — Он купил новую зубную щётку. Розовую. С драконами. Ждёт в тумбочке.       Кушель улыбнулась. Впервые за вечер — не насмешливо. По-детски.       — Скажи ему... что драконы — уязвимость.       — Сама скажешь. Когда вернёшься.       Луна освещала три силуэта: воин, монах, старый волк. А у озера Леви мыл розовую щётку с драконами. И ставил её в стакан. Рядом с его простой, белой.

***

      Изабель, в фартуке с вышитыми взбешёнными голубями, тыкала лопаткой в орхидею «Гренадер»:       — И ТАК ВСЮ НОЧЬ! СКРИП! ШЕПОТ! А В ЧЕТЫРЕ УТРА — ХРУСТ БУЛОЧКИ! — она обернулась к Мэри, которая прятала улыбку в чашке. — Твой сын, дорогая, не садовник! Он... термит! Подтачивает мою нервную систему!       За дверью теплицы слышалось:       — Элис... это мой зуб? На твоей щётке?       — Тот самый! Выпал от счастья! Храню реликвию!       Изабель застонала:       — Слышишь?! КАК Я ЖИВУ? Орхидеи гибнут от стресса! Фарлан перепутал гербицид с виски! А они... — она драматично указала на дом, где в окне мелькали силуэты, — ...устроили ГНЕЗДО В МОЕЙ ГОСТИНОЙ!       Мэри поправила горшок с увядающей орхидеей:       — Зато теперь у тебя есть повод печь эклеры на троих.       Леви протирал полку с приправами. В чужом доме. Карл, сидя за столом, нервно водил пальцем по кругу от коньяка.       — Он... почистил гриль, — прошептал Фарлан Мэри. — До блеска. В пять утра. Я думал, это грабитель с фетишем к нержавейке.       Леви спрыснул уксусом на пятно на полу (след ботинка Эрвина).       — Антисептик.       — У нас есть антисептик! — завопила Изабель, влетая с подносом яичницы-углей. — У нас есть ВСЁ! Кроме ТИШИНЫ!       Дверь в гостиную приоткрылась. Показался Эрвин — в помятом смокинге, с подушкой под мышкой. Элиса — за ним, в его рубашке, с щёткой во рту.       — Мам, мы...       — НЕ МАМ! Я — «ИЗАБЕЛЬ-УБИЙЦА-ГОЛУБЕЙ» СЕГОДНЯ! — Изи швырнула половник в раковину. — И скажи этому МОНАХУ, что его «благословенные» голуби СЪЕЛИ МОИ ТЮЛЬПАНЫ!       Сад. Разговор отцов. Они ушли не выдерлав суеты в доме. Фарлан протянул Леви фляжку.       — Выживем?       Леви отпил. Взгляд на дом — где Эрвин вытирал пену с щеки Элисы.       — У вас... грязно.       — Это жизнь, друг. Не твой вылизанный рай. — Фарлан хмыкнул. — Кстати, спасибо за гриль.       — Сияет, как твоя лысина.       Фарлан потрогал затылок.       — Не лысина. Тактическое сокращение растительности.       Вечер. Изабель, наконец притихшая, сжимала в руках розовый флакон:       — «Успокоительное для кактусов». Филисс подарил. Говорит, мне нужнее... — она вздохнула. — Ладно. Пусть живут. Но ЕСЛИ ОНИ ТРОНУТ МОЙ «ГРЕНАДЕР»...       Мэри смотрела на окна дома. Там, в оранжевом свете, две фигуры — Эрвин поливал орхидею, Элиса вешала его смокинг в шкаф. Их первый быт.       — Мы с Леви... спали в разных комнатах, — сказала Мэри вдруг. — Мне страшно было дышать громко. А они... — она указала на тень, слившуюся в поцелуе у окна, — ...делят зубную щётку.       Изабель фыркнула, но глаза смягчились:       — Потому что я их научила! Любовь — это не пункт 9! Это... — она ткнула в небо, где зажигались звёзды, — ...белый шум! Скрип кровати, чавканье эклеров, дурацкие споры!       Возвращение домой. Леви у двери.       — Всё... нормально? — спросил он, снимая с Мэри шаль (ту самую, порванную 20 лет назад и заштопанную).       — Шумно. Грязно. Счастливо, — она прижалась к его груди. За дверью их дома — тишина. Только часы.       Он провёл рукой по её спине. Шов на шали — неровный, как шрам.       — Наш сын... сознательно выбрал белый шум.       — Потому что мы дали ему тишину, — она подняла лицо. — А тишина — она для музеев. Утром Изабель обнаружила на крыльце: Новейший справочник «Орхидеи для чайников» (от Эрвина) Эклеры в форме сердца (от Элисы) И... идеально вычищенную голубиную клетку (анонимно. но с логотипом клининговой компании Леви).       Леви, поливая кактус, спросил:       — Белый шум... это как?       Мэри вложила ему в ладонь свою руку.       — Как биение сердца. Только громче.       Они стояли у окна. Где-то вдали ревел грузовик Кенни. Увозя Кушель. Увозя часть ветра. Но здесь, в тишине, теперь жил новый звук — далёкий смех их сына, смешивающийся с ворчанием Элис, с кашлем Карла, с шелестом орхидей.       И это был самый главный договор. Без подписей. Без пункта 9. Просто — жизнь.

