На краю заката

      «Тук! Тук! Тук!»       Стук в стену бил в такт бешеному сердцу Артёма. Бетонная глыба под его ладонью вибрировала, как живая. Шёпот сквозь толщу был леденящим: «Открой… сла-а-абенький… или он тебя убьё-ё-ёт…»       Щелчок предохранителя Клинка прозвучал как хлопок гильотины. В темноте Артём чувствовал ствол, направленный на него. Чувствовал животный страх Клинка — тот самый, что раньше прятался за ледяной маской, а теперь заливал бункер едким запахом пота и адреналина, смешанным с вонью тлена.       — Не стреляй! — выдохнул Артём, прижимаясь лбом к холодному, дрожащему бетону. Голос сорвался на шёпот. — Не стреляй, Клинок… Это… это не я… Это Оно… Оно играет с нами…       «Тук! Тук! Тук!» — стук стал яростным. Казалось, стена вот-вот треснет. Сверху посыпалась штукатурка. Шёпот слился в навязчивое бормотание: «Убьё-ё-ёт… как ту девчо-онку… кишки на рука-а-ав…»       Внезапно в темноте рядом с Артёмом что-то тяжело рухнуло на колени. Не на него — рядом. Послышалось прерывистое, хриплое дыхание — не его собственное. Клинок. Он больше не стоял. Артём инстинктивно отпрянул от стены, наткнувшись спиной на что-то твёрдое. Стеллаж? Рука, держащая фонарь, дрожала так, что он едва нащупал кнопку. Щелчок. Тусклый луч, как прожектор в аду, вырвал из тьмы картину.       Клинок сидел на корточках, спиной к той же стене, в которую стучали. Его автомат лежал на полу рядом, как брошенная игрушка. Он не смотрел на Артёма. Он смотрел сквозь него, в какую-то точку в темноте, глаза дико расширены, зрачки огромные, чёрные, как бездны. По его бледному, заострившемуся лицу струился пот. Он… плакал? Нет. Из глаз текли слёзы, но лицо было искажено не горем, а ужасом, таким же абсолютным, как у Артёма минуту назад. Его руки судорожно сжимали голову, пальцы впивались в короткие грязные волосы.       — Не шепчи… — прохрипел он, обращаясь к пустоте. Голос был сломанным, детским. — Перестань шептать… Мама… не надо…       «Мама?» — Мысль пронзила Артёма как ток. Клинок видел свои кошмары. Слышал голоса. Его железный каркас рухнул, обнажив такую же перепуганную, истерзанную душу, как у Артёма. Он был не машиной. Он был таким же сломленным человеком. Заражённым этим местом. Его личный ад настиг его здесь, в этой бетонной могиле.       «Тук! Тук! Тук!» — стук усилился. Шёпот слился в вой: — Она пришла-а-а! За тобо-о-ой!       Клинок вскрикнул — коротко, по-звериному — и съёжился, пытаясь вжаться в стену, стать меньше. Его плечи тряслись. Он не был больше угрозой. Он был таким же потерянным, загнанным зверьком. Артём увидел на его левом плече, поверх ссадины, тёмное пятно: кровь сочилась сквозь ткань. Ранен. Возможно, ещё в цеху. И нёс это в себе, как и весь ужас.       Жалость. Острая, неожиданная, как удар ножом под рёбра. Она смешалась с собственным страхом и одиночеством. Они были здесь вдвоём. Два островка паники в океане безумия. И то, что стучалось в стену, было сильнее их обоих.       — Клинок… — Артём назвал его по имени впервые. Голос дрожал, но был тихим. Он медленно, как перед диким зверем, опустился на корточки, не переставая светить фонариком, чтобы видеть его лицо. — Лик… Это не твоя мама. Это ложь. Это бункер… или Зона… или мы сами. Оно врёт.       Клинок не отвечал. Он смотрел сквозь Артёма, бормоча что-то невнятное, сжимая голову. «Тук! Тук! Тук!» — стучало в стену за его спиной. Клинок вздрогнул всем телом, как от удара током.       Инстинкт был сильнее разума. Артём протянул руку. Не к оружию — к плечу Клинка. К тому месту, откуда сочилась кровь. Его пальцы коснулись мокрой от пота и крови ткани. Клинок дёрнулся как ошпаренный, его взгляд наконец сфокусировался на Артёме. В тех глазах был дикий вопрос, паника, недоверие.       — Не трогай! — вырвалось у него хрипло, но без прежней силы. Он попытался отшатнуться, но за спиной была стена, а в стене — Оно.       — Тепло, — пробормотал Артём, не отдёргивая руку. Он сам не понимал, что говорит. Говорило его тело, его потребность в точке опоры. — Просто… тепло. Чувствуешь?       Его пальцы легонько сжали мокрую ткань над раной. Не лечение. Прикосновение. Контакт. Мы здесь. Двое. Живые. Пока.       Клинок замер, его дикий взгляд впился в руку Артёма на своём плече, потом в его лицо. Дыхание Клинка было частым, поверхностным. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, которая передалась Артёму через руку.       «ТУК!» — один последний, оглушительный удар. Потом тишина. Шёпот стих. Капли перестали падать. Даже скрип металла над люком замер. Бункер погрузился в звенящую, давящую тишину. Были слышны только их дыхания: прерывистое, хриплое у Клинка и чуть более ровное, но всё ещё дрожащее у Артёма.       Клинок не оттолкнул его, не схватился за автомат. Он просто сидел, прижатый к стене, дрожа. Его плечо под рукой Артёма было напряжённым, как натянутый трос, но… Он не отодвинулся. Его взгляд, потерявший часть дикой паники, всё ещё был пустым, но теперь в нём читалась нечеловеческая усталость и вопрос — глубокий, немой вопрос.       Артём не убирал руку. Тепло от тела Клинка, даже сквозь мокрую ткань, было реальным. Это было что-то. Точка опоры в этом рушащемся мире. Он сам опёрся спиной о стеллаж, чувствуя, как его собственные колени подкашиваются от реакции. Они сидели так: в полуметре друг от друга, в луче единственного фонарика, в центре внезапно наступившей тишины. Враг и спасший. Громила и технарь. Два остова, в которых что-то сломала Зона. И прикосновение — неловкое, необходимое, граничащее с безумием — было единственной нитью, связывающей их с реальностью.       — Ты же меня ненавидишь, — прошептал наконец Клинок. Голос был хриплым, но человеческим. Без пустоты. Без шёпота мертвецов.       — Да, — честно ответил Артём, не отводя руку. Его пальцы всё ещё лежали на тёплом, мокром плече. — И ты меня. Но здесь… сейчас… я не знаю, кто здесь враг, кроме этого места.       Клинок ничего не сказал. Он опустил голову, уткнувшись подбородком в грудь. Его дыхание постепенно выравнивалось. Дрожь в плече под рукой Артёма стала чуть меньше. Он не признавал контакт, не отвечал на него, но и не отталкивал. В звенящей тишине бетонного гроба, где минуту назад ревел ад, это было началом. Хрупким, немым, выстраданным. Началом чего? Перемирия? Сотрудничества? Или просто отсрочки перед новым витком кошмара?       Артём не знал. Он знал только, что его рука на плече Клинка — вот эта дрожащая, грязная рука — была единственной твёрдой вещью во всём этом рушащемся мире. И пока он чувствовал это тепло под пальцами, пока слышал дыхание другого живого человека — пусть врага, — он мог верить, что ещё не сошёл с ума. Или что они сошли вместе. Что, впрочем, на краю Зоны было почти одним и тем же.