Dust and Purity

▪──── ⚔ ────▪

«Платье и Порошок для Полов»

Магазин «Бархат и Кружева»

      Витрина магазина блестела навязчивым глянцем. Мэри стояла перед зеркалом в примерочной, чувствуя себя немного нелепо. Платье... оно было таким. Нежно-голубое, с кружевными рукавами-фонариками и чуть заниженной линией спины, открывающей лопатки. Не вульгарное, нежное, но... соблазнительное. Как будто окутывало ее не тканью, а лунным светом и обещанием.       — О да! – Изабель хлопнула в ладоши, заглядывая за занавеску. Ее глаза сияли азартом коллекционера редких эмоций. – Вот это да! Мэри, ты выглядишь... ну просто распустившимся цветком! После твоих вечных брюк и блузок – это шедевр! – она подмигнула преувеличенно широко. – И не спорь! Я знаю, что говорю. Фарлану в свое время чуть инфаркт не случился от подобного фасона. Леви... ой, – она фыркнула, – он просто каменное лицо сделает, но внутри все перевернется, вот увидишь! Особенно когда снимет это... – Изабель многозначительно кивнула на аккуратный пакетик с кружевным бельем цвета шампанского, лежавший рядом. – Это же сюрприз? Настоящий, интимный сюрприз? Не то что его вечные тряпки и порошки для полов!       Мэри покраснела до корней волос, но улыбка пробивалась сквозь смущение. Идея... волновала. Удивить его.       Показать. Не хозяйку дома, не коллегу по больничным коридорам, а женщину. Ту, что скрывалась под скромными одеждами и профессиональным голосом у телефона.       — Может, это... слишком? – пробормотала она, вертясь перед зеркалом.       — Слишком? Для мужа? Через год брака? – Изабель возвела руки к небу. – Дорогая, это "в самый раз"! Покупаем! И белье тоже! Это инвестиция в... ммм... семейную гармонию. И моё будущее спокойствие – чтобы твой грозный Меч меньше хмурился на работе!       Аромат жасмина и чего-то приторно-сладкого витал в маленьком кафе. Перед Мэри стоял высокий стакан с розовой жидкостью, утыканной разноцветными шариками – "Бабл Ти со вкусом персика и страсти", как уверяла вывеска. Изабель с наслаждением втягивала свою порцию через толстую соломинку.       — Ну? – спросила она, наблюдая, как Мэри осторожно пригубливает напиток. Мэри сморщилась. Сладость ударила в голову, а жевательные шарики показались странными, чужими.       — Слишком... много всего, – призналась она, отодвигая стакан. – Слишком сладко. И шарики... неудобные. – она с тоской подумала о его вечернем ритуале: черный чай в простой кружке, без сахара, с точным временем заваривания. Горечь, которую она научилась ценить, как и его самого.       — Фи, консерваторка! – Изабель засмеялась, но без осуждения. – Ладно, ладно, твой Аккерман и его чай – эталон вкуса. Признаю, – она наклонилась через столик, понизив голос до конспиративного шепота. – А теперь слушай, что я узнала! Знаешь, та новая санитарка из второго корпуса? Так вот, она и наш завхоз ... ой-ой-ой! Видели их в подсобке у швабр? Страсти! Якобы он ей...       Мэри слушала, улыбаясь. Сплетни Изабель были как глоток свежего воздуха после больничных будней, заполненных жалобами и расписаниями. Они смеялись, обсуждали наряды, работу, планы на отпуск (мечтательно – куда бы они с Леви могли поехать, если он согласится оставить свои полы хоть на неделю?). Это была простая, светлая женская дружба – отдушина, которую Мэри не знала раньше. Как и соблазнительное платье в пакете у ее ног.       Дом встретил ее тишиной и чистотой. Полы блестели, как лед на озере в лунную ночь. Леви сидел в гостиной, под лампой, чистя что-то мелкое и металлическое. Он был неформален, волосы слегка всклокочены – вид редкого, абсолютного бытового расслабления. Увидев ее, он лишь кивнул, его взгляд скользнул по пакету в ее руке с привычной оценкой ("Потенциальный источник беспорядка?") и вернулся к детали.       — Изабель довела? – спросил он, не глядя, крутя в пальцах крошечную пружинку.       — До ручки, – улыбнулась Мэри, чувствуя, как сердце колотится. – Покупали... платье.       — Платье, – повторил он нейтрально.       Он видел ее в платьях редко – на корпоративе больницы (скромное, ниже колен), на поминках по дальнему родственнику (черное, строгое). Это было не его амплуа. Его Мэри была в брюках, футболке и кроссовках, с пучком из которого выбивались пряди – его коллега, его Якорь в море больничного хаоса. Надежной. Предсказуемой.       Она исчезла в спальне. Минуты тянулись. Леви закончил с пружинкой, вытер руки тряпкой (всегда под рукой), взял газету. Но не читал. Слушал. Тишина за дверью была напряженной. Дверь открылась. Леви поднял голову – и замер. Газета бесшумно сползла на пол.       Она стояла в луче света от торшера. Голубое платье обволакивало ее фигуру, подчеркивая линию талии, мягко ниспадая по бедрам. Кружево на рукавах и спине казалось паутиной из лунного света. Она выглядела... незнакомой. Хрупкой. Соблазнительной. Как видение из другого мира, где нет порошка для полов и больничных звонков. Его мозг отказывался соединить этот образ с Мэри в строгой форме регистратора, которую он видел вчера утром за своим окном в коридоре, разговаривающей с пациентом.       – Изи... уговорила, – проговорила Мэри, краснея под его немым, тяжелым взглядом. Она неловко провела рукой по ткани. – Сказала... тебе понравится.       Леви встал. Медленно. Как хищник, оценивающий неожиданную, слишком прекрасную добычу. Он подошел, шаг за шагом, его глаза не отрывались от нее. В них не было привычной оценки на предмет пыли или беспорядка. Было что-то другое. Глубокое. Жаждущее. Изумленное. Он остановился в шаге.       – Мэри... – его голос был непривычно тихим, почти хриплым. Не "Якорь". Просто ее имя. Но в нем звучала целая буря.       Его рука поднялась, шершавый палец осторожно коснулся кружева на ее плече. Провел по нему к открытой спине. Кожа под его прикосновением вспыхнула мурашками. Он шагнул ближе. Его дыхание стало глубже. Он обвил ее рукой за талию, притягивая к себе. Второй рукой нашел молнию на спине. Медленно, с едва слышным шелестом, опустил ее.       Платье мягко сползло с плеч, упало к ногам, как опавший лепесток. И он увидел.       Кружево цвета шампанского. Скромное, но откровенно нежное. Облегающее, как вторая кожа, подчеркивающее каждую линию, которую скрывала скромная ткань больничной формы или домашних футболок. Контраст был ошеломляющим. Его Мэри... и эта женщина в кружеве под лунным платьем.       Он замер. Его взгляд, горячий и тяжелый, скользнул по ней, от плеч до бедер. В комнате повисла тишина, густая, как мед, звонкая, как натянутая струна. Никаких слов о грязи, о работе, о Кенни или Изабель. Только дыхание и этот немой диалог взглядов.       Потом он наклонился. Его губы коснулись ее обнаженного плеча, чуть выше тонкой бретельки. Поцелуй был обжигающе нежным, исследующим. Потом еще один, ниже, по линии ключицы. Его руки скользнули под кружево, нашли теплоту кожи спины, притягивая ее еще ближе, стирая последние сантиметры.       – Изабель... – он прошептал губами по ее коже, и в его голосе прозвучало редкое, почти неузнаваемое уважение, смешанное с нарастающей страстью, – ...правду говорила. – его руки сжали ее, поднимая с пола вместе с упавшим платьем. Он понес ее в спальню, не отрывая губ от ее шеи. – Понравилось, – добавил он хрипло, уже на пороге.       Это было не просто признание. Это был приговор. И обещание. Что ее сюрприз будет оценен. Полностью. Без остатка. Как и она сама – и в больничной форме, и в лунном платье, и в кружеве цвета шампанского под ним. Его Мэри. Вся.

