Dust and Purity

***

      Она смотрела на Мэри и видела не собеседника, а зеркало, в котором отражалось ее собственное, давно похороненное онемение. Она сама прошла через нечто подобное, слишком давно, чтобы помнить все оттенки этого чувства. Но общую картину — ощущение себя сломанным, испачканным предметом — она узнавала.       Мэри не отвечала. Она слушала, но слова отскакивали от нее, как горох от стены. Ее разум был занят другим. Он цеплялся за обрывки воспоминаний о Леви. Как он молча сидел с ней на кухне. Как его рука, шершавая и сильная, случайно касалась ее пальцев. Как он смотрел на нее в те редкие моменты, когда думал, что она не видит — с той самой непонятной, тяжелой нежностью, которая заставляла ее сердце биться чаще. Она прокручивала эти кадры снова и снова, как умирающий — последние мгновения света. Это были не утешительные мысли. Это была агония. Потому что она знала — той девушки, что жила в этих воспоминаниях, больше нет. Она испачкала ее. Разрушила. И пути назад нет.       Она не сказала Ханджи: «Отпустите». Она вообще почти ничего не говорила. Но Ханджи, с ее испорченной, выжженной душой, видела с пугающей ясностью. Она видела, как взгляд Мэри туманится, когда та вспоминает о доме. Как ее плечи непроизвольно сжимаются при мысли о возвращении. Это был не страх перед ним, а страх осквернить его своим присутствием.       — Ты не вернешься к нему, — констатировала не задавая вопроса. Она отпила вина, глядя на Мэри поверх бокала. — Не сейчас. Может, никогда.       Мэри не стала отрицать. Она просто медленно перевела на нее пустой взгляд.       — Ты не боец, это очевидно, — продолжила Ханджи, отставив бокал. — Тащить тебя на перестрелки или зачистки — бессмысленно. Ты сдохнешь в первый же день, и я зря потрачу ресурсы.       Она помолчала, оценивая.       —Но ты неглупая. Образованная. И сейчас... ты идеально понимаешь, как устроена боль. И страх. — в ее голосе не было сочувствия, лишь холодная констатация факта. — У меня есть дела, где это понимание полезнее кулаков. Допросы. Не те, что в подвале, — она мотнула головой, — а тонкие. Работа с долгами. Переговоры. С людьми, которые боятся, но пытаются врать. Ты сможешь видеть их насквозь. Потому что сама сейчас — одна сплошная рана, а рана чувствует рану.       Ханджи откинулась на спинку кресла.       —Останешься здесь. Будешь работать на меня. Не как пленница. Как сотрудник. У тебя будет комната, деньги, защита. И... дистанция. От него. От всего, что было. Пока не решишь, что делать дальше. Или пока не поймешь, что дальше ничего нет.       Она не предлагала дружбу, не искала прощения. Она предлагала сделку. Уродливую, циничную, но единственную логичную в их мире. Не просто отпустить — значит, признать свое поражение и оставить на произвол судьбы хрупкий инструмент, который, возможно, еще можно использовать. Убить — бессмысленно и, как ни странно, уже нежелательно.       Мэри слушала, и в ее ватной пустоте шевельнулась мысль. Это был выход. Не назад, в свет, который она уже не могла вынести, а в сторону, в тень. В мир, который ее сломал, но который, возможно, станет ее новой, уродливой нормой. Где ее «грязь» станет рабочим инструментом, а не клеймом.       Она медленно кивнула. Всего один раз. Это не было согласием. Это было признанием неизбежности.       Ханжи усмехнулась — коротко, беззвучно.       —Отлично. Моблит покажет тебе твой кабинет.       Она встала и вышла, оставив Мэри одну с тишиной, воспоминаниями о Леви и новым, темным будущим, которое внезапно обрело черты.       Комната, выделенная Мэри, была чистой, даже уютной, но для нее она оставалась продолжением подвала — клеткой с более мягкими стенами. Она сидела на краю кровати, не двигаясь, спиной к двери. Ее руки лежали на коленях ладонями вверх, как у беспомощного существа, ожидающего удара. Она не плакала. Не металась. Дыхание было настолько поверхностным и тихим, что грудь почти не поднималась. Она просто существовала, как предмет, оставленный в забвении. Ночь давно опустилась на город, но для нее понятия дня и ночи стерлись.       