"Рыжая бестия"

Хуалин вышла из примерочной, нервно поправляя рукава платья. Её братья сидели на диванчике напротив. Цзиньлун, бесстыдно развалившись, едва не спал. Гуанмин же, подавшись вперёд, мученически стонал в какой-то модный журнал, украденый со столика. – Ну, как? – спросила она, слегка поворачиваясь к зеркалу, будто бы небрежно. Но на самом деле отчаянно стараясь разглядеть себя с разных сторон. Желательно, с лучших. Платье выглядело сказочно. Не очень насыщенного, скорее тусклого, зелёного цвета, напоминающего о лесе. Оно постепенно расширялось от талии до самого пола и Ша Хуалин не могла налюбоваться на эти мягкие складки. А длинные, летящие рукава... Платье было изумительным! Но вот она в нём? – Мне кажется, тебе чего-то не хватает. Короны. Или хотя бы магического посоха, – выдал, наконец, Мин-гэ с усмешкой. Ша Цзиньлун поддержал его коротким смешком: – Да уж, реально, как из фэнтези. Может, мы не туда попали? – он шуточно оглянулся. – Ау, Леголас, где ты? – Очень смешно. – Хуалин скрестила руки на груди. – Вы вообще хоть раз можете не шутить свои тупые шутки? А сама снова посмотрела в зеркало. Может, платье действительно слишком торжественнное... Она ведь не к Королеве в нём собирается. У неё просто выпускной! Да и не то чтобы оно ей действительно подходит. А-Лин крепко сжала подол пальцами. Затем вздохнула и развернулась обратно к примерочной. – Не то. Примерю другое. – О, значит, мы тут ещё на два часа! – простонал Ша Гуанмин, театрально откидываясь назад. Лун-гэ ситуацию не спасал: – Привыкай, брат. Таков путь. Хуалин, зайдя внутрь, не спешила снимать одежду. Она снова смотрела на своё отражение. Краем уха ловила разговор двойняшек и в душе разливалась обида. Только и умеют что смеяться. А у неё между прочим, на носу выпускной! Чего вообще поехали, раз всё критикуют? Но тут она сама себя одёрнула. Из-за неё и поехали. От этого факта обида сменилась грустью. Обычно, по магазинам девушки ходят вместе с подругами. Но в том-то и дело, что подруг у Ша Хуалин не было. Слишком яркая. Слишком вызывающая. Проблемная, дерзкая, постоянно требует внимания, шебутная, недалёкая, прикидывается ребёнком, ветер в голове, несносная... Это в дунхуа подобный характер считается привлекательным. Или на сцене, где она брала участие в школьных постановках. В реальной жизни, общаться с ней не очень хотели. Даже если она просто стояла с кем-то, и к ним подходил третий человек – в первую очередь он всегда обращался к Хуалин. И только чуть погодя собеседник вспоминал что: "О! Ты тоже тут!" Людям не нравилось это. Они чувствовали себя куда менее важными, чем были на самом деле. Оно и правильно, никто не любит когда их так явно игнорируют. А это происходило на постоянной основе. Особенно, когда А-Лин перешла в среднюю школу, и девушки стали обращать внимание на парней из класа. Это могло бы быть хорошим началом для истории про "ту самую популярную девчонку". Однако эту роль на себя забрала Лю Минъянь. Ша Хуалин не была особо хороша в учёбе. Со спортом дела шли лучше, но всё равно не сравнить. А учитывая её тягу к розыгрышам... Хуалин не имела никаких подруг. Матери тоже не имела. Оставались только братья. И они с ней пошли. Старались поднять ей настроение всю дорогу. В красках описывали, как все в обморок попадают на вечеринке. Действительно пытались разобраться в тканях и фасонах. Оценивали, как умели. Хотели помочь ей выбрать наряд мечты. Но теперь, стоя в примерочной, она смотрела не только на само платье, но и на ценник. Цифры на бумажке были пугающе большими. Глаза сами находили лишние нули, словно нарочно хотели подчеркнуть разницу между «можно» и «невозможно». Сама она никогда бы не смогла даже взглянуть на это чудо, не то что примерить. Ша Хуалин просто повезло. После её маленького бунта отец не только запретил любые салоны – он был яро против чтобы она вообще лишний раз выходила из дома. Если Хуалин задерживалась где-то, то вскоре телефон просто разрывался от звонков и от криков. Если нужно