Dust and Purity

***

      Воздух в подвале был спертым и тяжелым, пахнущим потом, кровью и чем-то еще, откровенно животным. Глухой, прерывистый стон, больше похожий на хрип, вырвался из груди Мэри и затих, растворившись в сдавленном смехе и похабных комментариях.       Мик привел «подкрепление» — пятерых, ну и отребья, чьи лица расплывались в ухмылках при виде того, что они считали законной добычей. Возможность насолить Леви Аккерману, даже вот так, опосредованно, сводила их с ума от восторга.       Мэри уже не сопротивлялась. Она лежала на холодном бетонном полу, ее сознание плавало где-то на грани, отключаясь от невыносимой реальности. Очередной мужчина, грубый и потный, поднялся с нее, довольно поправляя штаны. Его сменщик, даже не дожидаясь, пока тот отойдет, уже опускался на колени, его руки жадно обламывали ее неподвижные бедра.       Именно в этот момент в подвале появился Моблит. Его массивная фигура заслонила свет от тусклой лампочки. Он на секунду замер, его каменное лицо не выразило ничего, кроме легкого, почти незаметного сужения глаз. Он видел полукруг мужчин, стоявших в ожидании своей очереди, смотрящих на процесс с тупым, возбужденным интересом.       — Прекратите, — его голос прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что у нескольких аж подкосились ноги.       Моблит шагнул вперед, схватил того, что был на Мэри, за шиворот и с силой отшвырнул его в сторону. Тот, с голой задницей, шлепнулся на пол, судорожно пытаясь натянуть штаны.       — Эй, что за дела?! — взвыл он, но Моблит уже не смотрел на него.       Отброшенный парень, не в силах справиться с тупым животным возбуждением, отполз к стене и, отвернувшись к ней, начал судорожно дрочить, чтобы закончить начатое.       — Отвратительно, — без эмоций констатировал Моблит, глядя на эту сцену.       — О, моралист вернулся, — раздался насмешливый голос Мика. Он стоял позади всей этой компашки, скрестив руки на груди, наблюдая за действиями Моблита с кривой ухмылкой. Толпа расступилась, пропуская его вперед.       Моблит проигнорировал его. Он опустился на одно колено рядом с Мэри. Его большие, грубые пальцы с неожиданной осторожностью прикоснулись к ее шее, нащупывая пульс. Дыхание было слабым. Затем он сдернул с себя свою тяжелую, потрепанную куртку и накинул ее на девушку, скрывая ее искалеченную наготу. Под тканью проступали сине-багровые гематомы, отпечатки пальцев, красные полосы от ударов. Он провел руками по ее рукам и ногам, проверяя, нет ли явных переломов. Сколько она пролежала здесь, голая, на ледяном бетоне, было неизвестно. Тело было холодным, как мрамор.       — Вон. Все, — рявкнул Моблит, не глядя на них.       Словно стая испуганных псов, вся компания, недовольно бормоча что-то под нос, быстро ретировалась из подвала. Остался только Мик.       — Бесишь, — Мик плюнул на пол, его взгляд ползал по Моблиту с откровенным презрением. — Защищаешь ее? Леви насолил всем этим ребятам. Они просто вернули должок.       — Причем здесь она? — глухо спросил Моблит, все еще глядя на бледное, безжизненное лицо Мэри.       — Она его жена, вроде как, — фыркнул Мик. — Хотя... после такого. — он мерзко усмехнулся. — Когда они ее избили, даже у меня перестал вставать. Я же говорил — не бить по лицу. Так-то она миленькая. Даже в моем вкусе.       — Свали, — Моблит тяжело поднялся на ноги.       Он прошел к выходу, намеренно толкнув Мика плечом, отправив того пошатнуться. Мик, не понимая источника его гнева, еще раз плюнул на пол, уже вслед ему, и, ворча, поплелся за ним, оставляя Мэри одну в холодной, давящей тишине подвала, укутанной в чужую, пахнущую табаком и порохом куртку.       