Ханджи, наблюдая за ней через камеру или через доклады Моблита, хмурилась. Она видела это раньше — как человек замыкается в себе, переставая реагировать на внешние раздражители. Но ей была нужна функциональная единица — не овощ. И она действовала тоньше. Присылать мужчину, даже Моблита, сейчас было бы жестоко и контрпродуктивно. Вместо этого, на следующее утро, дверь в комнату Мэри тихо открылась, и на пороге появилась девушка.       Она была невысокой, с аккуратно собранными в низкий хвост рыжевато-каштановыми волосами и спокойным, серьезным лицом. В руках она держала поднос с завтраком.       — Ханджи попросила меня принести тебе еду. Меня зовут Петра. Можешь обращаться ко мне, если что-то нужно.       Мэри не обернулась. Петра, не смутившись, вошла и поставила поднос на прикроватную тумбочку. Она заметила нетронутый ужин с прошлого вечера.       — Тебе нужно есть, — тихо, но настойчиво сказала она. — Силы тебе понадобятся.       Мэри молчала. Но что-то в этом тихом, ровном голосе, в самой ауре этой девушки — ни агрессивной, ни жалостливой — задело какую-то струну. Возможно, цвет волос, отдаленно напоминавший Изабель, пробил брешь в ее онемении.       — Почему... вы здесь? — голос Мэри прозвучал хрипо, словно ее не использовали несколько дней.       Петра, убрав старый поднос, села на стул у стены, соблюдая дистанцию.       — Мой отец работает на Ханджи. Я... выполняю поручения. Не самые грязные. В основном, курьерские задачи, работа с документами. — она помолчала. — Это работа. Как любая другая.       Несколько дней Петра появлялась регулярно. Она не пыталась насильно разговаривать, не лезла с утешениями. Она просто находилась рядом, иногда принося еду, иногда книгу или просто сидя в тишине. Постепенно Мэри начала переносить ее присутствие. Она даже начала машинально есть, когда Петра была в комнате, просто чтобы та отстала.       Петра Рал стала появляться в комнате Мэри чаще. Их общение было односторонним: Петра говорила тихим, ровным голосом о нейтральных вещах — о погоде, о книге, которую она недавно прочитала, о том, как выглядит город с верхних этажей здания. Мэри по большей части молчала, но уже не замирала в ступоре при ее появлении. Она иногда кивала, иногда ее взгляд ненадолго фокусировался на говорящей. Это был крошечный прогресс. На третий день, поставив поднос с завтраком, Петра не сразу ушла. Она посмотрела в окно, на хмурое небо.       — Сегодня шестое декабря, — тихо сказала она, не глядя на Мэри. — У меня день рождения.       Мэри, сидевшая в своем обычном оцепенении, не отреагировала.       — Обычно отец дарит мне цветы, — продолжила Петра, и в ее голосе прозвучала легкая, несвойственная ей грусть. — А сейчас он в отъезде. И... здесь не с кем отметить. — она повернулась к Мэри. — Может, ты просто посидишь со мной? В качестве подарка. Хоть полчаса. Без молчания.       Что-то в этой просьбе — не жалость, не приказ, а простая, человеческая нужда в другом человеке в такой день — дрогнуло в ледяной коре Мэри. Она медленно, почти незаметно кивнула.       Петра слабо улыбнулась и села на свой стул. Она начала говорить. Не о работе, не о Ханжи. Она рассказывала о своем отце, о том, как он растил ее одного, о его смешных привычках, о том, как она в детстве боялась грозы. Голос ее был ровным, спокойным, он тек, как ручей, омывая острые камни молчания Мэри.       И в этот день она говорила больше обычного. О том, как мечтала в детстве стать учительницей. О том, как ее отец, суровый человек, все же тайком покупал ей сладости. Она не лезла в душу к Мэри, просто делилась кусочками себя. И Мэри, слушая, в какой-то момент прошептала:       — Мой младший брат... любил прятать мне конфеты в карманы перед школой.       