Dust and Purity

• ───────────────── •

      Они шли молча, и каждый шаг отдавался в плече Леви огненной пульсацией. Вопрос, который он задал сам себе, висел в воздухе между ними: Мы бежим, потому что если нас найдут, то... то что?       Ответа не было. Бегство было не к чему-то, а от всего: от вопросов, от суда, от неизбежной расправы, какой бы формы она ни была.       Вечер застал их на опушке, где знакомый, туманный воздух ударил в лицо влажной прохладой. Леви замер, всматриваясь в пелену. Ноги сами принесли его сюда. Они плутали по кругу? На машине дорога занимала несколько часов, но они шли пешком, петляя, теряя направление... и всё же вышли сюда.       — Озеро, – глухо произнесла Мэри, останавливаясь рядом. – Мы здесь уже были.       Леви не ответил, его взгляд был прикован к серой воде, сливающейся с небом.       — Почему озеро? – её голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая гипнотическую тишину этого места.       — Что? – он отзывается машинально, всё ещё погружённый в себя.       — Ты привёз меня сюда после моего первого отказа подписать их бумаги. Почему именно сюда?       Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Леви замер, ощутив не физическую, а совсем иную, давно похороненную боль — странное, щемящее чувство в самой глубине души. Озеро. Это было его прошлое. Единственное чистое, что осталось у него от жизни до — до трущоб, до Эрвина, до всей этой грязи и крови.       Он знал это место. Он жил здесь. Когда-то очень давно. Он видел его глазами семилетнего мальчика: не такое мрачное, а полное солнечных зайчиков. И он видел тот самый домик в десяти минутах ходьбы, с противоположной стороны озера, где в нищете и одиночестве умерла его мать. Где он, ребёнок, сидел рядом с её телом и не мог сделать абсолютно ничего.       Горький ком подступил к горлу. Он сглотнул его, заставив лицо оставаться каменной маской.       — Здесь тихо, – прозвучал его ответ. Короткий, обрубленный.       Голос был низким, глухим, натянутым, как струна, готовая лопнуть. В нём не было ни капли его обычной язвительности или силы — только плохо скрываемая, первобытная боль.       Мэри услышала это. Услышала ту пропасть, что скрывалась за этими двумя словами. Она видела, как напряглись его плечи, как он отвернулся, делая вид, что всматривается в туман над водой.       Она кивнула, больше себе, чем ему, и не стала спрашивать ничего больше. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые раны не стоит тревожить. Она просто осталась стоять рядом в тишине, которая теперь была наполнена не недоверием, а странным, молчаливым пониманием чего-то очень важного и очень печального.       Наскоро устроив ночлег в максимально скрытном месте у кромки воды, они не рискнули разводить огонь. Съели по горсти сухарей и запили их глотком воды, почти не глядя друг на друга. Усталость валила с ног, и сон накатил почти мгновенно, тяжёлый и бездонный.       Но ненадолго.       Сон развеялся как дым в тот миг, когда неподалёку, в кромешной тьме леса, хрустнула ветка. Громко, неосторожно. Затем послышались приглушённые голоса, чёткие, отрывистые команды. Следом — ещё шаги, уже в нескольких метрах от них.       Леви рванулся вверх с такой скоростью, что боль в плече прожгла сознание белым светом. Но инстинкт был сильнее. Его рука, словно пружина, схватила Мэри за запястье и резко дёрнула за собой, вглубь частых, колючих кустов, за небольшой, но спасительный пригорок.       Они рухнули на сырую землю, прижавшись друг к другу в тесной нише между корнями и камнями. В полумраке, пронизанном лишь слабым светом, пробивавшимся сквозь хвою, сложно было разглядеть что-либо дальше вытянутой руки. Но в одном не было сомнений: если их обнаружат — они покойники.       