Dust and Purity

***

      Флуоресцентные лампы гудели назойливой мухой. Мэри прислонилась к стене, давя на виски. Всего второй час дня, а ноги ватные, в глазах пелена. Не завал — обычный четверг, но тело будто налито свинцом.       — Мерцаешь, как перегоревшая лампочка, — Изабель подсунула ей бумажный стаканчик с чаем. Лицо — в морщинках беспокойства. — Пойдем, передохнем.       В ординаторской пахло лекарствами и печеньем. Изабель протянула коробку.       — Глюкоза! Подбодрит!       Мэри взяла шоколадную конфету. Первый же кусочек — сладкая паста на языке — ударил в желудок волной тошноты. Рот заполнила слюна.       — Извини... — она вскочила, роняя стакан. Чай растекся по полу.       Туалет. Кабина. Колени уткнулись в холодный кафель. Рвота била спазмами — горькая, пустая. За дверью топот каблуков Изабель:       — Мэри?! Открой!       Дверь распахнулась. Изи втиснулась внутрь, придерживая распущенные волосы Мэри. Ее глаза сканировали: бледность, трясущиеся руки, холодный пот на шее. Сначала — медсестринская тревога. Потом... лукавый огонек.       — Дорогая, — шепотом, будто передавая контрабанду, — а ты не... залетела?       Мэри замерла. Мир сузился до точки. Беременна?       Мысли, как осколки: Его ребенок. Леви. Его глаза. Пустые… «Дети — слабость» — голос в памяти. Что если он... отвернется? Сбежит? Заставит избавиться?       Она подняла на Изабель глаза — огромные, полные ужаса.       — Не знаю... — хрипло. — Я... не знаю, что делать...       Изабель сбегала за тестом за пять минут — рекорд. Сунула коробку в руки Мэри, вытолкала в туалет:       — Делай. Жду.       Две минуты. Вечность. Мэри сидела на крышке унитаза, глядя на белую палочку. Две полоски. Яркие, как порез на запястье.       — Положительный? — Изабель ворвалась без стука. Увидела лицо Мэри — и все поняла. Обняла резко, по-матерински. — Дыши, солнышко. Дыши.       — Он... не захочет... — Мэри вцепилась в халат подруги.       — Тсс! — Изи прижала палец к ее губам. — Слушай. Ты не можешь делать аборт. Ты помнишь свой резус? Если прервешь первую беременность — следующие можешь не выносить. Понимаешь? Ему надо сказать.       Она вздохнула,и ее голос смягчился.       — Год назад, я говорила Фарлану, что у вас дети должны получиться невероятно красивыми...и упрямыми. Я, конечно, шутила, но… видимо, шутки были пророческими. Так что соберись. Ему нужно об этом знать.

***

      Ординаторская опустела. В воздухе витал сладковатый запах чая, смешанный с резким духом дезинфекции. Мэри сидела на кушетке, сжимая в ледяных пальцах пластиковую палочку с двумя роковыми полосками.       — Он… не захочет… — её шёпот был поломанным, как щепка.       —Тихо, — Изабель присела перед ней, зажав её руки в своих тёплых ладонях. — Не неси ерунды. Дело даже не в том, захочет он или нет. У тебя нет выбора. И у него... – она задумалась, отведя взгляд в сторону, – …у него тоже нет выбора. Расскажешь ему. Сегодня же. Сказать.       Эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Как сказать человеку, чья жизнь выстроена как фортификация, что в стене появилась брешь? Не вражеская, а та, что страшнее — брешь в виде хрупкой, беззащитной жизни.