Когда Моблит вернулся в подвал спустя несколько часов, картина была иной, но не менее удручающей. Куртка, которой он укрыл Мэри, была сброшена в угол. Сама она сидела, вжавшись в тот же угол, поджав колени к подбородку. Мелкая, неконтролируемая дрожь сотрясала ее все еще полуобнаженное тело. Она не плакала. Казалось, все слезы давно закончились. Она просто сидела и смотрела в одну точку на грязном полу, ее взгляд был пустым и бездонным.       Моблит, тяжело вздохнув, подошел к ней. В руках он держал сверток с чистой одеждой, бутылку с водой, пачку сухпайка и небольшую аптечку. Он молча опустился на корточки перед ней и протянул воду. Мэри не отреагировала. Она словно не видела его.       — Вставай, — его голос прозвучал глухо, без ожидания ответа.       Она проигнорировала и это. Он потянулся, чтобы помочь ей подняться — нужно было хотя бы протереть ее, переодеть. Но едва он попытался приподнять ее, ее тело, ослабшее и обессиленное, рухнуло на пол. Колени с шумом ударились о бетон, сдирая кожу в кровь.       — Господи... — это было не богохульство, а сдавленный стон отчаяния. Он сдался.       Моблит грузно опустился на пол рядом с ней и взял влажные салфетки из аптечки. Он начал медленно, почти механически, вытирать с ее рук, спины, лица засохшую кровь, грязь и следы чужого пота. Мэри не сопротивлялась. Она позволяла ему делать это, продолжая смотреть в пустоту. И только сейчас, при свете, Моблит разглядел все детали. Помимо синяков и ссадин, на ее коже виднелись несколько красных, воспаленных ожогов от сигарет. А ее волосы... Кто-то, издеваясь, обстриг их неровными клочьями. Несколько темных прядей все еще валялись на полу вокруг.       Закончив с тем, что мог, он замер. Потом сунул ей в руку пачку чистых салфеток и жестом показал на ее окровавленные бедра. Он не стеснялся — в его мире не было места таким сантиментам. Но это... это было другим. Это чувствовалось как-то... грязно. Даже для него.       И тут она подняла на него взгляд. Ее глаза, впалые и окруженные темными кругами, были сухими и пустыми. Казалось, она выплакала все, что могла.       — Больно... — прошептала она одними губами, почти беззвучно.       И он наконец понял. Понял, насколько сильно. Между ее бедер все было в крови, и ее вид говорил не просто о поверхностных повреждениях, а о чем-то гораздо более серьезном, о внутренней ране, которая продолжала сочиться.       Моблит провел рукой по лицу, сметая невидимую усталость. Подавив в себе что-то — гордость, брезгливость, он уже не знал, — он жестом попросил ее лечь. Подстелил под спину свою куртку. Мэри безвольно опустилась на пол, ожидая нового унижения или боли. Но вместо этого он, хмурясь, поднялся и вышел.       Он вернулся через несколько минут, и с ним был другой мужчина — худощавый, с испуганными глазами, чем-то он был похож на Барлоу. Мэри инстинктивно вжалась в пол, но мужчина молча опустился на колени, открыл свой собственный медицинский чемоданчик и начал осмотр. Его лицо постепенно становилось все более бледным, он украдкой бросал шокированные взгляды на Моблита, который стоял спиной к ним, уставившись в стену. Врач, судя по всему, приходил в ужас от того, что она еще была в сознании и могла хоть как-то функционировать.       Закончив перевязки и сделав укол, врач так же молча, не глядя ни на кого, собрался и вышел, оставив в воздухе тяжелый шлейф антисептика и молчаливого осуждения.       Мэри, стиснув зубы от боли, с трудом села. Моблит, не глядя на нее, подвинул ей к ногам сверток с одеждой. Рядом поставил еду и воду. И, не проронив ни слова, развернулся и снова ушел, оставив ее одну в холодном подвале, но теперь уже с крошечными признаками того, что ее агонию, возможно, решили ненадолго приостановить.