Леви замер, превратившись в слух и напряжение. Он чувствовал каждый мускул своего тела, каждый вздох Мэри, которую он почти целиком прикрыл собой, вжимая в холодную землю. Его здоровое плечо придавило её, но иного выхода не было. Он различал слова: «...ничего нет», «... южный сектор»       Люди Эрвина. Прочёсывали периметр. Искали их. Или... искали её тело и его труп?       Сердце колотилось где-то в горле, заглушая боль. Он чувствовал, как дрожит Мэри под ним — от холода, страха, адреналина. Её дыхание было частым и поверхностным, она пыталась его задержать, и это было так знакомо после той ночи.       Шаги приблизились. Луч фонаря скользнул по верхушкам кустов прямо над ними, осыпав их градом холодного света. Леви зажмурился, готовясь к худшему, к окрику, к вспышке выстрела. Его пальцы инстинктивно сжали её руку так, что, должно быть, было больно.       Но луч ушёл, скользнув дальше. Голоса стали удаляться, растворяясь в ночном лесу, пока их не поглотила полная, звенящая тишина.       Они не двигались ещё несколько вечностей. Леви, наконец, ослабил хватку, но не отодвинулся. Его тело, прижатое к её, вдруг осознало не только опасность, но и эту близость. Дрожь, что шла от неё, теперь билась в унисон с его собственным сердцебиением. Он чувствовал каждый её изгиб, слышал каждый прерывистый выдох. И снова в голове, сквозь туман боли и страха, проползла предательская мысль. А если это всё — лишь гениально разыгранный спектакль? Если она ждала этого? Если её люди только что прошли в трёх шагах, сделав вид, что ищут?       Но она лежала под ним, абсолютно беззащитная, и вся её актёрская игра, если она и была, разбилась бы о простой, животный ужас, который он чувствовал кожей. Он снова ничего не понимал.       Наконец, он с трудом откатился от неё, прислонившись спиной к холодному камню. Дышать стало легче, но в груди осталась странная, сосущая пустота.       — Ушли, – прохрипел он, и это прозвучало как приговор. Не «мы спасены», а «они ушли, и это ненадолго».       Он смотрел в темноту, где растворилась угроза, и чувствовал, как стены его подозрений, столь прочные ещё утром, дали новую, неожиданную трещину. И это пугало его почти так же, как прицел винтовки в спину.       Они шли, пригнувшись, ноги вязли в сырой земле. Каждый шаг отдавался в ране Леви огненным эхом. Ещё яма, ещё пригорок, ещё гуще завеса из колючих веток, которые хлестали по лицу. Казалось, они не продвигаются вперёд, а лишь глубже погружаются в зеленый, мокрый ад. Тишину рвал только хруст их собственных шагов по валежнику, звучавший на фоне ночи оглушительно громко.       Внезапно Мэри замерла, заставив его инстинктивно сжаться. Она приподнялась чуть выше, всматриваясь в туманную пелену внизу. И увидела их. Внизу, на достаточном, казалось бы, расстоянии, трое. И среди них… Филисс.       Тот самый врач, что приходил к ним раз, по вызову Эрвина. Проверял её, задавал вежливые вопросы, пополняя медицинскую карточку. Частный, дорогой, анонимный. Врач Эрвина. И сейчас он, в дорогом пальто, забрызганном грязью, рыскал по лесу с двумя головорезами. Искал их.       Мэри медленно перевела на Леви широкий, полный ужаса взгляд и едва заметно кивнула в сторону врача. Ты видишь? Это он? Или мне показалось?       Взгляд Леви был понятнее слов. Ледяной, убийственный. Подтверждение.       Она непроизвольно дёрнулась назад, оступилась. Нога соскользнула с мокрого корня, раздался короткий, высокий звук — полусдавленный вскрик, хруст ветки, шорох осыпавшейся земли. Достаточно.       Внизу Филисс резко обернулся в их сторону.       Дыхание Мэри захватило. Она замерла, вжавшись в землю, инстинктивно прижимая ладонь ко рту, пытаясь загнать обратно и звук, и боль, пронзившую подвернутую лодыжку.       