Dust and Purity

***

      Сознание вернулось к Мэри волной тошнотворной, рвущей на части боли. Она не проснулась — она провалилась в реальность, что была на сто крат хуже любого кошмара. Пронизывающий холод сырого бетона впивался в кожу сквозь тонкую ткань одежды, прожигая до костей. Голова раскалывалась, в виске пылал огненным шаром синяк, пульсируя в такт бешеному, сбивчивому стуку сердца. Она лежала на голом, шершавом полу в абсолютно пустой комнате, стены которой покрывали подтеки плесени и отслаивающаяся штукатурка. Воздух был спертым, густым, пахнущим пылью, сыростью и чем-то еще — сладковато-тошнотворным, будто здесь когда-то разлагалась плоть.       Перед ней, расставив ноги, словно два монумента жестокости этого мира, стояли Мик и Моблит. Мик вертел в своих грязных, покрытых татуировками и шрамами пальцах тот самый черный прибор — рацию, которую Фарлан с такой уверенностью вручил Леви. Символ их ложной безопасности, теперь ставший орудием пытки.       — О, просыпается наша птичка, — сипло прошамкал Мик, его голос скрипел, как несмазанная дверь. Он присел на корточки, приблизив к ее лицу свое одутловатое, усеянное щетиной лицо. — Скулила во сне. Звала кого-то. Ле-ви, — он передразнил ее, растягивая имя с похабной интонацией. — Думаешь, он примчится тебя спасать? Как в сказке?       Мэри попыталась отползти, но тело не слушалось, отзываясь острой, режущей болью в ребрах и спине. Каждое движение давалось с трудом.       — Не уползешь, красавица, — ухмыльнулся он и поднес рацию прямо к ее уху. Из динамика доносилось лишь мертвенное, оглушительное шипение. — Слышишь, сука? Это тишина. Это твой герой. Он все слышал. Слышал, как тот старый козел Кенни грохнулся. Слышал, как ты взвизгнула. И ничего. Ни-че-го. Не сделал. А ты... ты просто мусор..       Каждое слово было похоже на удар тупым ножом, ржавым и холодным, разрывающим душу изнутри. В его словах не было лжи — лишь горькая, унизительная, абсолютная правда. Леви был прав, запрещая ей идти. Она была не просто наивной дурой. Она была катастрофой. Живым, дышащим провалом, который использовали, чтобы нанести ему сокрушительный, смертельный удар.       — Он... он предупреждал меня, — выдохнула она, и слова смешались с солеными слезами, которые текли по ее лицу сами, помимо воли. Это были слезы не страха перед болью, которую ей причинят. Это были слезы стыда. Стыда за свою глупость, за свое высокомерие, за то, что она, думая о спасении, сама завела его в ловушку.       — Ох, как трогательно, — фыркнул Мик и резко пнул ее ногой в бок.       Мэри сжалась в комок, пытаясь вобрать в себя боль, издав сдавленный, хриплый стон. Воздух перехватило, в глазах потемнело.       — Ну что, принцесса, — его голос стал низким, грязным и скользким, как масляная лужа. — Теперь познакомишься с реальностью. Ханжи сказала сделать с тобой... кое-что. Чтобы твой Аккерман наконец-то понял, с кем связался. Чтобы знал, что его личную вещичку... попользовали и испортили.       Он сделал шаг вперед, и его тень, отбрасываемая единственной тусклой лампочкой под потолком, накрыла ее с головой, поглотив последние проблески света. Моблит, стоявший у двери, скрестил на массивной груди руки. Его лицо оставалось каменным, безучастным. Он был просто стеной, преградой, за которой не было спасения.       — Нет... нет! — вырвался из ее горла отчаянный, хриплый крик.       Когда он наклонился, чтобы схватить ее, инстинкт самосохранения, заглушивший на секунду паралич, сработал. Она изо всех сил ударила его коленом в пах.       Мик взвыл, больше от ярости, чем от боли, и отпрянул, схватившись за промежность. Его лицо исказила гримаса чистой ненависти.       —Ах ты, сука... так даже интереснее! — прошипел он, выпрямляясь и переводя взгляд на Моблита. — Моблит, не поможешь? Эта строптивая кошка меня не слушается.       — Я в этом не участвую, — глухо, без единой эмоции, ответил Моблит. Он казался настолько отрешенным, что его присутствие было почти призрачным.       — Ссыкло, — бросил ему Мик, плюнув на пол.       Он снова двинулся к Мэри, на этот раз с еще большей злобой. Она отчаянно сопротивлялась, пытаясь бить его по лицу, царапать, кусать. Ее ногти оставили несколько красных полос на его шее, но это лишь разозлило его еще больше. Он с силой прижал ее к полу, его вес давил на нее, выживая воздух из легких. Грубые руки рвали с нее одежду, ткань с треском расходилась по швам. Она чувствовала шершавость его пальцев на своей коже, и каждый прикосновение вызывало волну тошноты и леденящего душу ужаса.       Его дыхание, хриплое и прерывистое, обжигало ее щеку. Мир сузился до тактильных ощущений невыносимой боли, до волн подступающей тошноты, до всепоглощающего, животного страха и стыда, который жёг её изнутри, как раскалённый уголь. Она пыталась вырваться, но ее силы иссякали. Боль стала острой, разрывающей, пронизывающей все ее естество. Она зажмурилась, пытаясь сбежать в темноту за ее веками, но и там ее настигали образы — его глаза, Леви, полные укора. «Я же предупреждал...»       Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, отчаянный стон. Одним резким движением руки он ударил её головой об пол. Тело онемело, пытаясь защититься от шока, но боль пробивала и эту заслонку, волна за волной, каждая — новая пытка. Она чувствовала, как ее сознание начинает расплываться, края зрения затягивает черная, бархатная пелена. Последней осмысленной мыслью, пронесшейся в голове, как оправдание и проклятие одновременно, было: Леви... прости меня. Это я во всем виновата. Только я...       И потом — только ничего. Блаженная, небытиявая пустота.       Тишину, наступившую после того, как крики и звуки борьбы прекратились, нарушил только тяжелое дыхание Мика. Послышался звук застегивающейся ширинки и ремня.       — Она... отключилась? — Моблит обернулся, его каменное лицо все же выразило легкое, почти невидимое напряжение.       — Да... — Мик вытер пот со лба рукавом. — Слабовато. Не выдержала и часа.       — Ты перестарался, — безразлично констатировал Моблит.       — Она прострелила мне ногу, — Мик злорадно усмехнулся, поправляя одежду. — Считай, это моя скромная месть.       — Ты же ее не убил там? — в голосе Моблита впервые прозвучала озабоченность. — Ханджи сказала...       — А ты, я смотрю, послушный песик, все ее команды выполняешь, — перебил его Мик с презрением. — «Ханджи сказала, Ханджи приказала». Надоело уже.       — Завались.       — Лучше бы справил свой недотрах, пока была возможность, — Мик цинично фыркнул, кивнув в сторону неподвижного тела Мэри на полу. — Вон, лежит, бери, не стесняйся. Но ты ж у нас ждешь, когда она сама тебе даст.       Моблит медленно повернул голову, и его взгляд, наконец, стал тяжелым и осмысленным.       —На что ты намекаешь?       — Я не намекаю, — Мик уже подошел к двери, поворачивая ручку. — Только слепой не увидит. Обломись, тебе не светит. Довольствуйся тем, что есть.       С этими словами он вышел, хлопнув дверью. Моблит остался один в подвале, его скулы напряглись. Он с досадой, почти с ненавистью, посмотрел на тело девушки. Затем, тяжело вздохнув, он присел на корточки перед Мэри. Его большие, грубые пальцы с неожиданной осторожностью нашли тонкое запястье. Пульс был слабым, нитевидным, но он был. Жива. Спасибо и на этом, — пронеслось в его голове. — Не придется объясняться перед Ханджи за этого придурка.       Он встал, бросив последний бесстрастный взгляд на окровавленную, неподвижную фигуру, и вышел, оставив ее в холодной, давящей тишине подвала.