Это было первое за много дней предложение о себе, вырванное атмосферой странной, хрупкой доверительности. Петра не стала развивать тему, лишь мягко улыбнулась.       И Мэри, начала понемногу оттаивать. Сначала это были лишь односложные ответы. Потом — короткие фразы. Она не говорила о себе, о Леви, о случившемся. Но она слушала. И в ее глазах, пустых и выжженных, иногда мелькала искра интереса. В аду, созданном Ханжи, она неожиданно нашла островок тихой, спокойной человечности.       На следующий день она пришла не с едой, а с небольшой картонной коробкой.       —Это тебе. Не смотри так, это не взрывчатка, — в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая шутка. — Я подумала.... Просто... За твою компанию вчера.       Сложенное аккуратной стопкой красивое платье нежно-голубого цвета — простое, элегантное. Ткань ощущалась такой мягкой под пальцами. Она не надела его, но положила рядом на подушку и иногда касалась ее, как талисмана.       Их странное, хрупкое перемирие с болью длилось уже неделю. Петра стала для Мэри тихим якорем, единственным светом в кромешной тьме ее существования. Вся жизнь Мэри теперь была сведена к хрустальным воспоминаниям о Леви. Она жила в них, как в крепости, и любая мелочь, напоминавшая о нем, была одновременно и мукой, и спасением.       Именно поэтому она начала замечать. Сначала это было смутное, фоновое ощущение, которое она яростно отвергала, списывая на свою израненную психику.       Петра, рассказывая о курсах самообороны, обмолвилась:       — Инструктор все время орал. Невыносимо. А мой бывший... терпеть не мог крика. он никогда не повышал голос. Говорил, что шум — это беспорядок. С ним все решалось одним взглядом.       На четвёртый день Мэри наблюдала, как Петра наливает чай и машинально проводит пальцем по ободку чашки, проверяя на скол. У Мэри перехватило дыхание. Это его черта…       Этот жест, до мелочей точный, был его, Левиным. Совпадение, — отрезала она мысль, чувствуя, как холодный ужас подползает к сердцу.       И вот наступил седьмой день. За чаем Петра, не глядя, положила в свою чашку три ложки сахара.       — Ты всегда так много... — голос Мэри сорвался на полуслове. Она смотрела на сахар, и в голове у нее зазвучал его голос.       — Привыкла, — Петра слабо улыбнулась, глядя на кружащиеся в чашке кристаллы. — А он... всегда пил черным. Горький. Говорил, это помогает. Что сладость…       Она запнулась,подбирая слово, и в этот момент ее взгляд встретился с взглядом Мэри. И в тишине комнаты их голоса, один — тихий и ностальгирующий, другой — беззвучный шепот отчаяния, слились воедино, произнося одну и ту же, чужую фразу:       — ...притупляет чувства.       Слова повисли в воздухе, отзвучав жутким, идеальным дуэтом.       Петра замолкла, широко раскрыв глаза. Для Мэри же мир рухнул в абсолютной тишине. Это не было паранойей. Это не было совпадением. Они только что хором процитировали его, как священный текст. И это значило только одно: они обе его учили. Они обе жили с ним. Они обе любили его.       Мэри медленно поставила чашку. Звук о блюдце прозвучал оглушительно громко. Она подняла на Петру взгляд, полный не обвинения, а страшного, окончательного понимания и потери.       Петра увидела в ее глазах крушение всего хрупкого доверия, что им удалось построить. Вина и ужас отразились на ее лице.       — Леви...— прошептала она, и в этом одном слове было все признание.       Мэри не ответила. Она больше не могла. Она медленно поднялась, отвернулась к стене, и ее молчание стало густым и абсолютным — саваном, наброшенным на их странную дружбу. Петра, поняв все, тихо вышла.       