***

      Холодный флуоресцентный свет резал глаза, смешиваясь с запахом антисептика и старости. Регистратура гудела тихим хаосом: звонки, шелест бумаг, шаги по линолеуму. Мэри стояла за стойкой, ее пальцы быстро стучали по клавиатуре, но улыбка не сходила с лица. Элис, опершись локтем на стойку, шептала что-то с азартом заговорщицы, жестикулируя так, что бусы на ее шее звенели.       — ...и он ей говорит: «Доктор, это не геморрой, это любовь!» — Изабель фыркнула, едва не подавившись смехом. — Представляешь? Он аж покраснел, как рак! А Элис...       — Изабель! — Мэри прикрыла лицо ладонью, но плечи тряслись от смеха. — Тихо! Мы на работе! Кто-то услышит...       — Пусть слышат! Миру — правду, а нам — повод для веселья! — Изи махнула рукой, но понизила голос, заметив тень в конце коридора. Тень была знакомой. Леви.       Он стоял у окна, за которым копошились машины «скорой», и смотрел на нее. Не на грязь под ногами, не на разводы на стекле. На Мэри. Его швабра была забыта у стены, руки засунуты в карманы темных рабочих брюк. Взгляд — тяжелый, прицельный. Он видел:       Собранные в тугой узел волосы, открывающие шею. Идеальную линию от мочки уха до ключицы.       Как смех сотрясает ее плечи, заставляя расстегнутый ворот блузки трепетать.       Румянец на щеках, который не стирала даже больничная бледность.       Его челюсть напряглась. Зубы сомкнулись на нижней губе — резко, почти до боли. Контроль.       Здесь он был не мужем, а уборщиком. Коллегой. Частью механизма под названием «порядок». Но вид ее шеи, этой уязвимой, смеющейся линии...       — ...и вот тогда я ей говорю: «Дорогая, твой — герой не только у швабр!» — Изабель закончила историю, но Мэри уже не слушала.       Она почувствовала его взгляд. Жаркий. Голодный. Как прикосновение в темноте. Обернулась. Их глаза встретились через коридор. Он не отвел взгляда. Вызов.       — Ох, — Изабель проследила за ее взглядом и покачала головой, притворно возмущенной. — Ну все, на сегодня сплетни окончены. Твой Меч там... испепеляет тебя взглядом. Как будто ты не в блузке, а в том самом голубом платье. Иди к нему, пока он не начал чистить регистратуру до дыр от нетерпения!       Мэри хотела что-то возразить, но Изи уже исчезла в двери ординаторской, оставив ее одну у стойки.       Именно тогда из-за угла материализовался Филисс. В белом халате, со стетоскопом на шее, но глаза — все те же, хищные и вечно любопытные. Он замер, увидев Леви.       — Ну и ну, — пробормотал он себе под нос, закуривая электронную сигарету (нарушая все правила). — Леви Аккерман... кусает губы, как юнец. А ведь помню тебя в подворотне у доки, с окровавленным ножом и взглядом ледника. — он выпустил облако пара, наблюдая, как Леви отрывается от окна и движется вдоль стены, словно тень. — Теперь вот... уборщик. Влюбленный уборщик. Мир сошел с ума.       Леви не видел Филисса. Он видел только ее. Мэри, притворяющуюся, что заполняет бумаги, но кончик ее карандаша дрожит. Он шел бесшумно, используя шум холодильников и гул вентиляции. Его шаги — не скрип, а скольжение хищника.       