***

      Воздух был холодным, и первое, что ощутил Кенни, вернувшись к сознанию, — это леденящую влагу асфальта, впитывавшуюся в его куртку, и всепроникающую, раскалывающую череп боль. Он лежал на земле рядом с внедорожником, в той же луже, где угас его окурок. Во рту стоял медный привкус крови и грязи. Он попытался пошевелиться, и острая, жгучая боль в боку пронзила его, заставив сдержать стон. Ребра. Сломал пару ребер, не меньше.       Сознание возвращалось обрывками. Удар сзади. Падение. Приглушенный крик Мэри из кафе. Темнота. Мэри.       Он застонал, пытаясь подняться на локти, но чья-то сильная рука грубо прижала его к земле.       — Не двигайся, идиот, — прозвучал над ним низкий, сдавленный голос Фарлана. — Изи, сюда, помоги.       Рядом возникла Изабель. Ее лицо было бледным, как полотно, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был прикован к его боку, куда она тут же уперла руки, оценивая повреждения профессиональным, но до жути безжизненным жестом. Ни слова упрека, ни крика, ни слез. Ее молчание было страшнее любой истерики.       — Где... — попытался спросить Кенни, но Фарлан резко дернул его за плечо, с силой втаскивая на заднее сиденье машины.       — Заткнись и не двигайся, — его голос был ровным, но в нем клокотала такая ярость, что Кенни, старый солдат, почувствовал ледяной укол страха. Не за себя. За то, что сейчас последует.       Его втолкнули в салон. Дверь захлопнулась. Фарлан сел за руль, Изабель — на пассажирское сиденье, отведя взгляд в окно. Машина тронулась с места, и каждый толчок на кочках отзывался в его сломанных ребрах новой вспышкой боли. Но физическая боль была ничтожной по сравнению с гнетущим, всепоглощающим чувством стыда.       Он провалился. Он, Кенни Аккерман, ветеран подпольных войн, подставился, как последний новичок. Его вывели из игры тихо, быстро, не оставив и шанса. И пока он лежал без сознания, у них забрали девчонку. Ту, что ему доверили.       В салоне пахло кровью, потом и напряженным молчанием. Кенни с трудом отыскал в кармане смятую пачку сигарет, руки его дрожали. Он закурил, не спрашивая разрешения, делая глубокую, обжигающую затяжку. Дым смешивался с вкусом крови, но он был единственным, что хоть как-то заглушало ком позора, стоявший в горле.       Изабель молчала. Она смотрела в свое окно, но он видел отражение ее лица в стекле — застывшее, пустое. Они все понимали без слов. Они везли его не в больницу. Они везли его на суд. И судьей будет тот, кого они подвели самым чудовищным образом.       Фарлан не сводил глаз с дороги, его пальцы мертвой хваткой сжимали руль. Он не ругался, не обвинял. Его спина, прямая и жесткая, была красноречивее любых слов. Он был таким же соучастником этой катастрофы, таким же виноватым. И сейчас он выполнял свою роль палача, ведущего их всех к месту казни.       Машина мчалась по городу, и каждый поворот, каждый светофор приближал их к тому, чего Кенни боялся больше смерти — к встрече с Леви. К необходимости смотреть в те глаза, которые сейчас должны были пылать ледяным адом, и говорить:       Я ее потерял. Она была под моей защитой, и я ее потерял.       Он сделал еще одну затяжку, понимая, что эта поездка — лишь начало долгого пути в ад, который они создали своими руками. И приговор, который вынесет Леви, будет для них страшнее любой физической расправы.       Машина Фарлана замерла на пустынной больничной парковке, как виновник, не решающийся подъехать к месту преступления. Мотор заглох, но никто не двигался. Тишина в салоне была густой, липкой, словно их залили смолой. Каждый из них сидел, уставившись в свое окно, на ярко освещенный фасад больницы, где в одной из палат ждал их суд.       