Филисс несколько секунд вглядывался в темноту, затем что-то коротко бросил своим спутникам и шагнул в сторону от группы, прямо к ним, растворяясь в тени деревьев.       Прошла вечность. Сердце Мэри колотилось так, что, казалось, его слышно за версту.       — Ой, – тихий, спокойный голос прозвучал прямо над ними, заставив её вздрогнуть. – Плохо вы прячетесь, молодожёны.       Филисс стоял в нескольких шагах, его лицо было бледным пятном в темноте. Он пришёл один.       Прежде чем он успел сделать следующий шаг, из-за ствола, как тень, возник Леви. Мелькнул стальной блеск — ствол пистолета упёрся врачу прямо в затылок, заставив того замереть. Мэри видела лицо супруга впервые таким — не холодным, а обнажённо-яростным, и от этого вдвое более страшным.       — Мистер Аккерман, я советую подумать дважды, – голос Филисса дрогнул, но в нём не было лжи, лишь глубокая, вымотанная усталость. – Я ценнее для вас сейчас живым. Для вашей супруги тоже. Я не собираюсь вас подставлять. Можете вести меня под дулом. Я покажу, где можно укрыться. Если вы пойдёте со мной, а не убьёте меня. Хотя… – он обречённо выдохнул, – так будет даже лучше.       Мэри попыталась было что-то сказать, но взгляд Леви, тяжёлый и неоспоримый, резко остановил её. Молчи. Я разберусь.       Леви не отвечал. Он лишь сильнее вдавил ствол в затылок врача, и тот резко вдохнул от боли. Глаза Леви, узкие щелочки, на мгновение метнулись к Мэри, к её ноге. Травма. Слабость. Уязвимость. Эрвин знал, куда бить. Прислал не солдат — прислал врача. Гениально. И грязно.       — Ценен? – Леви прозвучал как скрежет камня по металлу. Он грубо шагнул вперёд, заставляя Филисса идти, используя его тело как живой щит. – Ты — приманка. Где остальные? У воды? В кустах? – он резко дёрнул врача за воротник, разворачивая его. – Кричи им. Скажи, что нашёл нас. Что я ранен. Что она хромает. Что мы — лёгкая добыча.       Это был жестокий тест. Наблюдая за реакцией Филисса, Леви искал малейшую фальшь.       Тот замер. Его умные, усталые глаза расширились от неподдельного ужаса. Не перед пистолетом. Перед приказом.       — Я… не могу, - прошептал он. – Они… не мои люди. Они Эрвина. Они убьют вас на месте. И… меня заодно. Я для них — расходный материал. Правда.       Леви почувствовал её кожей. Эрвин бросил врача в мясорубку. Зачем? Чтобы Леви прикончил его на глазах у Мэри? Чтобы лишить её последней надежды? Грязь. Его пальцы впились в воротник Филисса так, что тот захрипел. Голос Леви упал до ледяного, смертоносного шёпота, предназначенного только для уха врача.       — Значит, твой шанс — один. Ведешь в укрытие. Называешь точку. Если там хоть тень… – он не договорил. Значение было ясно. – Говори. Быстро.       Филисс, почти задыхаясь, выпалил что-то — старый заброшенный рыбацкий домик в полукилометре вверх по течению. Леви знал это место.       Он резко кивнул Мэри, приказывая глазами идти следом, держаться на расстоянии. Его пистолет не отрывался от Филисса. Щит. Заложник. И главная ставка в этой игре. Они двинулись, медленно, спиной к чёрной воде, где их молчаливый договор всё ещё висел в холодном, влажном воздухе.       Леви ведет Филисса, его сознание — радар, сканирующий каждый шорох, каждую тень. Боль в плече — тупая, навязчивая игла — отодвинута в дальний угол. Она мешает, но не управляет. Кровь теплой струйкой стекает по спине под мокрой тканью рубашки. Игнорировать. Двигаться. Держать. Контролировать.       Шаг. Еще шаг. Грязь чавкает под ботинками. Пальцы на спусковом крючке — холодный металл, единственная реальность. Взгляд Филиссу в затылок, жесткий, как прицел.       — Полкилометра вверх. За излучиной. Заброшенный. Ты уверен? – голос низкий, без колебаний, но в нем — сталь лезвия, приставленного к горлу.       