***

      Время в подвале потеряло всякий смысл. Мэри не могла сказать, наступило ли утро — окон здесь не было, как и часов. Она не спала после ухода Моблита, но и не притронулась к еде. Единственным ее достижением было то, что она нашла в себе силы натянуть штаны и закутаться в огромную, безразмерную толстовку, как в защитный кокон. Она снова сидела в углу, поджав колени, молча терпя ноющую, огненную боль во всем теле. Сухие салфетки, затолканные в трусы, медленно пропитывались кровью, вызывая противный, липкий холод. Она нервно кусала изнутри губы, до крови, пытаясь заглушить дикое желание закричать — от страха, от унижения, от полной, абсолютной обреченности.       Скрип открывающейся двери заставил ее вздрогнуть и вжаться в стену еще сильнее. На пороге, как и ожидалось, стоял Моблит. Его взгляд скользнул по нетронутой пище и бутылке с водой, и его скулы напряглись.       — Помереть удумала? — его голос прозвучал хрипло, без особой злобы, скорее с раздражением, как если бы он ругал непослушный инструмент.       Мэри не ответила. Она просто сидела, и ее вид — восковое лицо, впалые глаза, неровно остриженные волосы — был, пожалуй, ужаснее, чем вчера. Он осмотрел подвал деловым взглядом, будто просто совершал обход, и бросил ей к ногам свернутое байковое одеяло, грубое, но чистое.       — Сегодня придет Ханджи, — произнес он спокойно, но в его интонации проскользнула странная, несвойственная ему растерянность. Он не приказывал, не угрожал. Он предупреждал. Давая ей знать, что неизбежное случится, и к этому нужно быть готовой.       Он постоял еще мгновение, тяжелое молчание давило на него сильнее, чем на нее. И вдруг его сдержанность дала трещину.       — Все было бы куда проще... — он отчаянно провел рукой по коротко стриженным волосам и зашагал по небольшому пространству подвала, как зверь в клетке. — Вам нужно было просто согласиться тогда. Принять ее условия. Этого... всего этого могло и не быть...       Мэри медленно подняла голову. Она не сказала ни слова. Но ее взгляд, тот самый высохший, пустой взгляд, вдруг наполнился таким плотным, безмолвным, всеобъемлющим осуждением, что он пронзил Моблита насквозь. В нем не было ненависти. Только холодное, безжалостное презрение к самой его попытке оправдать случившееся. К его трусости прятаться за логику обстоятельств.       И этот взгляд был страшнее любых криков и проклятий. Он заставил Моблита замолчать и, отвернувшись, сжать кулаки, прежде чем резко развернуться и выйти, оставив ее с гнетущим знанием о предстоящем визите и с тихим укором, который жгл его изнутри.

────────────

Кабинет Ханжи.

      — Не ест? Одна морока. — Ханжи, разглядывая какие-то бумаги, даже не подняла глаз на Моблита, стоящего по стойке смирно. — Ну, насильно ее накормите, я не знаю. Не моя проблема, как, главное — результат.       — Хорошо, — глухо отозвался Моблит.       — И, кстати... Леви не объявлялся? — наконец-то ее взгляд скользнул по нему, испытующе и холодно.       — Нет.       — Понятно... — она отложила ручку, и на ее губах играла тонкая, разочарованная улыбка. — Может быть, она не настолько дорога ему, как мы думали... Что ж, очень жаль.       — Госпожа Ханджи...       — Моблит... — она посмотрела на него с легким раздражением. — Хватит ко мне так обращаться. Надоело.       — Прошу прощения... — он чуть склонил голову.       — Что ты хотел?       — Предупредить, что Мик вчера... немного перестарался.       — Перестарался? — она подняла бровь, но не стала развивать тему. Ее это не особенно интересовало.       — И это ты назвал «немного перестарался»? — ее голос стал тихим и опасным. — Господи... Что за похотливые животные. И где твой контроль, Моблит? Я поручаю тебе наблюдение, а не участие в оргии.       Когда Ханджи спустилась в подвал, ее единственный глаз медленно и пристально осмотрел Мэри, скукожившуюся в углу в грязной толстовке, с бледным, восковым лицом и неровно остриженными волосами. Мгновение — и ее лицо исказила гримаса неподдельного, почти физиологического отвращения. Она резко повернулась к Моблиту.       Ее взгляд снова вернулся к Мэри, и тон сменился на фальшиво-сочувствующий, сладкий и ядовитый.       — Мэри, милая? Ты еще жива там? Подай признак жизни, а то мы забеспокоились.       Мэри медленно подняла на нее взгляд. В ее глазах не было ни страха, ни ненависти — лишь пустота и глубокая, всепоглощающая растерянность. Она выглядела так, словно ее сознание вот-вот отключится, не выдержав реальности.       Ханджи кивнула Моблиту. Тто подал ей бутылку с водой. Она взяла ее и решительно подошла к Мэри. Грубо схватив девушку за подбородок, она с силой разжала ей челюсти и начала вливать воду в рот.       — Глотай, — ее приказ был твердым и безжалостным. — Ты мне не нужна в виде трупа. Пока что.       Мэри давилась, вода вытекала у нее из уголков рта, она судорожно кашляла, но Ханджи, не обращая внимания, повторяла действие снова и снова, пока бутылка не опустела наполовину. Она отпустила Мэри, и та рухнула обратно на пол, давясь и хрипя.       — Иди, — Ханджи бросила пустую бутылку Моблиту и указала на дверь. — Жди снаружи.       Тяжелая дверь захлопнулась, в подвале остались они вдвоем. Ханджи медленно обошла Мэри, ее взгляд скользил по ссадинам, синякам и жутковатым ожогам на коже.       — Ну что ж, — тихо начала она, останавливаясь перед ней. — Похоже, мой расчет был неверен. Ты и правда не стоишь того, чтобы из-за тебя ломали копья. Он даже не пошевелился, чтобы найти тебя. Жаль. Очень жаль.