Она почувствовала его раньше, чем услышала. Запах — не антисептик, а мыло с дегтярной ноткой и что-то острое, его. Тепло. Дыхание на затылке.       — Перерыв, — его голос был тише шелеста бумаги, но она вздрогнула всем телом.       — Леви, здесь лю... — она начала, но его руки уже обхватили ее талию из-за спины, прижали к стойке так, что папка с файлами соскользнула на пол.       — Замри, — прошептал он в самое ухо, губы коснулись чувствительной кожи.       Его поцелуй в шею был не ласковым. Он был голодным. Зубы слегка сжали, язык обжег влажным движением. Мэри вскрикнула, но звук превратился в стон. Его руки сжали ее бедра через ткань брюк, пальцы впились в плоть.       — Кто... то мог видеть? — она задыхалась, пытаясь вырваться, но ее тело выгнулось навстречу.       — Никто, — он провел губами к основанию шеи, к вырезу блузки. Один палец проскользнул под воротник, коснулся цепочки с маленьким кулоном — подарка на годовщину. — Но если не заткнешься — увидят все.       Он притянул ее сильнее к себе. Твердость его тела впивалась в ее спину. Не дотерпит.       Мысль пронеслась, как молния. Дом — через три часа. Три часа — это вечность.       Его руки уже скользили вверх, под блузку, к ребрам, к краю бюстгальтера (не шампань, сегодня практичный хлопок, но он знал разницу).       — Леви... кладовка... рядом, — выдохнула она, теряя рассудок от его зубов на коже.       Он замер на секунду. Его дыхание стало прерывистым, горячим. Кладовка. Темная. Тесная. Пахнет бумагой и пылью. Идеально.       — За мной, — рывком развернул ее, толкнул к узкой двери в конце стойки. Его глаза горели серым огнем. Контроль трещал по швам.       Именно тогда распахнулась дверь процедурного кабинета. На пороге стояла Изабель с пустым лотком для инструментов. Она увидела:       Мэри — с распущенным воротником, лицо пылает, губы прикушены.       Леви — заслоняющий ее собой, рука еще на ее талии, взгляд — чистое убийство помехе.       — Ой! — Изи прикрыла рот рукой, но глаза смеялись. — Я... ничего не видела! Абсолютно! Проходила мимо! Ищу... йод! Да, йод! — она метнулась обратно в кабинет, громко хлопнув дверью.       Леви закрыл глаза. Его пальцы сжали талию Мэри так, что она пискнула.       — Черт, — выдохнул он с яростью, но не к Изабель. К себе. К миру. К работе. К этой проклятой больнице, где нельзя было просто взять то, что твое.       Он шагнул назад, резко, как от ожога. Поправил свою рабочую куртку. Взял со стойки забытую тряпку.       — До дома, — сказал он хрипло, не глядя на нее. Но в этих двух словах было обещание: Это не конец. Это отсрочка. И ты заплатишь за нее.       Мэри, дрожа, застегивала воротник. Ее губы расплылись в крадущейся улыбке. Он не утащил в кладовку. Но он хотел.       И она видела этот яростный голод в его глазах. Филисс, наблюдавший из-за угла, затушил сигарету и усмехнулся:       — Уборщик... — покачал головой. — Какой там уборщик. Маньяк с тряпкой.       А Леви уже скреб пол у регистратуры, вкладывая в каждый взмах швабры обещание вечера. Грязь поддавалась. А ее шея... она ждала.