А Мэри, сидя на кровати и глядя в стену, чувствовала, как последние остатки надежды покидают ее. Теперь, когда она знала о Петре, мысль о Леви стала невыносимой.       Она плакала о том, что даже ее самые сокровенные воспоминания, ее личное евангелие о Леви, оказалось общим достоянием. И другая женщина знала его текст наизусть.       Мир для Мэри не рухнул с грохотом. Он просто... выцвел. Звуки стали приглушенными, свет — тусклым. С этого момента любое подобие прогресса рухнуло. Мэри перестала выходить из комнаты вообще. Она не прикасалась к еде, которую приносили. Она не отвечала, когда к ней обращались. Она просто сидела на кровати или лежала, уставившись в потолок.       Ночью, когда боль становилась невыносимой, она закусывала кулак, чтобы не закричать, а ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она прижимала колени к груди, пряча в них лицо, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Ее плечи тряслись, а в ушах стоял оглушительный гул стыда и отчаяния.       Теперь ее мысли крутились не только вокруг того, что она потеряла, но и вокруг того, что у него было до нее. Что-то чистое, настоящее. А она... она была лишь испорченной заменой, ошибкой, которую он, возможно, уже давно проклял. Петра своим существованием стала живым напоминанием о том, что та жизнь, к которой она так отчаянно хотела вернуться, возможно, никогда по-настоящему ей и не принадлежала. И теперь мысль о том, чтобы увидеть его снова, казалась ей пыткой хуже любой, что учинил Мик.

***

      Атмосфера в кабинете Ханджи была густой, как перед грозой. Моблит, стоя по стойке смирно, чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он видел холодную решимость в единственном глазе своей босс.       — Она не выходит, не ест, не говорит, — сухо констатировала Ханджи, глядя на отчет Петры. — Неделя. Наши беседы не работают. Ласковый подход провалился.       — Нужно время. — глухо произнес Моблит.       — Время — роскошь, которой у меня нет, — отрезала она. — Я дала ей шанс. Она им не воспользовалась. Значит, нужен другой стимул.       Она повернулась к Мику, который стоял у двери с тупой, самодовольной ухмылкой.       — Пойдем.       Моблит сделал шаг вперед, перекрывая им путь к выходу. Его массивная фигура дрогнула от внутреннего напряжения.       — Ханджи. Вы же сами дали приказ держать его подальше от нее.       — Защищаешь ее? — сипло огрызнулся Мик, его глаза со злобным весельем скользнули по лицу Моблита.       Моблит проигнорировал его, глядя на Ханджи.       — Это не сработает. Она сломается окончательно.       — Говорила, — парировала Ханджи, ее голос стал низким и опасным. — И она мне пообещала работать. Я не привыкла ждать. Иногда, чтобы машина заработала, нужно стукнуть по мотору. И он заводится.       — Она не машина! — в голосе Моблита впервые прозвучали отзвуки чего-то, кроме привычной покорности. Это была вспышка отчаяния.       — Ох, какой ты у нас внезапно праведник, — язвительно протянул Мик. — Прямо святой. А помнишь, как мы того перекупщика в прошлом месяце...       — Заткнись, — бросил ему Моблит, не глядя. Он видел, что Ханджи неумолима. Ее терпение лопнуло, и теперь в ней говорил чистый, холодный расчет Эрвина — готовность сломать все, что не вписывается в систему. Он опустил голову, сдаваясь. Сопротивляться дальше значило подписать себе приговор. Он молча отошел в сторону, пропуская их. Его сжатые кулаки спрятались в карманы.       Дверь в комнату Мэри распахнулась с такой силой, что та ударилась о стену. На пороге стояла Ханджи, а за ее спиной — кошмар, воплощенный в плоти. Мик.       Мэри, сидевшая на кровати, замерла. Ее глаза, пустые и потухшие, расширились, в них вспыхнул чистый, животный ужас. Она инстинктивно отползла к изголовью, вжавшись в стену, словно пытаясь провалиться сквозь нее.       Ханджи вошла, ее взгляд скользнул по неподвижной фигуре на кровати.       —Я дала тебе время. Дала тебе выбор. Ты его не сделала. Значит, выбираю я. — Она указала большим пальцем на Мика. — Запрет с него снят. С этого момента он может приходить сюда, когда захочет. Чем он будет заниматься... меня больше не касается. Работай — и он оставит тебя в покое. Не работаешь... — она пожала плечами, — ...значит, ты не нужна как сотрудник, но можешь пригодиться иначе.       Мик, услышав это, широко ухмыльнулся. Он сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по Мэри с откровенным, хищным голодом.       —Слышала, куколка? — он глубоко, с наслаждением вдохнул воздух в комнате.       Мэри не издала ни звука. Она просто сжалась в комок, ее дыхание стало частым и поверхностным, глаза застыли в немом крике. Она потеряла дар речи, парализованная страхом.       Ханджи наблюдала за этой реакцией несколько секунд. Ее лицо оставалось каменным.       —Я воспринимаю это как отказ, — холодно заключила она и развернулась, чтобы уйти. — Удачи.       Ханджи, холодно бросив свою ультиматум, развернулась и вышла, хлопнув дверью. Но Мик не последовал за ней. Он остался в комнате, и щелчок поворачивающегося ключа изнутри прозвучал для Мэри громче любого выстрела.       — Ну что, красавица, остались наедине, — его голос был густым от предвкушения.       Паралич, сковавший Мэри, вдруг сменился диким, животным порывом к выживанию. Она рванулась с кровати к двери, отчаянно дергая ручку, но дверь не поддавалась.       — Нет... пожалуйста, нет... — ее голос был хриплым, прерывающимся от слез. Она прижалась спиной к двери, глядя на него с таким ужасом, что это, казалось, лишь распаляло его.       — О, теперь хочется поработать? — усмехнулся он, медленно приближаясь, как кот, играющий с мышью. — Но работа у тебя теперь другая. Ты моя личная игрушка. Ханджи тебя мне подарила. Чувствуешь честь?       Он был на ней за мгновение. Грубые руки схватили ее за запястья, с силой скручивая их. Она отчаянно вырывалась, царапалась, кричала — нечленораздельные, полные ужаса звуки. Ее сопротивление лишь злило его. Он с силой швырнул ее на кровать, и пока она пыталась отползти, достал из-за пояса складной нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете.       — А ну-ка, перестань дрыгаться, шлюха, — прошипел он, прижимая лезвие плоской стороной к ее щеке. Холод металла заставил ее замереть. — Видишь? Могу и порезать. Сделать тебе еще одно «украшение».       Он использовал ее шок, чтобы грубо перевернуть ее и связать ей руки за спиной тем же ремнем, что был на нем. Она была в ловушке.       — Леви! — вырвался у нее отчаянный, раздирающий крик, последняя мольба о спасении, обращенная в пустоту.       Мик залился громким, похабным смехом.       —Леви? Ох, в ролевые игры играешь? — он наклонился к ее уху, его дыхание обжигало кожу. — Ну зови, детка. Зови громче. Мне нравится. Все равно он тебя не услышит. А если бы и услышал... — он грубо рванул с нее одежду, — ...то плюнул бы на такую грязную потаскуху. Кому ты нужна, испорченная обезьяна? Ему? Да он тебя сейчас с порога вышвырнет.       Он снова провел лезвием ножа по ее коже — не резал, просто водил холодным металлом от горла, вдоль ключицы, по животу, опускаясь все ниже. Каждое прикосновение было пыткой, ожиданием боли, которая не наступала, но от этого была лишь страшнее. Ее тело содрогалось в конвульсиях ужаса, она зажмурилась, пытаясь сбежать в темноту, но ее возвращали его руки, его вес, его голос.       — Никто тебе не поможет. Никто. Ты теперь мое дерьмо. И будешь им, пока мне не надоест.       За дверью, прислонившись лбом к холодной стене, стоял Моблит. Каждый сдавленный крик, каждый отчаянный стон Мэри отзывался в нем глухой болью. Его разрыв между долгом, слепой преданностью Ханджи, и тем, что он счел бы подлостью в любом другом случае, достиг пика. Он не мог войти. Приказ был ясен: Ханджи разрешила это. Нарушить приказ значило предать ее.       