Из под пепла

***

В незапамятные времена, в «Эпоху Катаклизма», с безмолвных небес сорвалась звезда. Она не пронзила земную твердь, не оставила шрам на её лике, но рассыпалась в сияющую пыль ещё в полёте. И сама планета, в великой тишине, впитала этот свет, не оставив и следа. Тысячелетия спустя, это событие нарекли «Великим Звездопадением», а звезду — «Небесной Слезой».

И по сей день длится спор — был ли это величайший дар или же вечное проклятие.

Чужеродная эссенция пронзила саму плоть мира, запустив необратимую цепь преображений. Всё живое откликнулось на зов небесной энергии, но первыми, в ком зажглась искра чистого разума, стали хозяева болот и речных глубин — древние амфибии.

Так, в тишине первозданного мира, первыми наследовали звёздный дар Жабы и Саламандры. За эоны до того, как человек был даже смутной мечтой мироздания, они воздвигли свои предвечные цивилизации. Следом за ними пробудились и другие, кому выпала доля обитать в священных местах, где сам воздух дышал концентрированной мощью «Небесной Слезы». Это была «Эпоха Первых Владык».

Но столь колоссальная мощь не могла вечно дремать в оковах земли и плоти. Сама ткань мироздания, пропитанная звёздной эссенцией до предела, содрогнулась, не в силах более удерживать неукротимое пламя. И тогда избыток силы вырвался на волю в ослепительной вспышке, что ознаменовала новую эру — «Эпоху Рождения Биджу». 

Они стали живыми воплощениями звездного дара, стихийными титанами, обретшими собственное сознание и волю, непостижимую для смертных. Их появление навсегда изменило лик мира — великая сила, что прежде была едина, отныне разделилась. И пока твердыни «Первых Владык» сияли прежней мощью, прочие земли потускнели, испив лишь эхо былого величия.

Когда эпоха «Биджу» стала клониться к закату, мир услышал последний вздох звёздной энергии. Так пробудился человек. Хрупкие и смертные, они были лишь бледной тенью «Первых Владык», но в их жилах тоже тлела искра небесного дара. И среди них был Хагоромо, тот, кто сумел постичь эту искру и раздуть её в пламя.

Он создал «Ниншуу» — учение о гармонии с собой и миром через энергию, что позже назовут чакрой. Но пламя, дарованное небесами, в руках смертных превратилось в пожар войны. Путь гармонии стал искусством разрушения — «Ниндзюцу». Те, в ком наследие «Небесной Слезы» было особенно сильно, проявили его через свои тела — так родились «Кеккей Генкай», уникальные наследные дары. А ручные печати стали для людей сложным ритуалом, попыткой коснуться той силы, которой «Первые Владыки» повелевали одной лишь волей.

Техника Сендзюцу — это искусство владения первозданной энергией, что дарована миру его звездой в чистейшей её форме. Лишь немногие способны черпать эту силу напрямую из окружающего мира, подобно древнейшим обитателям планеты.

Есть места, подобные Горе Мьёбоку — это настоящие океаны природной энергии. Для человека такой океан — смертельная колыбель: неконтролируемая мощь поглотит его без следа. Но и для «Владык» этих мест, внешний мир — безжизненная пустыня. Покинув свои владения, они обречены на гибель от энергетического голода.

Так и сложилось, что люди и «Владыки» делят одну планету, но их миры разделены невидимой границей.

Существует и особый вид контракта, созданный самими «Звёздными Животными» и позволяющий им временно покидать свои сокровенные земли. Этот договор требует, чтобы человек постоянно делился своей кровью, которая служит якорем или топливом. Именно она позволяет «Звёздным Животным» пребывать за чертой священных мест. Однако даже у такого могущественного союза есть строгие временные рамки.

«Владыки» — первородные существа, чьи знания о чакре настолько глубоки, что недосягаемы для понимания человека. Контакт с ними крайне редок, и заключить договор — почти невозможно. Пропасть в мировоззрении между человеком и этими вечными созданиями слишком велика: чаще всего они отказывают в союзе, едва услышав просьбу, или же требуют взамен нечто невыполнимое.

Тем не менее, союзы случаются. Люди обычно ищут в «Звёздных Животных» наставников, ведь никто не знает о чакре больше, чем они. Однако такие случаи — исключение из правил. Животные почти никогда не соглашаются участвовать в человеческих войнах и быть использованными в бою.