***

      Дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась клетка. Его клетка. Его территория. Леви не зажег свет. Темнота густела в прихожей, пахнущая озерной сыростью и... ею. Мэри еще не успела снять куртку, как его руки прижали ее к двери. Спиной к дереву. Лицом к нему.       — Леви... — ее голос был шепотом, смешанным с предвкушением и остатком больничного страха.       Он не ответил. Его пальцы нашли молнию на ее куртке, дернули вниз — резко, как срывают повязку с раны. Ткань упала на пол. Потом его руки под ее блузку, на голую талию. Ледяные от уличного холода, но она вскрикнула не от холода — от этого. От того, как они сжимали, впивались, требовали.       — Шея, — он прошипел, и губы прижались к тому самому месту под ухом, что свело его с ума днем. Теперь без запретов. Без халатов, Филиссов и Изабель. Его зубы впились в кожу не для поцелуя. Для метки. Жестко. Больно. На грани удовольствия.       — Ты... обещал до дома, — она задыхалась, цепляясь за его плечи.       — Я терпел, — его голос был как скрежет камня. — Терпел твой смех. Твою шею. Твой вид... когда знала, что я смотрю. — он оторвался, в темноте его глаза светились, как у волка в свете фар. — Теперь мой ход.       Он сорвал с нее блузку. Пуговицы отлетели, звякнув по полу. Потом — грубый толчок в сторону спальни. Она споткнулась, но он поймал ее за руку, не дав упасть. Не из нежности. Чтобы вести туда, куда нужно ему.       В спальне пахло чистотой (он вымыл полы перед сменой) и... голубым платьем. Оно висело на ручке шкафа — немой укор и обещание. Леви толкнул ее к кровати.       — Надень.       Мэри замерла. Платье? Сейчас? Он ненавидел беспорядок, ритуалы...       — Леви, мы можем...       — Надень, — повторил он. Не крик. Приказ. Тот, что заставлял солдат замирать.       Она надела. Голубой шелк скользнул по коже, кружево рукавов дрожало от ее рук. Она не застегивала спину — он не дал. Просто стояла перед ним в полумраке, в платье-искусителе, с распахнутой спиной и грудью, поднимавшейся от частого дыхания.       Он подошел. Медленно. Шаг. Два. Остановился в сантиметре. Его рука поднялась, но не к ней. К своему поясу. Ремень расстегнулся с металлическим шелестом. Потом — ширинка. Он не сводил с нее глаз. Видел, как она сглотнула, как задрожали ресницы.       — В больнице... — он начал, сбрасывая брюки, — ты думала о кладовке. О том, как я возьму тебя там. У стойки. В пыли.       Она кивнула, не в силах вымолвить слово.       — Я думал о том же, — признался он. Голос низкий, хриплый. — О том, как сорву с тебя всё. Как пригну к полу. Как заставлю кричать так, чтобы слышали даже в морге. — его пальцы вцепились в кружево на ее плече. Резко. Ткань порвалась с тихим треском. — Но ты... хотела платье. Хотела играть в красивую игру. — еще рывок — кружевной рукав сполз к локтю. — Теперь у тебя есть платье. Играй.       Он толкнул ее на кровать. Не на спину. На живот. Лицо в подушку. Коленом раздвинул ее ноги. Его рука сжала затылок, прижимая к матрасу.       — Не двигайся.       Его голые бедра прижались к ее ягодицам, обернутым шелком. Горячее. Твердое. Без прелюдий. Он вошел одним резким движением. Она вскрикнула в подушку — от неожиданности, от наполненности. Он не дал опомниться. Начал двигаться сразу — глубже, грубее, чем обычно. Как мстил. За больницу. За терпение. За ту шею, что не давала покоя.       — Ты... показывала ее всем, — он рычал ей в спину, рука впивалась в бедро, прижимая сильнее. — Смеялась. Знала, что я вижу... и не могу коснуться.       Она пыталась подняться на локти, но он прижал сильнее.       — Лежи! — его пальцы вцепились в распахнутую спину платья, рвали шелк. — Теперь она моя. Вся. И платье... — он сорвал его до талии, обнажив спину, застежку бюстгальтера, — ...больше не спрячет.       Он расстегнул лифчик одной рукой. Освободил грудь. Прикусил плечо. Движения его бедер стали хаотичными, яростными. Кровать скрипела, как больничная каталка в пустом коридоре. Он не целовал. Кусал. Не ласкал. Держал. Как будто боялся, что она испарится, как смех в регистратуре.       Она кончила первой — тихо, с судорогой и слезами в подушку. Не от боли, от силы, от невозможности вырваться. Он редко был таким, и ей это нравилось. Он почувствовал спазм, зарычал и вогнал ее глубже в матрас, добиваясь своего. Его оргазм был немым: только сдавленный стон, конвульсивное сжатие рук на ее бедрах и волна тепла внутри нее.       Он рухнул на нее. Тяжелый. Мокрый от пота. Дыхание рвалось, как у загнанного зверя. Шелк платья был смят, порван, залит потом. Белье сползло на бедра.       Тишина. Только их сердца.       Он откатился. Встал. Не глядя на нее. Подошел к окну. Спина — напряженная, в шрамах и каплях пота.       — Убирайся из платья, — бросил он без эмоций. — Оно испорчено.       Мэри поднялась. Платье висело клочьями. Кружево рукава болталось. Она сняла его. Аккуратно. Сложила. Не потому, что надеялась починить. Потому что оно было их. Их битвой. Их игрой. Их расплатой.       Она подошла к нему сзади. Прижалась голой спиной к его спине. Тепло к теплу. Шрам к шраму.       — Оно свое дело сделало, — прошептала она, уж слишком довольно. — Напомнило тебе... что я твоя. Даже в больнице. Даже когда ты убираешь.       Он обернулся. Взял ее лицо в руки. Грубо. Посмотрел в глаза. Его взгляд был пустым. Усталым. Голодным.       — Никогда больше не смейся так с открытой шеей, — приказал он. Но в голосе не было гнева. Была... просьба. Слабость, которую он ненавидел.       Она встала на цыпочки. Прикоснулась губами к его сжатым губам.       — Буду, — пообещала. — Чтобы ты снова не выдержал. Чтобы снова... пришлось терпеть до дома.       Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Почти признание поражения. Он обхватил ее за бедра, поднял и бросил на кровать — уже на спину. Уже без платья. Уже без правил.       — Терпеть больше не буду, — заявил он, нависая над ней. — Ни секунды.       И не терпел.