      Мэри повела себя как заправский разведчик. Утром следующего дня она скупила в разных аптеках ещё пять тестов. Все они, как по злой насмешке, выстроились, демонстрируя одинаковые, неумолимые две полоски. Она сидела на холодном кафеле и смотрела на этот «парад доказательств», чувствуя, как её собственная реальность раскалывается на «до» и «после».       — Мэри, — Изабель, заглянув к ней в уборную, скрестила руки на груди. Её лицо было серьёзным. — Чем дольше тянешь, тем страшнее будет. И тем больше шансов, что он догадается сам. Ты ведь не хочешь, чтобы он это узнал, увидев тебя зеленой в обнимку с унитазом? Я молчу, как партизан, даже Фарлану не сказала… Так что хватит. Соберись.       Мэри лишь молча покачала головой. Нет, она не хотела. Но мысль о том, чтобы произнести это вслух, парализовала.       Следующие несколько дней Мэри превратилась в карикатуру самого Леви — гипербдительная, замкнутая, вздрагивающая от каждого звука. Она избегала его пристального взгляда, отводила глаза, когда он протягивал ей утренний кофе. Она ела через силу, заставляя себя проглотить хоть кусочек, и молилась, чтобы её не вырвало прямо за столом.       Леви, конечно, заметил. Его радар, настроенный на малейшие колебания в её состоянии, тревожно гудел. Он видел её бледность, тень под глазами, которые казались ещё больше от скрываемого страха. Он чувствовал, как она напрягается, когда он нечаянно касался её руки.       Он молча наблюдал. Как утром, застав её у раковины бледной и дрожащей, он просто молча поставил перед ней стакан воды. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим, но он не произнёс ни слова. В другой раз, когда она едва прикоснулась к ужину, он спросил, не испортилось ли мясо. Голос был ровным, но в нём висела невысказанная тревога.       — Тебя трясёт, — констатировал он, подходя ближе. Его глаза, острые как бритва, изучали её лицо. — Ты плохо спишь. Ешь меньше воробья. Что происходит, Мэри?       — Ничего, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неестественной. — Просто устала. На работе завал.       Он не поверил. Он знал её «усталость». Это было иное. Это был страх. И он начал складывать факты в уме, как пазл: её внезапные недомогания, избегание определённой еды, её нервное, почти виноватое поведение. И главное — этот животный, ничем не обоснованный ужас в её глазах, когда он приближался.       Он складывал факты в уме, как пазл: внезапные недомогания, потеря аппетита, её нервная, почти виноватая отстранённость. И главное — этот немой, животный ужас в её глазах, который он ловил на себе, когда она думала, что он не смотрит. Он ещё не знал причины, но уже понял главное: с ней что-то не так. Что-то серьёзное. И это «что-то» её явно пугало до полусмерти.       Вечером, на третий день её молчаливой агонии, он мыл посуду. Вода текла ровным, убаюкивающим потоком. Мэри сидела за кухонным столом, сжимая в руках остывшую кружку с мятным чаем. Она знала, что откладывать больше нельзя. Изабель отправила уже четвёртое сообщение с очень красноречивым знаком вопроса.                     — Леви, — её голос дрогнул, едва слышно.       Он тут же выключил воду.Повернулся. Его взгляд был тяжёлым и всё понимающим. Он ждал. Давно ждал.              Она хотела сказать. Подобрать слова. Но вместо этого она резко вскочила, прикрыв рот ладонью, и бросилась к раковине.       