────────────

      Первые визиты Ханджи в подвал были короткими и деловыми. Она стояла на пороге, ее единственный глаз холодно скользил по скукожившейся фигурке в углу. Сама властительница подвала устроилась на табуретке, вальяжно закинув нога на ногу. Она нарезала красное яблоко и медленно, не выпуская нож из рук, засовывала по кусочку в рот.       — Есть не хочешь? Глупо. Голодная смерть — не самый приятный исход, — ее голос звенел в сыром воздухе, но в ответ получал лишь тишину. Мэри не поднимала головы, ее дыхание было мелким и прерывистым. Ханджи, с раздражением хлопнув дверью, уходила, оставляя принесенную еду нетронутой.       В следующий раз она вошла решительнее, принеся с собой не только тарелку с простой едой, но и два стакана с терпким чаем. Она поставила один стакан рядом с Мэри, другой взяла себе и присела на ящик напротив, небрежно закинув ногу на ногу.       — Молчание — это, конечно, оружие, — начала она, отхлебывая чай. — Но очень тихое. Им никого не убьешь. Только себя. Леви, кстати, до сих пор не объявился. Интересно, он вообще ищет тебя? Или уже списал со счетов?       Она внимательно следила за малейшей реакцией, но Мэри лишь чуть сильнее вжалась в стену. Однако на этот раз, когда Ханджи ушла, тарелка осталась пустой. Это была маленькая, но важная победа.       Третий визит начался с молчания. Ханджи просто сидела, пила чай и смотрела на Мэри. Прошло минут десять.       — Знаешь, что самое отвратительное в нашем мире? — вдруг спросила она, не ожидая ответа. — Не жестокость. А привычка к ней. Сначала тебя от нее тошнит. Потом — просто знобит. А потом... ты сам становишься ее частью. И даже не замечаешь, как.       Она говорила тихо, почти про себя. И впервые за все время Мэри медленно, очень медленно подняла на нее взгляд. Не осуждающий. Не испуганный. Просто... внимающий.       — Он... он ведь тоже через это прошел, — прошептала Мэри, ее голос был хриплым от долгого молчания. Это был не вопрос, а констатация.       Ханджи вздрогнула, словно от неожиданного удара. Эта тихая фраза прозвучала громче любого обвинения. Она кивнула, отводя взгляд.       — Прошел. И мы тащили его через это. Я и Эрвин. Делали из него оружие. А потом удивлялись, почему оно не может быть чем-то иным.       Ханджи судорожно, но с каким-то странным облегчением выдохнула, будто с нее сняли тяжелый груз, о котором она и сама не подозревала.       — Эрвин не смог его отпустить... И я... я тоже не смогла.       Она замолчала, уставившись в пустоту перед собой. Мэри не решалась нарушить это хрупкое молчание, боясь спугнуть неожиданный поворот.       — Мы не были семьей, — продолжила Ханджи, ее голос потерял наигранную слащавость, став глухим и усталым. — Товарищи по оружию. Если быть точнее.       И она начала говорить. Медленно, с трудом подбирая слова, она погрузилась в воспоминания. Не те бравурные истории, что рассказывала раньше, а что-то более глубокое, личное, уязвимое. Она говорила о трудностях, о страхе, о моментах слабости, которые они скрывали друг от друга, но которые все равно чувствовали. Она призналась, что их «братство» было построено не только на взаимовыручке, но и на страхе оказаться слабыми, ненужными, быть выброшенными за борт. Мэри, слушая, вдруг осознала: когда-то Леви, Эрвин и Ханджи не врали друг другу. Когда-то они были вместе и заодно, потому что у них не было никого, кроме друг друга. Но это понимание, эта хрупкая связь — легко ломалась в мире, где выживал сильнейший, а слабость каралась смертью. Они сами стали жертвами системы, которую создали.       Она встала и вышла, оставив на полу не только чай, но и чистое, мягкое полотенце и свежую рубашку.       Следующая их «встреча» была больше похожа на странное чаепитие. Ханджи принесла печенье. Абсурдность жеста не ускользнула ни от одной из них.       — Я все думаю... — Ханджи крутила в пальцах свой стакан. — Ты могла бы просто сбежать. Найти какого-нибудь благообразного клерка. Спрятаться. Но ты выбрала его. Ушла от отца-тирана... к не меньшему тирану. Неужели... — она посмотрела на Мэри с искренним, неподдельным любопытством, в котором уже не было злобы, — ...неужели ты и правда его любишь? По-настоящему? Не из выгоды или страха?       Мэри долго молчала, глядя на темную жидкость в своем стакане. Казалось, она собирается с мыслями, с силами, чтобы выговорить это.       — Брак по расчету... был единственным способом спастись от отца, — начала она тихо, и слова давались ей с трудом. — Да. Я его подставила. ... я была готова на все, лишь бы вырваться. И Леви... поначалу… Я думала, просто сменила одну тюрьму на другую. Но...       Она сделала глоток чая, и ее руки чуть дрожали.       — Его принципы. Его странную, молчаливую преданность тем, кого он считает своими. То, как он... ни разу не поднял на меня руку. Не унизил. Я была благодарна просто за безопасность. А потом... — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была бездонная печаль, — ...а потом я поняла, что ... В него самого. Именно такого. Со всеми его демонами и причудами.       Она посмотрела прямо на Ханжи, и в ее глазах не было лжи.       — Я не хотела его менять. Я просто... хотела быть рядом. И то, что вышло... то, что между нами появилось... это было настоящим чудом. Которого я никогда не заслуживала.       Ханджи слушала, не двигаясь. Все ее теории, все расчеты рушились под тяжестью этой простой, страшной правды. Не было выгоды. Не было игры. Была просто... любовь. Та самая, которой не было места в их мире, которую она сама давно похоронила как слабость.       Она медленно поднялась. Ее лицо было застывшей маской, но в глазах бушевала буря. Она не сказала больше ни слова. Просто вышла, оставив Мэри одну. Но на этот раз в ее уходе не было злобы. Было нечто тяжелее — глухое, давящее осознание того, что, возможно, они уничтожили что-то хрупкое и настоящее. И исправить это было уже поздно. Слишком поздно.