Когда через некоторое время дверь открылась и Мик вышел, поправляя одежду, Моблит стоял там же. Его лицо было каменным.       — Ну что, стражник, все прослушал? — Мик ухмыльнулся, его глаза блестели от садистского удовольствия. — Научился чему-нибудь? Или тоже захотел? Может, в очередь станешь, защитник грязной подстилки Леви?       Моблит не ответил. Он медленно выпрямился.       —Пойдем, покурим, — его голос был ровным и глухим.       Мик фыркнул, но последовал за ним по коридору к черному ходу, выходящему в глухой переулок.       Как только дверь захлопнулась за ними, Моблит развернулся. Не было никаких слов. Его первый удар, точный и сокрушительный, пришелся Мику в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, издав булькающий звук. Второй удар, в челюсть, отбросил его к стене.       — Ты... сука... — пытался выругаться Мик, выплевывая кровь.       Моблит не слушал. Он методично, с холодной яростью, избивал его. Удары сыпались в живот, по ребрам, по лицу. Он не пытался убить. Он хотел причинить боль. Унизить. Оставить его в луже его же крови и блевотины, но в сознании.       — Защитник... шлю... хи... — хрипел Мик, уже не в силах подняться. Моблит в последний раз пнул его сапогом в бок, заставив содрогнуться от боли. Затем он наклонился, схватил Мика за волосы и приподнял его окровавленное лицо.       — В следующий раз я сломаю тебе позвоночник, — прошипел он прямо ему в ухо, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И Ханджи ничего не скажет. Потому что ты — расходный материал. А я — нет. Запомни это.

***

      Первые сорок восемь часов Леви провел в попытках вырваться из больничной палаты. Это была не ярость вспышки, а холодное, методичное безумие. Он срывал капельницы, игнорируя протесты Филисса, и молча, с лицом, высеченным из гранита, пытался встать и одеться. Фарлан и Изабель сменяли друг друга у его двери, физически не давая ему уйти. Споры были краткими и яростными.       — Ты даже не знаешь, куда идти! — кричал Фарлан, в очередной раз удерживая его за плечи.       — Буду искать. Пока не найду, — был единственный, хриплый ответ.       Он почти не спал. Когда его накрывало истощение, он засыпал на пятнадцать минут, чтобы проснуться с тем же ледяным огнем в глазах. Он не плакал. Не рвал на себе волосы. Вся его боль ушла внутрь, кристаллизовалась в нечто твердое и смертоносное. Единственное, что он допускал, — воду и черный кофе, который заваривала Изабель, глядя на него с безмолвным страхом. Странно было то, что он отказывался от чая…       Кенни, оправившись достаточно, чтобы ходить, принес первые крохи информации. Его сеть контактов работала, но Ханджи заметала следы. Координаты, которые он дал изначально, оказались ложными — там был пустой ангар. Это подтвердило худшие подозрения Леви: ее не просто забрали. Ее спрятали.       Он понял, что лобовой штурм вслепую — самоубийство. Он выписался из больницы, хотя Филисс умолял его остаться, предупреждая, что кость может срастись неправильно. Леви отреагировал на это так, будто ему сообщили о дожде.       Они перебрались на конспиративную квартиру Фарлана. Воздух в ней был наполнен запахом старой пыли, оружия и невысказанной вины. Леви, бледный и осунувшийся, с неестественно прямой спиной, стал центром этого молчаливого урагана.       Он заставил Фарлана вытащить все старые схемы владений Ханджи, все известные им точки. Они сидели ночами, отмечая на карте возможные места, где могли держать Мэри. Леви отвергал логичные варианты — слишком очевидные. Он искал не просто склад или подвал. Он искал место, куда бы он спрятал самое ценное и самое уязвимое.       — Она не в центре, — говорил он, его палец водил по карте. — И не на главных объектах. Она где-то на периферии. Там, где тихо. Где никто не ждет проблем. Вторая неделя.       