***

      Изабель расставляла папки на стойке, но глаза ее горели охотничьим блеском. Мэри, старательно выравнивая стопку бланков, чувствовала этот взгляд на своем затылке. Шея была высоко поднята, воротник блузки застегнут под самую челюсть.       — Ну что, солнышко? Кстати ! — Изабель не выдержала, подкатившись на стуле так близко, что их плечи соприкоснулись. Голос — сладкий, как сироп от кашля. — Я совсем забыла спросить. Как прошло? Он... оценил сюрприз? Голубое чудо? Кружевное нечто? Говори! Умираю от любопытства!       Мэри покраснела так, что краснота поползла под воротник. Пальцы сжали край стола. Всплыли образы: шелк, рвущийся под его руками, его зубы на коже, его хриплый шепот: «Теперь у тебя есть платье. Играй»       — Оно... — она попыталась найти нейтральное слово, — ...произвело впечатление.       — Впечатление?! — Изабель чуть не опрокинула чашку с карандашами. — Детали, Мэри! Он сказал что-нибудь? Глаза округлились? Задыхался?       — Задыхался, — честно выдохнула Мэри, глядя в стол. — Но... платье. Оно... не пережило вечера.       Изабель замерла. Потом медленно, очень медленно улыбнулась. Улыбка была одновременно восхищенной и немного шокированной.       — Ох... — она протянула слово, как жевательную резинку. — Не пережило. Значит, наш грозный Меч... вышел из берегов? В прямом смысле? — она свистнула тихонько. — Дорогая, это лучше всяких комплиментов! Платье пало на поле брани! Значит, мой вкус — безупречен!       Мэри закрыла лицо руками:       — Изи, пожалуйста...       — Ладно, ладно! — Изабель сжала ее плечо, смеясь. — Молчу. Но учти — следующее выбираем еще короче. И красное. Адское красное. Посмотрим, выдержит ли он дважды!