***

      — Мы не можем идти на штурм вслепую, Леви! — Фарлан, опираясь на стол с разложенными картами и схемами, говорил спокойно, но каждый мускул на его лице был напряжен. — Координаты Кенни — это только точка входа. У них там минимум два этажа, подземные выходы, и мы не знаем, где именно она.       — Значит, проверим все, — сквозь зубы процедил Леви, вставляя обойму в пистолет.       — Комнату за комнатой?       После неудачной попытки побега Леви был похож на сжатую пружину. Он не лежал, а сидел на краю кровати, его здоровый кулак то сжимался, то разжимался. Глаза, устремленные в одну точку, сияли холодным, нечеловеческим огнем.       — Данные Кенни нужно проверить, — его голос был хриплым от напряжения. — Его люди могли ошибиться, или их специально подвели к ложной цели.       Фарлан, склонившись над планшетом с картами города, кивнул, не отрывая взгляда.       —Уже работаем. Изабель через свои старые медсестринские связи выясняет, не поступали ли в какие-то частные клиники или к знакомым «подпольным» врачам пациенты с... соответствующими травмами. — он не стал уточнять, какими. Все и так понимали.       — Бесполезно, — прохрипел Леви. — Ханджи не стала бы вести ее в место, связанное с нами. У нее свои люди.       — Это сужает круг, — парировал Фарлан. — Мы составляем список ее проверенных медиков. Кенни, — он повернулся к тому, кто лежал на соседней койке, бледный, но собранный, — твои ребята могут установить слежку за ними? Выявить аномальную активность.       — Попробуем, — коротко бросил Кенни, набирая номер на своем телефоне. Каждое движение давалось ему болью, но вина грызла сильнее сломанных ребер.       Изабель вбежала в палату, ее лицо было раскрасневшимся от бега и волнения.       —Есть кое-что! Один из санитаров морга... он иногда подрабатывает на Ханджи, убирая... последствия. Он сказал, что в последние дни никаких «неопознанных» тел молодых женщин не поступало. И никаких заказов на уборку в ее основных точках не было.       Леви медленно поднял на нее взгляд.       —Это что-то значит.       — Это значит, — подхватил Фарлан, — что она жива. И ее держат в месте, которое не ассоциируется с обычной деятельностью Ханджи. Не склад, не бар, не пункт приема. Что-то другое.       — Частный дом, — выдавил Леви. — Изолированный. Где не бывает лишних глаз. Где она могла бы... — он сжал кулаки так, что костяшки побелели, не в силах договорить.       — У Ханджи есть три таких объекта, — Фарлан увеличил на карте три отметки. — Загородный дом, квартира в элитном районе и... заброшенный особняк на старой фабричной территории.       — Дом отпадает, — тут же отрезал Кенни. — Туда она возит важных персон, шиковать. Не для грязной работы. Квартира... возможно. Но там соседи, пусть и богатые. Шум мог привлечь внимание.       Все взгляды устремились на третью точку — старый кирпичный особняк на территории заброшенной фабрики.       — Он, — ледяным тоном заключил Леви. — Изолированно, свои подвалы, свои подъездные пути. Никто не услышит.       — Штурмовать в лоб — самоубийство, — предупредил Фарлан. — Даже если мы соберем всех, кого можем. Охрана будет на высоте.       — Кто говорил про штурм? — Леви уставился на карту, его взгляд был похож на прицел. — Мы не будем штурмовать. Мы заставим ее саму вывести Мэри оттуда.       — И как? — спросила Изабель.       — Создадим угрозу, которую она не сможет проигнорировать, — Леви перевел взгляд на Фарлана. — Та самая информация, что у тебя есть. Тот компромат на ее сделки с полицией. Мы его «случайно» сливаем. Ее схватят первым делом. Ей придется бежать. И она не станет тащить с собой бесполезный груз. Или... обменяет его на гарантии своей безопасности.       В палате повисла тишина. Это был рискованный, отчаянный план, игра с огнем. Но это был план.       — У меня есть идея, — хрипло прозвучал голос со стороны. Кенни, бледный и похудевший, сидел, прислонившись к стене, но его глаза горели острым, живым огнем. — Мы не будем штурмовать. Мы устроим... отвлекающий маневр.       Все взгляды устремились на него.       —У Ханджи есть слабость — ее репутация. Ее власть держится на страхе. Если мы устроим погром на ее главном складе оружия на другом конце города, она будет вынуждена отправить туда значительные силы. Это ослабит охрану в том самом здании, где держат Мэри.       — Рискованно, — покачал головой Фарлан. — Если она заподозрит подвох...       —Она заподозрит, — перебил Леви. Его взгляд встретился с взглядом Кенни, и между ними пробежало мгновение полного понимания. — Но она не сможет проигнорировать. Ее гордость не позволит. Это... сработает.       — Я пойду на склад, — сказал Фарлан. — Соберу остатки наших старых контактов, устроим такой пожар, что она взвоет.       — А мы... — Леви посмотрел на Изабель, — ...пойдем за ней.       План был безумным, отчаянным, построенным на удаче и ярости. Но это был план. И это было лучше, чем сидеть и ждать.

***

      Дверь в подвал отворилась не с привычным резким скрипом, а почти осторожно. Ханджи стояла на пороге, и в ее позе не было прежней уверенности. Она выглядела уставшей, почти разбитой.       — Вставай, — сказала она, и ее голос звучал не как приказ, а как усталая констатация. — Пойдем.       Мэри, сидевшая в своем углу, медленно подняла на нее взгляд. В ее глазах не было ни надежды, ни страха — лишь глубокая апатия и вопрос.       — Я не буду тебя пытать, если ты об этом, — Ханджи отвела взгляд, разглядывая плесень на стене. — В этой сырости сдохнешь быстрее, чем от моей злости. Там... комната. С кроватью. И душем.       Она сделала паузу, словно подбирая слова, которые ей было несвойственно произносить.       — Ты мне... как напоминание. О том, до чего мы все можем дойти. И мне это напоминание сейчас нужнее, чем твои страдания.       Она повернулась к выходу, ожидая, но не требуя. Мэри, с огромным трудом, цепляясь за стену, поднялась. Ноги почти не слушались, все тело горело огнем боли и слабости. Она не понимала мотивов Ханджи, не верила в ее внезапную гуманность. Но перспектива кровати, возможность смыть с себя грязь и кровь... это было сильнее любого страха.       Молча, пошатываясь, она последовала за Ханжи из подвала в темный коридор, оставляя позади место своего уничтожения.