куда-то пойти, следовало прежде сказать отцу, куда его дочь собирается и насколько. График, который он составил для неё, был довольно плотный. Отец чувствовал необходимость контролировать каждый её шаг. Но это не помогло. А-Лин всё равно красилась. У её отца была работа, где он пропадал большую часть времени. Так что он в любом случае не мог следить за ней двадцать четыре на семь. Братья покупали ей краску, и вооружившись интернетом, она как-то научилась тому, что именно нужно делать с волосами. Делала Ша Хуалин это тайком, иногда даже ночью. А после, как преступница, прятала все улики. Отец, поняв, что его контроль ничего не изменит, усилий не ослабил. Однако, в какой-то степени смирился, предпочитая делать вид, что никаких ярких волос он не видит. Или, в особо драматичное настроение, делать вид что никакой дочери у него в помине нет. Что саму Хуалин, впрочем, устраивало. Немалое участие в его принятии оказала поддержка общества. Врали они, или нет, но отовсюду так и доносились голоса, какая же она красивая с этим цветом. Как сильно ей идёт такая причёска. Вопрос с платьем пока что не стоял ребром, но всё же, Ша Хуалин чувствовала необходимость подготовиться заранее. Она выбрала день и пошла к отцу, предупредить, что они уезжают. И к её счастью, он был не один, а с соседом. Который, услышав новости, пустился в долгий монолог, о том, как же быстро летит время и как сильно она похорошела. – Ой лисица! Настоящая хули-цзин! ...На какой-то краткий миг, в душе проснулось что-то детское. Такое чистое, наивное. Маленька девочка, которая ещё не понимает, что спорить, доказывать, орать до хрипоты – это всё бесполезно. "Я кошка. Рыжая кошка!" Она проглотила любые возгласы и улыбнулась. Этого было достаточно. Конечно, отец дал деньги. Конечно, сказал, чтобы выбрала то, что хочет – в переводе, то, что их никак не опозорит, и не выставит его в плохом свете. Разумеется, он разрешил взять свою машину. Это не было бескорыстным подарком. Ему просто не хотелось, чтобы люди потом шептались, какой же он плохой родитель. Но всё равно, когда речь заходила о таких суммах, выбор уже не казался её собственным. Хуалин сжала ткань платья в кулаке. Оно было красивым, идеальным... И совершенно не для неё. Она сняла его, аккуратно повесила на вешалку и выбрала другое. Более простое, без длинных летящих рукавов и без ощущения, будто она собирается на бал, а не на выпускной. Цвет остался тот же – спокойный, приглушённый зелёный. Но в этом платье ей было легче дышать. Когда она вышла к братьям, те уже выглядели измотанными, но на этот раз воздержались от колких комментариев. Мин-гэ только приподнял брови, склонил голову набок, а потом кивнул: — Это получше. Теперь не страшно что ты можешь случайно уколоть кого-нибудь короной. Цзиньлун тоже одобрительно хмыкнул: — Ну, наконец-то. Значит, мы не зря сюда ехали. Она закатила глаза. Но на сердце у неё было тепло. Кассир пробил товар, они заплатили, и, выйдя из магазина, тут же направились к машине. Дверцы хлопнули почти одновременно. Ша Гуанмин уселся на переднее пассажирское место и с привычной ленцой откинулся на спинку кресла. Ша Цзиньлун молча устраивался за рулём, вставляя ключ в замок зажигания. Хуалин плюхнулась назад и вытянула ноги, упираясь коленями в водительское сиденье. — Пристегнись, — устало бросил Гуанмин, не глядя. Сам он уже привычным движением щёлкнул пряжкой ремня. — Да ну, — фыркнула Ша Хуалин, доставая беспроводные наушники. — И так неудобно с этим пакетом. Какая разница? Ехать всего ничего. Лун-гэ, их вечный водитель, закатил глаза, слишком уставший, чтобы спорить. Мин-гэ выдохнул и потёр виски: — Тебя же не уговорить, да? — Конечно нет, — Хуалин улыбнулась. – Вот как наушники в себя по любому поводу запихивать, так мы первые. – пробухтел он недовольно. – А как банальные правила безопасности истолнять, так не-е-ет. Что это, зачем это нужно? – Бога ради, не ворчи. У меня после всех этих примерок социальная батарея на нуле. Нужно востановить энергию. – пришла