Дверь пассажира резко распахнулась, впустив внутрь поток холодного воздуха и суетливую фигуру Филисса. Старый врач, накинувший халат, пытался изобразить бодрость, но его глаза выдавали панику.       — Ну, вы чего застыли, как памятники? — начал он, слишком громко и слишком весело для этой ночи, подбегая к машине и постукивая по стеклу со стороны Фарлана. Его голос звучал фальшиво и натянуто. — Леви там... тьма-тьмущая, конечно. Весь в черном, да еще и с таким лицом... Хе-хе... Но ничего, вы не бойтесь, придумаем что-нибудь... Пойдемте уже, а? Холодно же!       — Заткнись, Фил, — тихо, но с такой свинцовой тяжестью проговорил Кенни, не поворачивая головы.       — Шутки сейчас излишни, – заключил Фаралан и грузно вывалился из машины.       Изабель, будто щелчком переключилась на свой профессиональный режим. Ее голос стал ровным, безжизненным, как у робота.       — Филисс, осмотри Кенни. У него, скорее всего, сломаны ребра. И, кажется, его еще и электрошокером прошибли. Обезболивающее нужно.       — Я... я понял, — Филисс кивнул, сразу сникнув, и бросил взгляд на Кенни, с трудом выбиравшегося из машины.       — Пойдем, — раздался голос Фарлана. Он вышел из машины, и его спина, прямая и негнущаяся, казалась вылитой из стали. Он молчал всю дорогу, и это молчание было страшнее любых криков.       — И что... что мы ему скажем? — прошептала Изабель, поравнявшись с ним.       — Я не знаю, — честно ответил Фарлан, и в этих трех словах был весь ужас их положения.       Они медленно, как на параде осужденных, прошли по пустынным коридорам. Их шаги отдавались гулко в тишине. Вот и дверь. Они замерли перед ней, словно перед входом в газовую камеру. Фарлан глубоко вдохнул и толкнул дверь.       Палата была погружена в полумрак. Леви не лежал. Он сидел на краю кровати, спиной к двери, и смотрел в темное окно. Он не обернулся. Не пошевелился. Он был статуей, изваянием из чистой, леденящей ярости. Воздух в комнате был настолько напряженным, что им было трудно дышать.       — Леви... — начал Фарлан, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал слабо и потерянно.       — Братец, — тут же, торопливо, залепетала Изабель, подходя ближе. — Это была засада, они ждали, они знали... Кенни вывели из строя первым, я...       Леви медленно повернул голову. Он не смотрел на них. Его взгляд был обращен куда-то внутрь себя, в тот ад, что они для него устроили. И этот взгляд был страшнее любого крика. Он был пустым. Мертвым.       — Мы... мы не все продумали, — попытался оправдаться Фарлан, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Рация, прикрытие... Мы могли предположить...       Вдруг Леви дернулся. Резко, как от удара током. Он встал, и его лицо, наконец, обратилось к ним. Оно было искажено нечеловеческим напряжением.       — Предположить? — его голос был низким, хриплым шепотом, который резал слух хуже крика. — ПРОДУМАТЬ?!       И тут его сорвало. Словно плотина, сдерживающая океан ярости, отчаяния и боли, рухнула.       — ВЫ ОТПРАВИЛИ ЕЕ ТУДА! — он закричал, и стекла в палате задрожали. — ВЫ УГОВОРИЛИ МЕНЯ ОТПУСТИТЬ ЕЕ! С ВАШИМИ ГРЯЗНЫМИ РАЦИЯМИ И ИДИОТСКИМИ ПЛАНОМ! ВЫ ОТДАЛИ ЕЕ ИМ! НА БЛЮДЕЧКЕ!       — Леви, успокойся! — шагнул вперед Фарлан, но Леви был неостановим.       — И ГДЕ ОНА?! — он орал, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в частности. — ГДЕ ОНА, ФАРЛАН? Что с ней сделали, пока вы сидели в машине и слушали!?       В этот момент в палату, опираясь на Филисса, вошел Кенни. Его лицо было серым от боли и стыда.       