Они начали действовать. Маленькими, точечными вылазками. Леви, движимый чистой волей, игнорировал боль в ключице. Он научился компенсировать ее, его движения стали чуть более резкими, но менее точными. Фарлан шел за ним как тень, прикрывая тыл. Они вскрывали запасные выходы, проникали на заброшенные склады, подслушивали разговоры мелких шестерок.       Они не находили ее. Но они находили следы. Следы усиленной охраны в неожиданных местах. Слухи о том, что Ханджи «занята новым проектом» и стала еще более непредсказуемой. Один раз они наткнулись на двух болтливых, которые упомянули, что Мик, «получил новую игрушку и не вылезает из своей берлоги».       Изабель в это время была их тылом. Она обеспечивала связь, обрабатывала информацию, которую добывали Кенни и его люди. Она видела, как Леви с каждым днем становится все более призрачным. Он не говорил лишних слов. Не тратил силы на эмоции. Он был похож на идеально отлаженный механизм, единственной целью которого был поиск. Третья неделя.       Напряжение достигло пика. Леви почти перестал спать. Он сидел перед картой. Он перестал даже делать вид, что ест. Фарлан, глядя на него, понимал, что они бегут наперегонки со временем, и не в их пользу. Леви сжигал себя, и скоро от него останется лишь пепел.       Именно тогда, через свои каналы, Кенни принес новость, которая все изменила. Не о местонахождении Мэри, а о событии.       — Мика избили, — хрипел он, входя в комнату. — Сильно. Поломал ребра, челюсть. Нашли в переулке возле одного из их тыловых объектов.       Леви медленно поднял голову. В его глазах, впервые за долгие дни, мелькнуло нечто, кроме пустоты. Огонек. Не надежды. Предвкушения.       — Кто? — одним словом спросил Фарлан.       — Неизвестно. Но шепчут, что это внутренние разборки. Моблит якобы, уводил Мика, а потом вернулся один.       Леви встал. Его движения снова обрели ту кошачью плавность, что была ему свойственна.       — Это оно, — тихо сказал он. — Разлад. Слабость.       Он подошел к карте и ткнул пальцем в район, где нашли избитого Мика.       — Она здесь. Где-то здесь. И они начали грызть друг друга.       Он повернулся к ним. Его лицо было по-прежнему бледным и изможденным, но теперь в нем читалась не просто решимость, а холодная, безжалостная уверенность хищника, учуявшего кровь.       — Мы идем на штурм.       И в тишине комнаты его слова прозвучали не как угроза, а как приговор.

***

      Дверь в комнату Мэри открылась без стука. На пороге стояла Петра, ее лицо было бледным и решительным. Охранник, новый, незнакомый, мотнул головой, пропуская ее. Взгляд Петры упал на пол, и ее сердце упало. Мэри лежала на голом полу, свернувшись калачиком, неподвижная, словно кукла, выброшенная на свалку.       — Мэри! — Петра бросилась к ней, опускаясь на колени. Она нащупала слабый пульс на запястье и с облегчением выдохнула. В аптечке судорожно руки нашли маленький флакон с нашатырным спиртом и поднесли к ее носу.       Мэри вздрогнула, ее сознание вернулось мучительной волной тошноты и боли. Она отшатнулась, увидев склонившееся над ней лицо, но в ее глазах не было ненависти — лишь глубокая, бездонная усталость. Она молча позволила Петре поднять себя и усадить на кровать, позволила вливать в нее маленькими глотками воду. Она не была рада. Но в ее опустошенном взгляде мелькнуло слабое, едва уловимое облегчение: не он. Пришёл не он.       Петра чувствовала себя виноватой и беспомощной. Она молча убрала в комнате, принесла свежую воду, попыталась расчесать спутанные, короткие волосы Мэри. Та не сопротивлялась, но и не участвовала, глядя в одну точку.       На следующий день Петра пришла снова. И снова. В один из вечеров, Мэри, не поднимая головы, вдруг заметила. Цвет... изменился.       — Ты... — ее голос был хриплым шепотом.       