пора А-Лин закатывать глаза. – Да и неужели ты хочешь сказать, что вам двоим не будет о чём посплетничать за моей спиной? Гуанмин в ответ только глубоко зевнул: – Поступай как знаешь. – и обернувшись, обратился к их брату. – Поехали? Цзиньлун подчинился, молча вдавливая педаль газа. Сумерки лениво растекались по небу, цепляясь за верхушки деревьев. Машина мягко урчала, плавно вписываясь в повороты. В салоне было тепло, мягко, спокойно. Двойняшки обменивались колкостями и шутками. В наушниках тихо играла любимая песня. Но будь то беседа, или музыка – Ша Хуалин слушала вполуха, лениво глядя в окно. Против воли, за какие-то жалкие пять минут, её полностью разморило. Она очень, очень хотела спать. Глаза начали слипаться. Голова медленно клонилась набок. Сквозь полудрёму доносились приглушённые голоса братьев, редкие всплески света от встречных фар мягко скользили по салону. Внезапно, свет стал слишком ярким. Послышался резкий визг шин. Машину бросило вбок. Хуалин дёрнуло вперёд, один из наушников слетел, а пакет с платьем по инерции сполз вниз. Прежде чем она успела понять, что происходит, грудь врезалась в переднее кресло. Боль резанула рёбра, дыхание сбилось. Перед глазами мелькнуло знакомое плечо, руль, лобовое стекло... Всё слилось в единый вихрь. Что-то хрустнуло. А потом... Хлопнуло? Запах жжёной ткани и бензина. А ещё метала. Ша Хуалин не успела даже испугаться. Просто в какой-то момент мир потемнел, а после – стал ярко-красным. Боль медленно пробиралась сквозь онемение, растекалась по телу тупыми, глухими ударами. Грудь сдавило, воздух стал липким, густым. Она попыталась вдохнуть, но вместо этого закашлялась, чувствуя на языке что-то горячее и солёное. Перед глазами плавали пятна. В висках стучало и голова гудела. Хуалин попробовала хоть чуточку шевельнуться — и тут же пожалела об этом. Глаза слипались. С каким-то внутренним ужасом она поняла что ей нельзя засыпать. С чего вдруг к ней пришло такое озарение, было не ясно. А-Лин вообще не понимала, что произошло. – Гэ... Получившийся звук больше походил на стон. Кого она собиралась позвать? Цзиньлуна? Гуанмина? Сразу обоих? В наушнике всё ещё настойчиво играла любимая мелодия. Затем, случился ещё один удар, и мир окончательно потерял любые краски. На какое-то время Ша Хуалин просто потерялась в темноте. Там не было ни времени, ни мыслей. Только тяжесть, окутывающая тело, сковывающая каждую клетку. Где-то далеко раздался звук. Еле уловимый, глухой, как через толстый слой воды. Потом ещё и ещё, пока она наконец не смогла его разобрать – что-то настойчиво пищало. Затем Хуалин почувствовала лёгкий холод – он будто вползал под кожу, пробирался к самым костям. Потом пришла боль. Тупая, давящая, она разливалась по телу, накатывала волнами, но ещё оставалась приглушённой, будто её держали в тисках. Хуалин попыталась вдохнуть, и тут же что-то сдавило грудь, не давая сделать даже маленького глотка воздуха. Сквозь смутную дремоту доносились голоса. Они будто плыли рядом, неясные, приглушённые. – Пульс стабильный… – Она должна вот-вот очнуться… – Готовьте… Её пальцы только слабо дёрнулись. Далеко, слишком далеко. Будто тело принадлежало не ей. Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовые. Но, спустя пару мучительно долгих мгновений, ей кое-как удалось моргнуть. Хуалин немедленно зажмурилась. Почему так ярко? Вместо этого она попыталась вдохнуть глубже, но грудь пронзила острая боль, отдавшаяся в рёбра, в плечи, даже в позвоночник. Перед глазами мелькнули красные вспышки. – Ша Хуалин? – Голос рядом. Мягкий, спокойный, но чужой. Кто-то осторожно коснулся её руки. – Вы слышите меня? Слышала ли? Понимала ли? Мир плыл перед глазами, реальность размывалась как акварель. Веки снова дрогнули. Свет уже не был таким резким, и она смогла разглядеть неясный силуэт рядом. Женщина в белом халате. В голове будто что-то щёлкнуло. Тихо, неясно – в добавок ко всему гудела голова. Но щёлкнуло. Она сейчас в больнице. А раньше в ней не была. Значит, что-то