Леви увидел его, и его ярость нашла новую, конкретную цель.       —А ТЫ! — он рванулся к дяде, но Фарлан успел встать между ними. — ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ЕЕ ЗАЩИТИТЬ! Где твой хвалёный нюх, а? Где твой проклятый опыт? Просрал всё, старый пёс? ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА ТАМ!       — Леви, хватит! — рыкнул Фарлан, удерживая его. — Он тоже еле жив!       — А КОМУ СЕЙЧАС ЛЕГКО? — закричал Леви в ответ, и в его глазах, наконец, блеснули слезы бессильной ярости. — МНЕ? ЕЙ?       Изабель, не выдержав, разрыдалась, прикрыв лицо руками. Филисс пытался оттащить бледного Кенни.       Леви, дрожа всем телом, посмотрел на них — на их испуганные, виноватые лица. Он выдохнул, и с этим выдохом из него будто ушла последняя сила.       —Вон, — прошипел он, его голос снова стал тихим и опасным. — Вон из моей палаты. Все. Вон.       Они не спорили. Не пытались что-то сказать. Они, как тени, покорно потянулись к выходу, оставив его одного в темноте с его горем, его яростью и оглушительным гулом той тишины, что осталась после крика. Дверь закрылась. Приговор был вынесен.

***

      Воздух в тесной ординаторской был спертым и густым от отчаяния. Изабель, сжавшись в кресле, беззвучно тряслась, ее плечи подрагивали. Слез уже не было — только сухие, надрывные спазмы.       — Успокойся... — Фарлан, сам бледный как полотно, протянул ей стакан воды. Его рука дрожала. Он чувствовал себя абсолютно разбитым.       — И что мы... будем делать? — Филисс, нервно потирая лоб, нарушил тягостное молчание. Он выглядел потерянным. Без Леви, их главной силы, которая сейчас была сломлена и морально, и физически, они были просто кучкой растерянных людей. И подойти к нему сейчас значило подписать себе приговор.       — Дерьмо... — сквозь зубы, лежа на кушетке и зажмурившись от боли, процедил Кенни.       — Можно и без твоих вонючих замечаний, — бросил на него украдкой взгляд Фарлан. В его голосе не было злости, лишь бесконечная усталость.       — Мы... мы... — Изабель попыталась что-то сказать, но горло снова сжалось, и ее захлестнула новая волна истерики.       —Тихо, тихо... — Фарлан притянул ее к себе, механически поглаживая по спине. Его взгляд был пустым, он смотрел в стену, но не видел ничего.       — Мы теперь еще и без Кенни... — продолжил Филисс, не в силах молчать. — Они вывели двух Аккерманов из игры. Но...       — Филисс, помолчи, — резко обрезал его Фарлан. — И так тошно.       — Пока вы будете сидеть и нюни распускать, ждать, пока Леви придет в себя, спасать уже будет некого! — не выдержал Филисс.       — Кто тебе вообще слово давал, Филисс? — Фарлан резко поднял голову, и в его глашах вспыхнул огонек давно зревшей ярости.       — Признаться в вине Леви — супер, молодцы. А теперь давайте исправлять!       — Тебя там не было! Почему ты нас обвиняешь? Думаешь, справился бы лучше? Наведайся лично к Ханджи и попроси прощения! Может, тогда они вернут Мэри целой и невредимой!       — Зря вы так... — пробормотал Филисс, его плечи сникли. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью, оставив их в гробовой тишине пустой больницы.       Изабель, всхлипнув в последний раз, затихла и просто вжалась лицом в грудь Фарлана, ища хоть каплю утешения. Он обнял ее, уставившись в грязный пол. Мозг, отупевший от горя и вины, пытался перебирать варианты, но натыкался на глухую стену. Кенни, наблюдая за этой картиной, тихо цокнул языком, заложил руки под голову, прикрыл глаза и сделал вид, что пытается уснуть, хотя боль в ребрах и совесть были хуже любых пыток.