Вопрос — ловушка. Малейшая дрожь, сомнение — и он поймет.       Филисс кивает, слишком резко, почти судорожно. Его шея напряжена под дулом.       — Да... Да! Там... там можно укрыться. Пока...       Леви перебивает, резко:       — "Пока" — это роскошь. Иди.       Толкает его вперед по узкой тропинке вдоль черной воды озера. Сам идет чуть сбоку и сзади, используя тело врача как барьер от возможного выстрела со стороны леса. Глаза — не отдыхают. Сканируют стволы деревьев слева, камыши справа, где вода подходит к самой тропе. Где они? Двое. Невидимки. Эрвин любит невидимок.       Он бросает короткий, резкий взгляд через плечо. Мэри. Хромает. Лицо бледное, сжатые губы. Расстояние — три шага. Слишком много. Уязвимость. Мишень.       Сквозь зубы, не глядя прямо на нее, но голос режет тишину, как нож.       — Не отставай. И не хромай громче, чем надо. Каждый звук — маяк для стрелков.       Его тон — не злость. Инструкция. Жесткая, безжалостная, но необходимая. Выживание. Он видит, как она вздрагивает, но поднимает голову, пытаясь выпрямиться. Хорошо.       Тропа делает резкий поворот. Скала нависает слева, справа — вода и густой кустарник. Узкое место. Идеальная точка для засады.       Леви резко прижимает Филисса спиной к мокрой скале, сам приседая, уменьшая профиль. Пистолет не дрогнул. Шепот, ледяной, в ухо Филиссу.       — Стой. Тишина.       Сам замирает, сливаясь с тенью скалы. Уши ловят каждый звук: шелест листьев наверху? Или ветер? Плеск воды? Или... шаг? Его пальцы сжимают воротник врача, готовые в любой миг прикрыть себя им или бросить его под пулю как препятствие. Дыхание ровное, намеренно замедленное. Сердце бьется часто, но глухо, как барабан под землей. Он слышит Мэри, замершую позади. Слышит ее прерывистое дыхание. Страх. Боль.       Проходят секунды. Кажется, вечность. Тишина давит, зловещая, густая. Пахнет хвоей, гнилой водой. Он видит впереди,за поворотом реки, темный контур строения. Рыбацкий домик. Окна черные, как провалы. Крыша покосилась.       — Ты первый. Дверь. Медленно. Руки где видно.       Он готов. К выстрелу из темноты. К крику. К тому, что за дверью будет пустота или смерть. Его рана пульсирует, напоминая о цене ошибки. Он бросает последний, мгновенный взгляд на Мэри. Готовься.       И ведет врача к порогу.       Филисс, подчиняясь безвольно, делает шаг через порог. И тут же из глубины черного проема раздается голос. Хрипловатый, пропитанный сигаретным дымом и цинизмом, разрывающий тишину.       — Йоу, Фил.       Голос бьет по ушам Леви, знакомый до боли, до тошноты, до самых корней его изуродованного детства. Кенни.       — ... Давно не виделись... Леви.       Мэри, не видя говорящего, инстинктивно вжимается в спину Леви, ее пальцы впиваются в его рукав, цепляясь за него, как за якорь в внезапно налетевшем шторме. Она надеялась, что кошмар закончится, а он только сменил декорации.       Из темноты виднелись очертания фигуры. Высокая, чуть сутулая, в помятой кожанке. Лицо скрыто в тени, но улыбка видна — кривая, опасная.       — Кенни.       — Отпусти его. Кончай этот фарс. – Кенни делает шаг вперед, и слабый свет снаружи выхватывает шрамы на его лице, жесткость во взгляде. – Эрвин…Вышвырнул меня. Пытался убить... как видишь, безуспешно.       Леви замер. Не дыхание, не сердце — все внутри него превратилось в лед и сталь. Пистолет не дрогнул у виска Филисса, но пальцы сжали воротник так, что кости несчастного хрустнули. Он отсек страх Мэри, ее дрожь, отодвинул даже свою и чужую боль. Сейчас нельзя. Сейчас только он.       Голос Леви ниже, чем шелест мокрых листьев под ногами. Только для Филисса, сквозь зубы.       — Шаг влево. Медленно. Пусть видит меня.       