произошло. Что-то ужасное. Её пальцы снова дёрнулись, но на этот раз, будто искали что-то. Кого-то, причём очень важного. Но за эти короткие минуты, сил в ней совсем не осталось. Через какое-то время Хуалин проснулась снова. Снова с трудом открыла глаза и заново осознала, где она сейчас находится. Тело всё ещё казалось чужим – натянутым, сбитым. Сломанным в кучу мелких деталей, которые просто обмотали скотчем. Даже попытка чуть повернуть голову отозвалась тяжёлой, ноющей болью в шее и висках. Ша Хуалин не помнила, как оказалась в больничной палате. Ни как её сюда привезли, ни почему. Была только смутная тревога внутри, тонкой нитью обмотавшаяся вокруг сердца. Всё что она могла в тот момент – продолжать спокойно лежать. Дышать, коротко, неглубоко, позволяя себе просто чувствовать: этот воздух, эту боль и эту тишину. Позднее, к ощущениям добавились присущий больницам запах стерильности, шероховатость рубашки на её теле. Хуалин так же заметила, что кто-то непрерывно на неё смотрит. Она постаралась как можно акуратнее извернуться, чтобы увидеть, кто это, однако тут же замерла. Рядом с койкой сидел её отец. Это ощущалось... Как-то странно, честно говоря. Что-то было не так. Он выглядел как обычно: в рабочем костюме с иголочки, с руками, сжатыми в кулаки и хмурым взглядом. Ничего сверхъестественного. Но вскоре до неё дошло – он не кричал. Это удивило Ша Хуалин настолько, что она даже испугалась. Может, её уши оглохли? Однако нет, отец действительно сидел молча, плотно сомкнув губы. Почти не шевелясь. Он просто был. Рядом с ней. И именно это и казалось ей диким. Непонятным, странным. Страшным. Таким своего отца Хуалин видела впервые. Создавалось впечатление, будто это совсем другой человек. Его она читать не умела. Всё что могла А-Лин, всегда такая маленькая на его фоне А-Лин, это продолжать неподвижно лежать, словно мышь перед львом. В голове крутилось множество вопросов, но она не осмелилась задать ни один из них. Он тоже не начинал разговор. Время тянулось бесконечно. Они продолжали молча сосуществовать. Это заставило Ша Хуалин затосковать по своим братьям. К слову, что с ними? Где они? Ещё пара пунктов к нескончаемому списку вопросов. Она вспомнила, что была авария. Раз они в больнице, значит всё плохо, да? А насколько плохо? Беспокойство пронзило каждую клеточку её тела. Казалось, будто под кожей бегают жуки. Хуалин, с трудом переборов внутренний страх, открыла было рот, чтобы всё-таки спросить, но тут заговорил отец: – И почему именно ты?.. Эти слова не имели под собой никакой эмоциональной окраски. "Именно ты" что? Попала в автокатастрофу? Стояла за решением о покупке платья? Пострадала больше всех, меньше всех? Что "она"? Отец не собирался продолжать. Он молча встал и вышел в коридор. Вскоре после этого в палату пришли врач и медсестра. Они что-то говорили, проверяли, записывали... И на следующий день точно так же. И сутками позже. Потом снова и снова. Он больше не приходил. Вернее, она его не видела? Медсёстры вовсю нахваливали отца за то, как часто тот приходит, пока Хуалин спит. Однако он ни разу не оставался до той поры, когда она проснётся. Иногда, девушка всё же успевала увидеть тень его костюма, когда он покидал палату – они были разные, и серые, и синие, и чёрные. Это служило ей единственным доказательством движения времени. Ша Хуалин словно переживала день сурка. Часы на стене висели слишком высоко, чтобы их разглядеть. Человеческие лица мелькали за дверью так быстро, что запоминались лишь как тени, а любое её слово, случайно брошенное в пустоту тонуло в стерильном гуле. Дни сливались в мутную ленту: бесконечная череда приёмов пищи и лекарств, шум чужих шагов по коридору и куча непрошеных вопросов, её самой и врачей. И на те и другие Хуалин отвечала одинаково – молчанием. Все, кого бы она ни спрашивала, отказались давать ответ, что же случилось с её братьями. Они либо тактично меняли тему, либо мило улыбались и игнорировали. Находились конечно и те, кто говорил что просто-напросто