             Воздух вне подвала показался Мэри одновременно и облегчением, и новой формой пытки. Он был чистым, холодным, и каждый вдох обжигал легкие, напоминая, что она все еще жива, когда должна была бы сломаться.       Горячая вода смыла с кожи грязь, кровь и часть онемения, но не смогла смыть память. Мэри стояла перед зеркалом в небольшой, чистой комнате, куда ее отвела Ханджи. Ее отражение было чужим. Подстриженные своими же руками, неровные пряди волос едва доходили до плеч, открывая шею и делая лицо визуально более хрупким. Врач снова осмотрел ее, его прикосновения были профессиональными и безличными, когда он обрабатывал синяки, ссадины и ужасные ожоги. Мэри смотрела на это со стороны, как будто это происходило не с ней. В голове, слабой и ясной от голода и потрясения, зрела простая, циничная мысль:       Сначала калечат, а потом сами же и лечат. Какая тупая, бессмысленная трата ресурсов.       Чистая одежда, вымытое тело, подстриженные волосы — все это было лишь тонким слоем лака, нанесенным на треснувшую основу. Она чувствовала себя чучелом, наряженным для какого-то извращенного приема.       На пороге она столкнулась с Моблитом. Он стоял, как всегда, неподвижно, но его взгляд на секунду задержался на ней. Мэри остановилась и посмотрела на него. И в этом взгляде не было ни капли благодарности. Было холодное, безразличное осуждение. Ты – часть этого ада.       Его поздняя «доброта» в ее глазах была такой же грязной и лицемерной, как и его жестокость. Он был частью системы, сломавшей ее, и мытье рук в последний момент ничего не меняло. Она молча прошла мимо, оставив его с тяжестью этого немого приговора.       Когда она вышла в коридор, чтобы дойти до своей временной комнаты, из тени возник Мик. Он подошел так близко, что она почувствовала исходящий от него жар и запах дешевого одеколона, смешанный с потом. Она замерла, парализованная, как кролик перед удавом. Он медленно, преувеличенно глубоко вдохнул, провожая носом вдоль ее щеки, не касаясь. Он наклонился, его нос почти коснулся ее шеи, и он с преувеличенным наслаждением втянул воздух.       — М-м-м... Чистенькая... — просипел он, и его голос был грязным поглаживанием. — Пахнешь теперь мылом. Скучно. Но знаешь, — его голос был грязным шепотом, ползучим и липким. — Пахнешь теперь... чистой шлюхой. У меня аж встал. Вспомнил, как ты трепыхалась. Может, повторим? Только тихонечко. На этот раз без лишних зрителей.       Мир для Мэри сузился до точки. Она не дышала. Тело онемело, сердце заколотилось где-то в горле, издавая глухой, бешеный стук. Она не видела его лица — перед глазами плыли расплывчатые тени, запах пота и табака, смешанный с ее собственным ужасом. Она была снова там, на холодном полу, беспомощная и раздробленная. Единственной мыслью было исчезнуть.       Его слова были не просто оскорблением. Они были ключом, который открыл дверь в тот кошмар. Мэри почувствовала, как пол уходит из-под ног. Перед глазами поплыли пятна, в ногах появилась ватность. Она не могла пошевелиться, не могла издать звук. Она снова была той беспомощной, замерзшей тряпкой на бетонном полу.       — Мик.       Голос Ханджи прозвучал негромко,но с такой ледяной сталью, что даже он вздрогнул.       —Твое присутствие здесь больше не требуется. И запомни: подойдешь к ней ближе чем на пять метров — лишишься тех органов, которыми ты так любишь думать.       — Что, начальница, просто понюхал…       — Я сказала: «Не приближаться». — Ханджи вошла в столовую, ее единственный глаз был прищурен. — Приказы я отдаю один раз. Эта тема закрыта. Ты и твоя свора перешли все границы, в которых я вообще разрешаю существовать. Ты не подходишь к ней. Не смотришь на нее. Не дышишь в ее сторону. Понятно? Если я еще раз увижу тебя ближе чем за пять метров от нее, твои похотливые яйца отправятся в сувенирную банку к Леви.       