Её согнула волна сухих, мучительных спазмов. Ничего не вышло, кроме горькой слюны и слёз. Леви стоял рядом. Он не суетился, не паниковал. Он положил одну твёрдую, уверенную руку ей на лоб, другой поддерживал её за плечо.       Когда спазм отпустил, она, пошатываясь, выпрямилась, пытаясь отдышаться. Он вытер её лицо влажным полотенцем, движения его были удивительно нежными.       — Довольно, — наконец тихо, но очень чётко произнёс он. Голос был низким, в нём не было вопроса, только констатация факта, требующего немедленного разбирательства. — Говори.       — Я… — она попыталась выговорить, но слова застревали в горле.       Мэри замерла, не в силах вымолвить ни слова. Она лишь беззвучно кивнула, и слёзы покатились по её щекам — слёзы облегчения и нового страха.       Он не двинулся с места. Его лицо оставалось каменной маской, но глаза… его глаза стали полем битвы. Он молча оценивал все риски, все угрозы, все последствия. Воздух на кухне сгустился, стал тягучим, как смола.       — Резус, — наконец произнёс он. Это был ключевой пункт в его молниеносном анализе угроз.       —Да, — прошептала она. — У нас обоих. Изабель сказала, что риска конфликта нет…       — Знаю, — отрезал он. Этот вопрос был уже закрыт. Его мозг уже перешёл к следующему этапу — защите. — Так в чём дело?       Он сделал шаг вперёд. Его руки легли ей на плечи, тяжёлые и твёрдые, заставляя её поднять на него взгляд.       — Почему молчала? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не привычная сталь, а что-то иное, почти неуловимое — укор, смешанный с догадкой. — Думала, я откажусь? Решу, что это слабость? Помеха?       Она беззвучно кивнула, и новое волно слёз покатилось из её глаз. Она была уверена в этом, как в том, что ночь сменит день.       И тогда его лицо изменилось. Напряжение в скулах смягчилось, уступив место чему-то незыблемому, первозданному. Он убрал одну руку с её плеча и прижал ладонь к её животу.       — Здесь мой ребёнок, — его голос был низким и абсолютно твёрдым, в нём не было ни капли сомнения. Ни тени мысли о другом исходе. — Наследник. Продолжение. Никто и ничто не посмеет ему навредить. Ни враги, ни обстоятельства. И уж тем более... — он на секунду замолчал, и его взгляд стал острым, как лезвие, — …и уж тем более я.       Он наклонился и прижался губами к тому месту, где лежала его ладонь. Это был не поцелуй. Это была присяга на верность. Клятва защитника.       Когда он выпрямился, в его глазах горел тот самый редкий, хищный блеск, который она видела лишь в моменты самой страшной опасности. Но теперь он был направлен не на уничтожение, а на охрану.       — Значит, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего торжество, — пункт девятый больше не актуален.       Он обнял её — жёстко, почти болезненно, вкладывая в это объятие всю свою решимость. Он не сказал «я рад». Он сказал что-то более важное Я беру это на себя. Это моё.       — Завтра в восемь утра — у лучшего врача. Я уже всё узнал, — он отстранился, и его взгляд снова стал практичным, стратегическим. — А сейчас ты идёшь спать. Тебе нужны силы.       Мэри смотрела, как он разворачивается и с новой, яростной энергией принимается за мытьё оставшейся посуды. Его спина была не стеной, отгораживающей его от неё. Она была крепостным валом, за которым теперь были спрятаны двое. И впервые за все дни паники и страха, она почувствовала не просто облегчение. Она почувствовала безумную, оглушительную радость. Он не просто принял. Он уже взял под свой контроль их новую, хрупкую, самую важную миссию. Пункт девятый — запрет на интимную близость.