Петра коснулась своих волос, покрашенных в темный, почти шоколадный коричневый.       — Мне не идет, да? — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.       Мэри не ответила. Она просто смотрела. Это был первый луч чего-то странного, непонятного, пробивающийся сквозь ее мрак.       Вечером Петра вошла с особенно решительным видом. Дверь закрылась, и она, не теряя времени, подошла к кровати.       — Слушай меня, — ее голос был тихим, но твердым. — Я выведу тебя отсюда.       Она достала из сумки сверток со своей собственной одеждой.       —Вот. Переоденешься. Я останусь здесь, прикинусь тобой. Ты уходишь. По этому коридору налево, до конца, там лестница. Спускаешься на первый этаж. Там будет дверь в подсобку, а из нее…       — Зачем? — один-единственный вопрос, полный недоверия и боли.       Мэри смотрела на нее с немым недоумением, в котором впервые за долгое время проступила искра осмысленности.       Петра сжала ее руки.       —Потому что он ждет тебя. Леви. Я знаю. Он не тот человек, который сдается. Он ищет тебя. И ты... ты должна бороться. Хотя бы для него.       Имя, как раскаленный нож, пронзило Мэри. Она содрогнулась и отвернулась, снова уходя в себя.       — Он... он не захочет, — прошептала она, и в ее голосе зазвучало эхо слов Мика. — Такую грязную... такую, как я... ему не нужна. Незачем возвращаться.       В этот момент дверь снова открылась. На пороге стоял Моблит. Его взгляд скользнул по Петре, склонившейся над Мэри, по ее темным волосам, по странной, почти умоляющей позе. Он молча закрыл дверь за собой.       — Объясни, — коротко бросил он Петре.       Та, запинаясь, начала что-то ложно бормотать о том, что просто принесла еду и утешает Мэри. Моблит слушал, его каменное лицо не выражало ничего. Когда она замолчала, он тяжело вздохнул.       — Мик не придет. Он не может. Еще долго. У него сломаны ребра и челюсть.       — И... кто его так? — удивленно выдохнула Петра.       — Я.       Повисло молчание. Двое людей, служащих Ханджи, смотрели друг на друга и понимали — они по разные стороны баррикады, но на одной стороне в этом частном вопросе.       — Я выведу ее, — тихо сказала Петра. — Сегодня.       — Глупость. Тебя сразу вычислят, — отрезал Моблит. — Но...       Он перевел взгляд на Мэри, которая, казалось, снова отключилась, но его следующие слова были обращены к обеим.       — Остаетесь здесь на ночь. Обе. Я предупрежу охрану снаружи. Никто не войдет. Утром, в шесть, во время смены, я зайду. Выведу сначала ее, — он кивнул на Мэри, — под видом тебя, Петра. Отведу в безопасное место. Сразу вернусь, выведу уже тебя. Когда Мик оправится и придет сюда, на посту буду не я. Все претензии будут к нему. К нам они предъявить ничего не смогут.       Это был рискованный, почти безумный план. Но это был единственный шанс.       Петра кивнула, ее глаза блестели. Моблит, не глядя больше ни на кого, развернулся и вышел, чтобы замолвить слово за них перед ночной сменой. Мэри хоть и слышала их пьяное желание, но оставалась пассивна.       Ночь тянулась мучительно долго. Мэри не спала. Она сидела, прижавшись к стене, и смотрела на Петру, которая дремала, сидя на стуле у двери. Темные волосы Петры в полумраке казались почти черными. Это был жест отчаяния и жертвы, который Мэри наконец-то начала понимать.       Когда первые лучи утра окрасили небо в серый цвет, дверь тихо открылась. Моблит, безмолвный и мрачный, жестом подозвал Мэри. Он протянул ей куртку Петры.       — Пора.       Мэри медленно поднялась. Она посмотрела на Петру, которая ободряюще кивнула. Потом ее взгляд встретился с взглядом Моблита. Никаких слов благодарности. Просто короткий, кивок — знак того, что она готова.       Она сделала шаг вперед, из комнаты, в коридор, который вел к свободе. К Леви. Страх и стыд все еще сковывали ее душу.

***