Мик, бормоча что-то невнятное, нехотя отступил, бросив на Мэри полный ненависти взгляд.       — Моблит, — Ханджи перевела взгляд на него. — Отныне твоя задача — следить, чтобы никто из наших к ней не прикасался. Понятно?       Моблит молча кивнул, его лицо не выразило ничего. Ханджи тяжело вздохнула, наблюдая за ней.       — Иди в свою комнату. Принесут ужин.       Ее руки лежали на коленях, пальцы неподвижны. Взгляд был устремлен в окно, но не видел ни города, ни отражения в стекле. Он был обращен внутрь, в ту пустоту, что образовалась после того, как из нее вынули все — страх, ярость, стыд. Осталась только тяжелая, ватная апатия и тихий, непрекращающийся гул воспоминаний.       Ханджи, сидя напротив, говорила. Казалось, она нашла в Мэри неожиданную исповедницу. Она устроилась в кресле рядом, словно они были старыми подругами, и говорила. Говорила о прошлом, о Леви, об Эрвине. Ее слова были полны странной, болезненной нежности. Мэри слушала, не чувствуя ни страха, ни ненависти. Пришло лишь холодное, отстраненное понимание: Ханджи тоже любила. Любила их обоих — и Леви, и Эрвина — какой-то всепоглощающей, искалеченной любовью, которую сама не могла ни назвать, ни отпустить. «Кого же сильнее? — размышляла про себя Мэри. — И все эти пытки... это была месть за него? Или за себя, за то, что ее бросили?» Ответа не было.       Она разговаривала, комментировала, пыталась шутить. Мэри не чувствовала ни страха, ни ненависти. Только усталое понимание. Эта женщина, как и она сама, была запутана в своих чувствах. Была ли это любовь к Леви как к мужчине или как к части прошлого, которое она потеряла? Или вся ее ярость была направлена на Мэри как на ту, кто отняла у нее Эрвина, ее опору, ее почти брата? Ханджи и сама, вероятно, не могла бы ответить на этот вопрос.       Ирония ситуации не ускользнула от Мэри. Пока Ханджи убивалась по призракам прошлого, прямо у нее под носом был человек, чьи чувства были настоящими и очевидными. Моблит. Его преданность, его молчаливое присутствие, его попытки хоть как-то смягчить ужас — все кричало о его чувствах. И только Ханджи, ослепленная своей болью, не видела этого.       Когда Ханджи в очередной раз начала говорить о «старых днях», Мэри, все еще глядя в пустоту, тихо проговорила, обрывая монолог.       — Может, хватит искать ответы в прошлом? Или в тех, кто их уже не даст.       Взгляд скользнул за спину Ханджи, где в дверном проеме, как тень, стоял Моблит. Его массивная фигура была напряжена, а взгляд, обычно пустой, был прикован к Ханджи с такой немой, преданной тоской, что это было почти физически больно видеть.       Ханджи замолчала, удивленная.       —О чем ты? — спросила она, хотя по внезапной напряженности в ее плечах было ясно, что она поняла.       Мэри медленно перевела взгляд на Моблита, а потом обратно на Ханджи.       —Любовь... не всегда там, где мы ее ждем. Иногда она молча стоит за спиной, годами. И ждет, пока мы перестанем смотреть на закрытые двери и увидим открытое окно.       Она не сказала ничего прямо, но смысл повис в воздухе, кристально ясный. Ханджи резко обернулась, и ее взгляд встретился с взглядом Моблита. Тот не смутился и не отвел глаз. Он просто смотрел на нее с тем же немым обожанием, которое таил в себе, кажется, всегда.       Ханджи замерла. Сначала на ее лице вспыхнуло раздражение, затем — замешательство, и, наконец, — что-то похожее на горькое прозрение. Она снова посмотрела на Мэри, и в ее единственном глазе читалось не извинение — извиняться было бесполезно и слишком поздно, — а нечто иное. Благодарность за то, что кто-то увидел и назвал ту боль и ту пустоту, которые она сама в себе отрицала.       — Спасибо, — тихо сказала Ханжи. И это «спасибо» не имело ничего общего с раскаянием.

***