***

      Когда дверь закрылась, Леви замер посреди комнаты, как столб, вбитый в пол. Секунду, другую. Тишина звенела в ушах, и в этом звоне он слышал ее крик.       Потом что-то в нем сорвалось. Он резко развернулся и со всей силы рукой по тумбочке. Стакан с водой взлетел в воздух и разбился о стену хрустальным дождем. Рация, этот символ его бессилия, с грохотом отскочила от стены и рассыпалась на части. Он не кричал. Он молча, с животной яростью, принялся крушить все, что попадалось под руку. Стул отлетел в угол, загородив дверь. Медицинский столик с грохотом опрокинулся. Каждое движение отзывалось дикой болью в ключице, но он не останавливался, будто эта физическая боль была единственным, что могло заглушить ад внутри.       Наконец, силы оставили его. Он тяжело рухнул на край кровати, сгорбившись, и сидел так, уставившись в одну точку на полу, тяжело дыша. Плечи напряженно вздрагивали. Прошло несколько минут. Часов? Секунд? Он не ощущал времени.       Потом его взгляд медленно поднялся и остановился на шкафу с его личными вещами.       Мгновение — и он уже на ногах. Движения стали резкими, точными, лишенными всяких следов недавней ярости. Теперь им управляла холодная, отточенная сталь решимости. Он молча распахнул шкаф, сдернул с вешалки свою темную куртку и с виртуозным упрямством, используя одну руку и зубы, натянул ее на больничную рубашку. Затем — черная футболка, темные штаны. Он собрал крошечную, но смертоносную сумку: пачка денег, отмычки, запасной клинок, тот самый, что всегда лежал на тумбочке. Ничего лишнего.       Он больше не был пациентом. Он даже не был тем Леви, которого они только что видели. Он был оружием. Одиноким, вышедшим из-под контроля.       Ни звука. Ни слова. Он вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. Пустой коридор поглотил его, и только разбитые вещи внутри остались немым свидетельством бури, что унесла его прочь — в ночь, на поиски своей пропажи.       Филисс, только отошедший от ординаторской, замер, услышав из палаты Леви сдавленный грохот и звук бьющегося стекла. Предчувствие беды заставило его развернуться и броситься обратно. Он распахнул дверь как раз в тот момент, когда Леви, уже в куртке и с сумкой через плечо, направлялся к выходу.       — Леви! Ты куда?! — вскричал Филисс, инстинктивно встав в дверном проеме. — С твоей ключицей... ты с ума сошел!       Леви даже не удостоил его взгляда. Он просто шел вперед, как танк, его аура была такой плотной и убийственной, что воздух вокруг казался ледяным. Когда между ними остался лишь шаг, Леви поднял свою здоровую руку и, не замедляя хода, с силой толкнул Филисса в грудь. Того отбросило в сторону, он едва удержался на ногах, вжавшись в косяк двери. Этого было достаточно. Ужас пересилил профессиональный долг. Филисс дал деру.       Он влетел в ординаторскую, запыхавшийся, с выпученными глазами.       —Он... он ушел! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Леви! В одежде, с сумкой... С таким видом, будто идет по головам... И только Богу известно, куда он направился!       Фарлан, не говоря ни слова, сорвался с места, почти сбив с ног самого Филисса. За ним, как тень, помчалась Изабель. Кенни лишь с трудом приподнялся на локте, но острая боль в ребрах с силой швырнула его обратно на кушетку с тихим стоном бессилия.       Фарлан нагнал Леви в нескольких десятках метров от больницы. Резкий ветер бил по лицам, но тот, казалось, не чувствовал ничего.       — Стой! — крикнул Фарлан.       Леви продолжил идти, не оборачиваясь.       — Да стой ты, кому говорю!       Фарлан догнал его и схватил за плечо.Пальцы инстинктивно впились в ткань куртки с такой силой, что Леви на мгновение остановился. Фарлан тут же отпустил, осознав свою грубость. Леви медленно повернул к нему голову. Не лицо, а маска из льда и ярости. Одного этого взгляда хватило, чтобы по спине Фарлана пробежали мурашки.       — Леви...       —Заткнись.       —Пожалуйста. Хватит. На этот раз...       —На этот раз я сам всё сделаю, — голос Леви был низким и плоским, как лезвие гильотины.       — Один? Со сломанной...       —Я сказал, заткнись. Вы, без травм, справились не лучше. И привезли переломанного Кенни.       —Я не прошу прощения.       —А ты попробуй.       —Я понимаю, что облажался! — голос Фарлана сорвался, в нем прорвалась вся накопленная вина и злость. — Мы все облажались! Ты был прав! Мы тебя подвели! Это ты хотел услышать?!       — Я хотел... чтобы она... — в голосе Леви на секунду дрогнуло что-то человеческое, но тут же исчезло.       — Леви... — Изабель, дрожа от холода в одном больничном халате, встряла в их перепалку, подбежав к ним.       — Идите обратно. Одеты не по погоде, — бросил он, глядя поверх их голов. В его злости можно было разобрать и привычную яростную озабоченность и желание прогнать их подальше. Они и правда выбежали, не подумав о верхней одежде, и теперь холод сковывал мышцы.       — Спасибо за заботу, но...       —Отвали.       —Что? В героя вздумал играть? — не выдержал Фарлан. Он снова схватил Леви, на этот раз вырвал у него сумку и отшвырнул ее в сторону, в сугроб.       — Рехнулся?!       — Это я у тебя хочу спросить. А ты рехнулся? — Фарлан подошел вплотную. — Что ты можешь сделать один? Ты даже не знаешь, сколько их будет!       —Отвали.       —Да черт возьми, ты даже не знаешь, куда из многочисленных баз идти!       —Я сказал, отвали.       Леви замахнулся. Резко, коротко, по лицу. Фарлан отшатнулся, пошатнувшись, и поднес руку к ударенной щеке. Он смотрел на Леви не с яростью, а с полным, абсолютным изумлением. Такого между ними еще не было. Никогда.       — Ребят... — прошептала Изабель, не в силах вынести этой ледяной тишины, повисшей после удара.       Леви развернулся и снова пошел прочь. Но Изабель не сдавалась. Она догнала его и схватила за руку, обхватив ее обеими ладонями.       — Леви, пожалуйста...       —Изабель, хватит.       —Пожалуйста, давай вернемся и решим всё вместе...       —Я сказал, отпусти.       —Дай нам шанс... последний шанс, пожалуйста...       Ее голос, полный искренней, неподдельной боли и мольбы, дрожал. И что-то в Леви дрогнуло. Эта внезапная, слепая ярость, что вела его в ночь, начала отступать, обнажая беспомощность и страх. Он застыл на месте, не в силах сделать ни шага назад, ни шага вперед. Оба пути казались ему равными самоубийству.       — Прости... — тихо, почти неразборчиво, выдохнул он, все еще не оборачиваясь. Но он искренне надеялся, что Фарлан, стоящий у него за спиной, услышит и, возможно, поймет.       — Очнулся? Идиот... — голос Фарлана прозвучал уже без злости, с тяжелым, усталым облегчением. Он стоял поодаль, не решаясь снова трогать Леви, но в его словах читалось странное спокойствие. Он был рад. Рад, что тот хоть на секунду остановился и в его глазах погас тот самый, пугающий до глубины души, адский огонь. Теперь с ним можно было попробовать поговорить.       