Филисс, заштырянный, послушно отступает, открывая вид на Леви. Два взгляда скрещиваются в полумраке — ледяной и циничный, два хищника, знающие друг друга до самых грязных тайн.       — Вышвырнул? – голос Леви плоский, без единой нотки веры. – Тебя? Ценное оружие? Мусор, который слишком хорошо знает, где закопаны кости? Эрвин ничего не выбрасывает. Он отправляет на переплавку.       Его глаза сканируют Кенни, выискивая ложь, игру, малейший признак угрозы. Он не верит ни единому слову. Не может позволить себе верить.       — Он послал тебя первым. Приманкой. Или чистильщиком. Какая разница? – Леви не двигается, его стойка — готовность к взрыву. – Что он пообещал? Мою голову? Или прощение за твои прошлые косяки?       Он ждет. Все его существо сжато в тугую пружину. Он ждет движения Кенни, признака, что в темноте есть еще кто-то. Ждет выстрела. Ждет предательства, которое считал неизбежным.       Леви не дрогнул. Его взгляд, холодный и бездонный, скользнул по шраму на щеке Кенни, по въевшимся пятнам в кожанку, засохшим брызгам не то грязи, не то крови на рукаве. Не играет. По крайней мере, не в открытую. Пистолет не опустился ни на миллиметр, продолжая держать в заложниках и Филисса, и всю ситуацию.       — Зачем тебе врач? – голос Леви был ровным, лишенным всяких эмоций, кроме ледяного любопытства следователя на допросе.       Он чувствовал, как пальцы Мэри чуть сильнее вцепились в его рукав. Он предложил помощь. Это меняло картину. Но доверять Кенни?       Это было равносильно самоубийству с отсрочкой.       Кенни достал из кармана смятую пачку сигарет, неспешно вытащил одну, закурил. Желтое пламя зажигалки на миг осветило его жесткое, обветренное лицо, подчеркнув глубокие тени под глазами.       — Врач? – он фыркнул, выпустив струйку дыма в сторону перепуганного Филисса. – Он тебе нужнее, пацан. Взгляни на себя. А девчонка... – его взгляд, быстрый и цепкий, как у стервятника, скользнул поверх плеча Леви, туда, где стояла Мэри, оценивающе, за секунду считывая ее хромоту, бледность, испуганную решимость. – ...не выдержит долгой дороги, припадая на ногу. А верить... – Кенни сделал глубокую затяжку, дым выходил клубами. – ...не обязан. Но выбор прост, как глоток виски. У Эрвина есть список. Аккуратный такой, с золотым тиснением. Ты в нем — пункт первый. Она — второй. Я, как второй Аккерман после тебя, был третьим. Он убирает поле. Начисто. И у тебя нет союзников. Кроме меня. Сегодня. – он бросил окурок в лужу у порога. Раздалось короткое, злое шипение. – Решай, Леви. Стоять на пороге, истекая кровью — роскошь.       Мэри почувствовала, как ее собственное напряжение чуть ослабло. Она не отпустила рукав, но ее хватка стала не столько цепкой, сколько... подтверждающей. Она поняла: этот циничный, опасный человек знаком ее мужу. Знаком слишком хорошо. И сейчас Леви слишком зол, слишком измотан, слишком загнан в угол, чтобы мыслить трезво. Пора и ей начать заниматься своим делом. Она обещала быть рядом. Щитом. Но щит — это не просто стоять за спиной.       Она сделала шаг вперед, выходя из-за спины Леви, показываясь Кенни во весь рост. Ее взгляд встретился с его — не испуганный, но и не вызывающий. Скорее, принимающий. С уважением к той помощи, что он предложил, но и с пониманием всей ее цены. Леви не согласится. Слишком упрям. Слишком недоверчив. А он ранен. Серьезно. Уже потерял много крови. Ему нужен отдых, покой, которые он сам себе никогда не позволит.       — Назад. Сейчас же.       Приказ. Жесткий, не терпящий возражений, высекающий искры из воздуха. Но в нем — тончайшая, почти невидимая трещина. Не ярость. Страх. Не за себя. За нее. Он видел, как Кенни усмехнулся. Видел, как ее мужество, такое хрупкое и оголенное, стало мишенью. И Кенни уже целился.       — Аккерман? – голос Мэри прозвучал тихо, непривычно хрипло - от долгого молчания, от сдавленного страха.       — Да-ап, – растянул Кенни, и в его глазах мелькнул знакомый, опасный огонек. – Что, удивляет? Небось думала, мы все такие стерильные, как твой жених?       — Это... часть твоей семьи. Если его, конечно, можно таковым назвать. – Филисс, все еще под дулом, нервно подавил смешок, который больше походил на предсмертный хрип.       Кенни усмехнулся, уголок рта криво пополз вверх.       Она растерялась. Давление его личности, этой грубой, неотполированной силы, било по ней физически. Что она могла предложить такому человеку? Пистолет? Угрозы? Ее жалкие навыки были бесполезны против кого-то из одной с Леви породы.       — Мне нечего предложить взамен, — сказала она честно, и ее голос дрогнул лишь единожды. — Но я хочу попросить у Вас помощи, мистер Аккерман.       — И чего ты хочешь, девочка? Чтоб я его в чувство привел, пока он тут стоит со своими принципами?       Резко, сквозь стиснутые зубы, Леви, не глядя на Мэри, лишь сверля взглядом Кенни. Он рассмеялся — коротко, сухо, беззвучно.       — Милая, ты либо смелее, чем выглядишь, либо глупее. – его глаза скользнули к Леви, оценивая каждую микроскопическую реакцию на это обращение, на эту наглую фамильярность. – Что ты можешь дать? Что я могу? Честное слово? Ха. Оно сгорело вместе с моей конторой. Осталось только... – он сделал паузу, его взгляд, тяжелый и аналитический, вновь провел детальную инвентаризацию: ее рука, все еще сжимающая рукав Леви; ее бледное, напряженное лицо; неестественный изгиб ноги. Затем — к лицу Леви. К той самой капле крови, что оторвалась от мокрой ткани и упала в грязь, расплываясь темным, зловещим пятном. Ранен. Серьезно. Держится на честном слове и чистой злости". Знакомое состояние.       — ...общность интересов. На час. Может, на два. Пока не перестанешь кровить на пол. Я не предлагаю дружбу. Предлагаю транзакцию. – Кенни выдержал паузу, давая словам осесть в ледяном воздухе, пронизанном болью и недоверием. – Я знаю выход. Чистый. Ты — мой билет туда. – он кивнул головой на Леви, – А врач... – он кивнул на бледного, как полотно, Филисса. – ...твой билет к утру. Выживешь — будешь мне должен. Умрешь — мои проблемы. Девчонке... – его взгляд, тяжелый и оценивающий, снова скользнул по Мэри. – ... место найдется. Пока не станет обузой.       Он наблюдал, как эти слова, жесткие и беспристрастные, тонут в сознании Леви. Как ярость в его глазах борется с холодным, безжалостным расчетом выживания. Как капля за каплей его кровь впитывается в грязь у порога.       — Леви... – голос Кенни неожиданно сник, потерял свои едкие нотки. – Я тоже ранен. – он кивнул на свою ногу, где одна штанина была выцветшей, а другая — темно-коричневой от засохшей крови, с новыми, алыми пятнами, проступающими сквозь ткань. Это было не оправдание. Констатация факта. Признание уязвимости, брошенное специально, как козырь на стол. Я не опасен на все сто. Мы в одной лодке.       Потом его внимание снова переключилось на Мэри, словно он проверял почву, прощупывал слабые места.       — Эй, девчонка. Стрелять умеешь?       Она стреляла только раз. В живую мишень. И чуть не сломалась от этого. Но ее ответ пришел мгновенно, без тени раздумий, вырвался на низком, сдавленном выдохе.        — Могу.       Одно слово. Но в нем звучала не бравада, а простая, неотвратимая истина: Если придется защищать его, могу.       Кенни фыркнул, исказив лицо кривой гримасой, сильно сдерживая что-то между смехом и кашлем.       — Эй, Леви! Давно тебя защищают девки? Ладно… Мир или война решит... – он передернул плечами, – твой муженёк. Филисс, кстати, на моей стороне. Технически... – он снова закурил, делая паузу для драматизма. – ...