не располагает данной информацией, так что лучше сходит узнать... Но они никогда не захаживали к ней во второй раз. Пусть ругают её за несговорчивость. Отступать Ша Хуалин не собиралась. У неё была идея, был план. Она пыталась понять что происходит, и если для этого нужно мешать своему же лечению, то так тому и быть. Работники больницы смотрели на неё глазами, полными сожаления и сочувствия. И с каждым днём это давило всё больше и больше. Как и загадочные обрывки фраз, которые она всё же смогла уловить. "Мы не можем ей сказать?" "Эта новость может откатить весь её прогресс назад." "Наша задача – подготовить пациентку, насколько это возможно, к первому слушанью. А дальше..." Они часто говорили подобное. Иногда, даже не особо таясь, словно хотели, чтобы их поймали. И однажды, она действительно не выдержала. Медсестра, как обычно закончив свои дела, уже собиралась идти. Однако Хуалин её задержала: – Подождите. Я настаиваю, подождите! Вы ведь всё знаете, не так ли? Я же не дура. Может, из-за долгой игры в молчанку, но собственный голос для ушей звучал довольно странно. Было в нём что-то непривычное, и в тоже время знакомое. Слова казались жестокими и холодными. Они словно пригвоздили девушку к месту, заставили замереть на пороге – ни туда, ни сюда. Молодая, чуть старше самой Ша Хуалин. Наивная, светлая, очень добросердечная, будто милый ангелочек надел медицинский халат. И взгляд как у новорождённого оленёнка... Она специально такую выбирала. Сбежать не хватит храбрости, а соврать совесть помешает. Всего-то и надо было, какое-то время вести себя тихо да смирно. Так, чтобы другие, более опытные врачи не боялись оставлять их наедине. – Та авария... Оказалась для них хуже, чем для меня, да? Пожалуйста, скажите. Прошу вас. Она сжала пальцами краешек своего одеяла. Сердце тревожно сжалось. Ответа не последовало, медсестра даже взгляда её избегала. – Скажите же! – голос Хуалин сорвался, стал выше, натянутей. – Где они?! Где Гуанмин? Где Цзиньлун?! Почему никто не приходит? Почему никто ничего не говорит?! Врач, привлечённый криком, поспешно вошёл в палату, но не успел ничего произнести. Она не собиралась дать этим тварям возможность оправдаться: – Они мертвы, да?! – слёзы подступили к глазам, горячие, злые. – Сколько вы собирались меня держать в этом вранье?! Мне самой нужно было всё выкрикнуть, чтобы вы поняли? Я же всё чувствовала! Всё это время! Они мертвы, да?! Она сильнее сжала кулаки. После откинула одеяло, ударила по подушке, будто пыталась выместить на ней злобу за весь медперсонал разом. Вытолкнуть этот страх, этот глухой, свинцовый ужас. В голове шумело, в груди колотилось – рвано, беспорядочно. Они мертвы, да. Ша Хуалин упала и завыла. Медики засуетились – кто-то поспешно подсоединял шприц, кто-то пытался извиниться или шептал ей слова утешения. Глупо, да и поздно. Только когда лекарство наконец растеклось в вене, когда пальцы ослабли, а взгляд потух, стало понятно: истина прорвалась. Её нельзя было больше прятать. Она вырвалась сама — вместе со слезами, криком, обидой. Раньше, ещё можно было притворяться. Что всё в порядке, всё нормально. Они не здесь, но всё хорошо, им просто тоже нужно лечение. А то что все молчат... По крайней мере, Хуалин ещё могла на что-то надеяться, бороться. Теперь же, мир целиком и полностью принадлежал пустоте. Она кричала, плакала, выла. От отчаяния, рвала на себе волосы. Смотрела на потускневшие, рыжие пряди – "Я не лисица, я кошка! Мы с Сяо Дзи будем похожи!" – и снова выла. Последние остатки тепла. Приют её сердца. Тёплый и родной дом. Она потеряла их. Потеряла, потеряла, потеряла... Свет в палате был тусклым, стерильным, как день без солнца. Всё вокруг будто разом стало чужим: стены, простыни, тени людей. Осталась только тишина – вязкая, как сироп, и такая же сладко-отвратительная. Ша Хуалин лежала, вжавшись в подушку, почти растворившись в ней, и позволяла себе не чувствовать ничего. Только не сейчас. Ей надо привыкнуть жить в мире, где света больше нет.