Тишина в палате была густой и тягучей, как смола. Она давила на уши, на виски, на совесть. Казалось, еще немного — и она разорвется в клочья, увлекая за собой последние остатки рассудка. И как ни парадоксально, разрезал ее Леви. Его голос прозвучал глухо, без прежней ярости, лишь с бесконечной усталостью.       — Есть... варианты?       Фарлан медленно перевел на него взгляд. На губе играла саркастичная ухмылка, но в глазах не было веселья.       —Ух ты, тебе интересно мое мнение? Когда ты всех оттолкнул и чуть не сбежал в ночь, чтобы геройски сгинуть?       — Хочешь симметрии с другой стороны? — Леви не поднял головы, но его тихий вопрос прозвучал отчетливее крика. Он тонко намекал на ответный удар, если Фарлан не перестанет язвить.       — Хватит! Вы оба! — Изабель резко подняла голову. Ее голос, обычно звонкий, сорвался на хриплый, почти истеричный крик. В ее глазах стояли слезы гнева и бессилия. — Хватит измерять, кто виноватее! Она там одна! А вы тут...       Она не договорила, снова уткнувшись лицом в колени.       — Глупо получилось... — Леви прикрыл глаза ладонью, как бы отгораживаясь от всего мира. Признание далось ему трудно.       — Согласен, — коротко выдохнул Фарлан, откладывая телефон. Синяк на его щеке стал еще заметнее.       — Мы будем решать сейчас? Или ждать до утра? — уточнила Изабель, сглотнув ком в горле. Она понимала, что даже после шаткого перемирия разговор мог снова сорваться в пропасть.       — Не думаю, что нам нужно тянуть время, — Фарлан провел рукой по лицу. — У нас его и так в обрез.       — Да... мало... — Леви словно провалился в себя, его лицо исказила гримаса боли. Он слишком ярко представлял, что могли за эти часы сделать с Мэри. Каждая секунда молчания Ханджи была пыткой.       — Выйди из своих дум, герой, — Фарлан попытался вернуть его к реальности, его тон был резковатым, но уже без злобы. — Подойдем логичнее. Они ее не убьют.       — Нашёл что сказать! — Изабель тут же одернула его, увидев, как взгляд Леви снова потемнел от этих слов.       — Сейчас не до аккуратности в словах! — парировал Фарлан. — Я говорю, как есть. Если Ханджи взяла ее живой, значит, Мэри — заложница. Она выставит требования. Рано или поздно.       — Я знаю, — прошептал Леви. — Знаю ее требования.       — Все мы их знаем, — кивнул Фарлан. — И что будем делать?       —Надо сначала узнать, где они ее держат, а потом...       —Не надо, — Леви все еще сидел с понурой головой, будто все это короткое время вел жестокий внутренний бой.       — Что «не надо»? — не понял Фарлан.       — Я просто ...       — Ты с ума сошел?! — Фарлан вскипел. — Ты так долго пытался уйти от Эрвина, вырваться, и теперь... просто подчинишься Ханджи? Это идиотизм!       — Знаю... — голос Леви был пустым. — Но это единственный вариант, чтобы она осталась жива.       В этот момент дверь скрипнула. На пороге, шатаясь и держась за косяк, стоял Кенни. Его лицо было серым от боли и непрошенной вины. Он не смотрел ни на кого, просто молча, через всю палату, швырнул на кровать Леви свой телефон. На экране горела карта с отметкой. Координаты. И короткая, лаконичная заметка: «Складской комплекс в порту, ангар 7Б. Девушка там. Охрана – 6+ человек.»       Леви поднял глаза, его пальцы сжали холодный корпус телефона.       — Серьезно? — спросил Фарлан, не веря своим глазам.       — Больше помочь ничем не могу, — хрипло выдохнул Кенни. Это было его «прости».

***