***

«Досье Кенни»

      Место: Степь у монгольской границы. Ночь. Костёр трещит, искры кусают темноту. Кушель бросила в огонь гильзу. Медь плавилась, шипя.       — Кенни.       — Хм? — старик не оторвался от чистки «Сайги», но плечо напряглось. Знак: слышу.       — Расскажи. Какими они были. В двадцать. Когда... поженились.       Лхамо, лепящий мантры из глины, замер. Его пальцы вылепили вопросительный знак.       Кенни швырнул ветошь в огонь. Пламя лизнуло жирный след.       — Твой отец... был гвоздём. Ржавым. Забитым в гроб собственной ярости. — он ткнул шомполом в угли. — Свадьбы не было. Контракт. С запахом пороха и крови. Думал, берёт вещь.       Кушель стиснула нож. Её нож.       — А мама?       — Пташка. С перебитыми крыльями. — голос Кенни стал резким. — Продал её отец, сволочь Баркер, как мешок картошки. Дрожала, когда Эрвин-старший заставлял её оставить подпись на контракте. Но глаза... — он внезапно оскалился, — ...не опустила.

История первая: Пункт 9.

      — Через неделю после «свадьбы» Леви принёс ей контракт. Пункт 9 — «Запрет на интимную близость». — Кенни хрипло засмеялся. — Слабость разъест тебя.       Кушель затаила дыхание. Отец? Хранил запрет?       — Спустя время нашел бумагу. В раме под стеклом. Как икону. — Кенни плюнул в огонь. — Говорил: «Чтобы помнить. От чего защищаю».

История вторая: Кровь на мраморе.

      — Эрвин устроил «проверку». Прислал Мэри к Леви в кабинет... с другим. Чтоб сломать. — Кенни вытер ладонь о колено. Сажа смешалась с потом. — Леви вошёл. Увидел. Не тронул её. Вывел «гостя» в коридор. Чистый, знаешь ли, пол испачкать не решился.       — И? — Кушель придвинулась.       — На лестнице. Перебил всё, что можно, монтировкой. — В костре затрещало. — Мэри выбежала. Не к нему. К тому. Прикрыла своим телом. Кричала: «Он не стоит твоей грязи!»       Лхамо выдохнул мантру. Глина в его руках стала формой сердца. Разбитого.

История третья: Озеро. Настоящее начало.

      — После... у озера. — Кенни замолчал. Долго. — Укутал её. Сам сидел в мокрой рубахе. Она... плакала. Не от страха. От ярости. Потом схватила его за шиворот: «Если убьёшь себя — я приду за тобой хоть в ад!». — он вытащил флягу. Отпил. — Вот тогда я понял: гвоздь дал трещину. В неё врос.       Тишина.       Огонь пожирал последние ветки. Кушель смотрела на нож. На отражение своих глаз — лед и пепел.       — Они хоть знают, — прошептала она. — Про... монтировку? Про пледик?       — Хах, спалила деда. — Кенни встал. Сутулясь. — Не понравилась сказка?       Лхамо поднял голову. Его глаза — тёмные, бездонные — уставились на Кушель. Он не понял шуток старого деда, и принял весь его рассказ за правду. Хотя... А страшнее были сказки Кенни или то настоящее, через что прошли родители Кушель.       — Стоит ли бояться тебя? С такими корнями?       Она вонзила нож в землю. Рядом с глиняным сердцем.       — Папа защищал маму, не монтировкой, но это другая история. Мама защищала папу... телом. — она повернулась к Лхамо. — Я — их меч и щит в одном лице. Но режу только тех, кто лезет к ним. Или к тебе.       Кенни рассмеялся. Сухо.       — Вот и ответ, монах.       Утром Кушель разбудил шепот. Лхамо связывал её разболтавшиеся снайперские ремни красной нитью — буддийский оберег.       — Зачем? — она не открыла глаз.       — Чтобы гнев резал только врагов. А любовь... оставалась целой. — он завязал узел. Трижды.       — Лхамо...       Кенни наблюдал с пригорка. Достал флягу. Вылил на землю. Не виски. Чистую воду.       — Ладно, солдатики! — крикнул он. — Маршрут меняем! Едем к озеру. У вашей мамы... зубную щётку забрать. Розовую.       А в доме у воды Мэри, подбирая упавший лист с орхидеи «Гренадер», вдруг улыбнулась.       — Кенни привёз Кушель. Через час будут. Леви, поливающий кактус, не обернулся. Но вода в лейке дрогнула. Ровно на три капли.

────────────