он ещё с Эрвином. Но... ты ж понимаешь. Барлоу уже кхе-кхе... – он провел пальцем по горлу, изображая смерть.       Тишина повисла на волоске. И тогда Мэри нарушила ее, ее голос прозвучал тихо, но сокрушительно ясно, перекрывая шипение дождя.       —... Я его убила.       Губы ее дрогнули. Не от страха перед Кенни, а от окончательного, оглушительного осознания содеянного. От тяжести этого признания, высказанного вслух. Перед ним.       Кенни замер с сигаретой на полпути ко рту. Его брови медленно поползли вверх. Он перевел взгляд с Мэри на Леви, потом обратно. Хриплый, беззвучный смешок сорвался с его губ, но в нем не было веселья — только ледяное, почти профессиональное удивление и... смутный отблеск чего-то, отдаленно напоминающего уважение.       Кенни выдохнул дым колечком. Голос стал тише, опаснее, интимнее.       — Сама?... С почином. – его взгляд скользнул к Леви, выискивая малейшую трещину в его броне. – Значит, истеричка на полу после визита к боссу... это не просто бабьи нервы? Интересно. Очень интересно.       Леви чувствовал дрожь в ее руке, вцепившейся в его рукав. Чувствовал вес этого признания, брошенного в грязь перед Кенни, как вызов. Мгновением позже он оказался полностью перед ней, заслоняя ее своим телом от дяди, от его пронзительного взгляда, от его ядовитых слов. Его спина стала непроницаемой стеной.       — Закрой. Пасть. – голос Леви низкий, хриплый, каждое слово — отдельный удар молота.       Воздух звенел от напряжения. Он не смотрел на Мэри. Он не мог. Его взгляд сверлил Кенни, обещая нечеловеческую, немедленную расправу. Он игнорировал слабость, боль, потерю крови. Вся его воля была сконцентрирована на одном: сжать пространство вокруг Мэри в бронированный кокон.       Кенни смотрел на него, на эту немую, абсолютную ярость, на готовность сгореть дотла, но не пропустить удар. И в его глазах, наконец, промелькнуло что-то похожее на... понимание. Усталое, циничное, но понимание.       — Леви... – он вдруг отбросил свой пистолет на деревянный стол. Звук был громким, вызывающим. Затем забросил на стол ноги. – Теперь я понял, как он узнал, что ты слаб. К-контроль, чистота... – он издевался, но без прежней злобы, скорее с горькой насмешкой над самим понятием их жизни. – Ты не контролируешь себя, это лишь иллюзия... но... – он отвел взгляд, уставясь в грязный пол, и в его голосе впервые прорвалось что-то, отдаленно напоминающее отчаяние. – Если хочешь ее защитить по-настоящему, дай ей выйти из-за твоей спины. Иначе это сли-и-ишком очевидно. Мишень на лбу.       Леви не шелохнулся. Его собственный пистолет оставался направленным в центр груди Кенни, но разум, превозмогая туман боли, лихорадочно перемалывал слова. «Слишком очевидно»? Кенни, чёрт возьми.       И он был прав. Эрвин знал его. Знал его мании, его попытки заглушить внутренний хаос внешним порядком, тотальным контролем. И видя, как он стеной встал перед Мэри... Это был безмолвный крик его самой главной уязвимости.       Леви не отвечая на издевки о контроле. Не глядя на отброшенное оружие. Его голос, на удивление, потерял часть стали, став просто очень усталым, он не повысил голос, но врач вздрогнул, будто от удара.       — Филисс. Осмотри его. – Леви кивнул в сторону ноги Кенни. – Потом... её. – едва заметное движение подбородка в сторону Мэри. – Потом... меня.       Это не было согласием. Это была капитуляция перед неизбежным. Принятие условий транзакции. Молчаливое, но безоговорочное. Он опустил пистолет, но не убрал его. И его взгляд, все так же прикованный к Кенни, говорил яснее любых слов: первое движение не в ту сторону — и транзакция аннулируется. Навсегда.

⌀⌀⌀