***

      Филисс прислонился к холодному корпусу аппарата, выпуская клуб пара от электронной сигареты. Изи, примостившись на ящике с пленкой, доедала йогурт.       — Видела их? — спросил Филисс без предисловий, глядя в потолок. — Сегодня. Аккерман. Ходит как грозовая туча. А она... — он усмехнулся, — ...как котенок, который слизал сметану и боится шипения. Воротник до ушей.       Изабель фыркнула:       — Потому что твой "грозовая туча" вчера ее чуть не разорвал, Фил. В прямом смысле. Мое голубое платье — в лоскутах! Оно стоило...       — Платье? — Филисс поднял бровь. — Так вот о чем ее шепотки у регистратуры. Думала, он цветы подарит?       — Я думала, он оценит! А он... оценил слишком рьяно! — Изи махнула ложечкой. — Но черт возьми, Фил. Ты же помнишь его? Ледяной взгляд, руки в крови по локоть... Человек-нож. А теперь... — она понизила голос, — ...он ревнует. К ее шее. К ее смеху. Видел, как он вчера на нее смотрел? Как будто хотел съесть прямо у стойки!       Филисс затянулся. Дым заклубился сизой дымкой.       — Видел. — Его голос стал неожиданно плоским. — И видел, как он потом пол драил. Как сумасшедший. Каждый сантиметр. С таким видом, будто чистил ствол после выстрела. — он бросил взгляд на дверь, будто боялся, что Леви материализуется. — Раньше он так чистил только лезвия. Теперь... полы. Или ее.       — И это плохо? — Изабель насупилась. — Они счастливы! Она — светится, когда думает, что никто не видит. Он... ну, он перестал смотреть на дверь морга, как на единственный выход.       Филисс потушил сигарету, раздавив наконечник о бетонный пол.       — Плохо? Нет. — он посмотрел на Изабель, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое. — Странно. Как будто смотришь на зверя, которого вытащили из клетки. И он не знает, что делать со свободой. То ли лизать руку, то ли перегрызть глотку. — он хмыкнул. — Вчера он чуть не перегрыз глотку ей... в хорошем смысле.       Изабель засмеялась, но тут же прикрыла рот:       — Филисс! Это же прекрасно! Страсть! Жизнь!       — Страсть? — Филисс усмехнулся. — Это не страсть. Это... землетрясение в закрытой комнате. Год прошёл, а они оба еще не поняли, что стены уже рухнули. — он оттолкнулся от аппарата. — Но да. Лучше видеть его с тряпкой и безумными глазами, чем с ножом и пустотой внутри. Даже если ему придется сжечь полбольницы, чтобы справиться с этой... свободой.       Он вышел, оставив Изабель одной в подсобке. Она доела йогурт, задумчиво облизывая ложечку. Потом достала телефон, набрала номер.       — Фарлан? Дорогой... Купи мне то красное платье. Да-да, адское красное. И... закажи уборку в кладовке на втором этаже. На всякий случай.