Отменен.

***

      Утро началось с того, что Леви разбудил её не в шесть, как обычно, а в семь, и уже стоял у кровати с подносом. На подносе дымился чай — не их обычный зелёный, а прозрачный, желтоватый, с плавающим тонким ломтиком имбиря.       —Выпей. Должно помочь с тошнотой, — его голос был низким, но в нём слышалась напряжённая нотка.       Глубокой ночью. И не просто поговорил, а провёл полноценное исследование, результаты которого теперь внедрял в жизнь с тиранической пунктуальностью. Мэри послушно отхлебнула чай, и Леви, не отрывая взгляда, зафиксировал этот факт, будто отмечая галочкой в невидимом чек-листе.       За завтраком он изъял у неё из рук чашку с кофе, молча заменив её на стакан гранатового сока.       —Кофеин, — было единственным объяснением.       Мэри, сонная, послушно сделала глоток. На вкус было... неотвратимо полезно.       —Ты где это нашёл? — прохрипела она.       —Изучил вопрос, — был лаконичный ответ.       Звонок Филиссу был следующим пунктом в его новом, строгом распорядке. Леви стоял у окна, вцепившись в телефон так, что костяшки пальцев побелели.       —Филисс. Мне нужен акушер-гинеколог. Лучший в городе.       В трубке повисло долгое, ошеломлённое молчание.       —Аккерман... — наконец прохрипел старый врач. — По-моему, тебе нужен другой специалист. Может, психолог? Хотя, тут уже психиатр должен посмотреть... Зачем тебе акушер?       — Мэри, — односложно бросил Леви.       Из трубки донёся сдавленный, немного истерический смешок.       —Разве похоже, что я шучу? — голос Леви стал опасным, тихим.       —Нет-нет... — Филисс поспешно прочистил горло. — Мне просто страшно представить, что если ребёнок будет похож на тебя...       —Ещё раз услышу от тебя что-то подобное в виде смешка, и твоя больница останется без главного хирурга, — отрезал Леви, но в его угрозе слышалось скорее нервное напряжение, чем настоящая злоба.       В больнице уборка отошла на второй план. Леви расставил чистящие средства в идеальном порядке, но сам стоял, прислонившись к стене в дальнем конце коридора, откуда ему был виден пост медсестёр.       Изабель, проходя мимо, не могла сдержать сияющей улыбки.       —Ну что, капитан, как наши наблюдения? — подколола она, подходя к нему. —Никаких комментариев. Расслабься. С ней всё в порядке. Ты же сам всё проверил, да? — она толкнула его легонько в плечо.       Леви лишь фыркнул,но его поза стала ещё напряжённее.       В течение дня его поведение достигло апогея. Когда Мэри потянулась за папкой с верхней полки, он оказался рядом раньше, чем она успела поднять руку.       —Сиди, — приказал он, без усилий доставая нужное. — Лишние движения ни к чему.       К концу дня Мэри чувствовала себя одновременно самым защищённым и самым ограниченным существом на планете. Она наблюдала, как этот собранный, молниеносный человек, чьи движения всегда были экономны и выверены, теперь метался вокруг неё, совершая странные, почти суетливые действия. Он поправлял воротник её халата, хотя он и так сидел идеально. Он попытался незаметно протереть антисептиком её телефон. Он трижды за час спрашивал, не кружится ли у неё голова.       Изабель, наблюдая за этим спектаклем, умирала от смеха в ординаторской.       —Я никогда не видела, чтобы он был таким... живым и таким абсолютно потерянным одновременно! — всхлипывала она, вытирая слёзы. — Он же сейчас додезинфицирует весь воздух вокруг тебя!       Мэри тоже не могла сдержать улыбки. Но к вечеру, когда Леви, хмурясь, застегнул на ней куртку на все пуговицы, включая верхнюю, и замотал её горло своим шарфом так, что оставались видны только глаза, её смех прорвался наружу. Это был лёгкий, почти истеричный смешок облегчения и нежности.       — Леви... — она с трудом выговорила сквозь смех, пытаясь высвободить подбородок из шерстяного плена. — Я беременна, а не смертельно больна.       Он замер, его пальцы всё ещё сжимали концы шарфа. Его брови были сдвинуты, но в его глазах, этих всегда ясных и острых глазах, она увидела это. Не просто тревогу. А растерянность. Глубокую, всепоглощающую растерянность человека, столкнувшегося с чем-то, что нельзя контролировать с помощью скорости, силы или чистоты. И под этой растерянностью — странное, новое, неумелое счастье.       Он не ответил. Вместо этого он размотал шарф, оставив его просто свободно лежать на её плечах. Затем его рука поднялась и, неуверенно, коснулся её щеки. Большой палец провёл по коже под глазом, смахивая слезинку, рождённую смехом.       — Ладно, — хрипло произнёс он. И в этом слове была капитуляция. Он не мог контролировать всё. Но он мог контролировать это — своё прикосновение. Его рука сползла вниз, нашла её руку и сомкнула свои пальцы с её пальцами. Крепко. Как якорь.       Беременна была она. Но паниковал и менялся на глазах — он. И в этой сюрреалистичной картине было столько любви, что у неё снова запершило в горле. Он был рад. Она теперь знала это точно.

***