***

      Красное платье лежало на диване, как пролитая кровь на песочном бархате. Адское. С открытой спиной до копчика и разрезом по бедру. Изабель поглаживала шелк, довольная, как кошка. Фарлан стоял у камина, вращая в руке недопитый бокал виски. Его взгляд метался между платьем и женой — недоверчивый, почти испуганный.       — Зачем, Изи? — спросил он наконец. Голос глухой, будто присыпан пеплом. — У тебя два шкафа платьев. Это... слишком. Даже для тебя.       Изабель подняла на него сияющие глаза:       — Не для меня, дурачок! Для Мэри! Ты же видел, во что превратил мое голубое чудо ее муженек? — она встала, размахивая рукой, как театральной дивой. — Шелк — клочья! Кружево — труха! Он изорвал его! Слушай сюда: Леви Аккерман! Тот, кто нож точил глядя на твои шутки, теперь рвет шелк зубами, потому что не может терпеть, как его жена смеется! Разве это не гениально?!       Он замер. Бокал в его руке дрогнул, виски расплескалось на персидский ковер. Он не вытирал.       — Леви... Порвал платье? — он произнес имя, как ругательство. Или молитву.       — Да! — Изабель подбежала к нему, схватила за рукав. — И не только! Стоит у окна, смотрит на нее, как голодный пес на кусок мяса. И кусает губы. До крови, Фарлан! А вчера... — она понизила голос, хотя они были одни, — ...я видела, как он прижал ее к стойке. Знал бы ты его глаза! Как в старые времена, когда он...       — ...готовился к зачистке, — закончил за нее Фарлан. Он отстранился, прошелся к окну. Спина — напряженная, как тетива. — Помню. В подвале у Кенни. Он чистил Стечкина, а взгляд был... пустой. Как у робота. — Фарлан обернулся. Лицо его было серым.       Изабель нахмурилась. Ее энтузиазм схлынул, уступив место досаде.       — И что? Ты предпочел бы видеть его там? В подвале? С окровавленным ножом вместо швабры?       Фарлан сжал кулаки. Старые шрамы на костяшках побелели.       — Я не знаю, что предпочесть! — взорвался он. — я... я вижу мину. Любовь у таких, как он, не рождается. Она взрывается. Осколки летят во всех. — он ткнул пальцем в красное платье. — И это — фитиль! Ты хочешь поднести его к Мэри? К нему?       Изабель подошла к дивану, взяла платье. Шелк струился в ее руках, как живой.       — Он уже взорвался, Фарлан. И знаешь что? Осколки сложились в картину. Не идеальную, но.... — она положила ладонь ему на грудь, над сердцем. — Ты боишься, потому что не можешь забыть. А я вижу человека. Да, с оскалом. Да, с когтями. Но человека. Он моет полы не потому, что сломался.       Фарлан закрыл глаза. Всплыли образы:       Леви в доках. Темнота. Только белый шарф, мелькающий, как крыло чайки. И тихие хрипы.       Леви сейчас. Стоит на коленях в больничном коридоре, вытирая лужу крови (не чьей-то — из носа старика). Лицо — каменное, но руки не дрожат.       Изабель улыбнулась печально.       — Он кусает ей шею на людях, Фарлан. Рвет платья в порыве. Борется с демоном ревности, как дикий зверь в клетке. — она положила красное платье обратно. — Я не отдам его Мэри. Ты прав. Это... слишком. Для них. Для него. Но я купила его, чтобы напомнить себе. Что даже Леви Аккерман может гореть. Не от ненависти. От... этого.       Она не назвала. Не смогла.       Фарлан подошел к дивану. Коснулся алого шелка. Ткань была холодной.       — Если он смог стать человеком... — начал он и замолчал.       — Тогда что? — прошептала Изабель.       — Тогда, может, и мы не ошиблись? — он посмотрел на нее. Впервые за вечер — без страха. С надеждой, выстраданной в тишине. — Уйдя от Кенни. От пуль. От крови.       Он обнял ее. Крепко. Красное платье зажалось между ними, как запретный флаг перемирия. За окном падал снег. Где-то в домике у озера Леви, возможно, мыл пол после "вечера с платьем". Или кусал губы, вспоминая ее смех.       Фарлан больше не спрашивал, зачем платье. Он понял. Это был не подарок. Это был памятник. Чуду, в которое он боялся верить.       Изабель спрячет платье в шкаф. Но иногда будет открывать дверцу, трогать шелк и улыбаться. Она верит в чудо. Фарлан... теперь тоже позволяет себе надеяться. А Леви? Он, конечно, узнает о "красном искушении". И когда узнает — купит Изабель самый дорогой отбеливатель. Намек. Благодарность. И предупреждение: пусть лучше шьет Мэри футболки. Крепкие.

***