Более распространённой формой сотрудничества являются практические соглашения. Например, со времён Второй Мировой Войны Шиноби у Конохи заключён договор с сапсанами Горы Соколиного Пика. За регулярные поставки птичьего мяса соколы доставляют почту и небольшие грузы, но категорически отказываются от участия в сражениях.

      Сакура бережно провела ладонью по страницам книги, которую принёс Рок Ли. Она читала её уже не раз — не зря же она считала себя настоящим «бумажным ниндзя». Сказания никогда не надоедали, особенно те, что были посвящены прошлому их мира.       Ромашка в другой руке — прощальный подарок от Саэко. Командование забирало девочку в разведку, соблазнённое её редким даром звукоподражания.       Сакура кривилась от слова «дар». Дар — это свет и радость. А то, что умела Саэко, было шрамом, отголоском трагедии, выкованным в отчаянии. Память услужливо подбросила тот день, когда они замерли под отвесной скалой, и дыхание смерти щекотало затылки. Уверенные, что это их последняя беседа, они говорили без умолку, словно пытались наговорить себе жизнь, вплести свои истории в ткань мира, чтобы от них осталось нечто большее, чем сухая строчка в рапорте о потерях. И тогда Саэко, словно срывая с себя старую повязку, призналась: её умение родилось в мёртвой тишине детского дома. Её младший брат угасал, и его пустые глаза были страшнее любого врага. Ей пришлось стать эхом ушедших родителей, их голосом, их интонацией, чтобы вернуть его к жизни. И в тот миг все жалобы Сакуры на свою судьбу показались ей детским лепетом, мелким и стыдным на фоне той тихой, ежедневной войны, которую вела её названая сестра.       Сестра. Не по рождению, а по праву. По тому, кто делил последний глоток воздуха под ледяным сводом скалы. Чьи ладони, липкие от пота и чужой крови, сплелись в один узел, готовясь лечь в одну могилу.       Перед разлукой она сама вручила Саэко василёк — единственное, что успела найти в суматохе. Сакура с горечью подумала, что это стало грустной традицией. Отпустить, не оставив ничего на память, казалось неправильным. Они обнялись, без слов признавая, как были рады оказаться вместе в той тяжёлой ситуации. Война сводит и разводит. Сакуре оставалось лишь надеяться, что эта встреча — не последняя.       Положив книгу на тумбочку, она пристроила сверху цветок. Сакура поёжилась, но не от сквозняка, а от звука, что точил тишину, словно древоточец.       Взгляд скользнул вправо.       Там, на койке, лежал шиноби. Его голова, укутанная в бинты, напоминала безликий кокон, из которого торчали лишь два тёмных провала ноздрей, жадно ловящих спёртый воздух. Из-под этой белой мумии уже который час доносилось бормотание. Сухое, методичное, как стук метронома. Не стон, который можно было бы облегчить морфием. Не бред, который можно было бы сбить жаропонижающим. Это было хуже. Это был звук сломанного механизма, который раз за разом пытался выполнить последнюю, застрявшую в нём команду. Сакура знала, что должна воспринимать его как товарища. Но слыша этот звук, она видела не человека, а сломанную куклу, у которой из горла вырвали голос, оставив лишь скрип пружин.       Ей не хотелось смотреть на искалеченного шиноби рядом — слишком легко было представить себя на его месте. Сакура отвернулась, и память услужливо подбросила калейдоскоп размытых картин: прибытие подмоги, стремительное возвращение в крепость, а затем — приказ.       Командир потребовал немедленной проверки от специалиста Яманака. Сакура, едва ворочая языком, попросила об отсрочке, предлагая запереть её хоть в подземелье, если они остерегаются предательства. Её резервы были выжаты до последней капли, а сознание трещало по швам, готовое рассыпаться от любого ментального давления.       Но Абураме был непробиваем. Под его тяжёлым, осуждающим взглядом ей пришлось втащить своё измученное тело на стул и заглянуть в бездонные, беззрачковые омуты бирюзовых глаз. Видимо, её спасение казалось им подозрительным чудом. Они не предупредили.       Ментальные тиски сжались мгновенно, безжалостно, словно ей пытались выжечь мозг огнём. Сознание милосердно отключилось, но даже сквозь эту тьму она помнила странное, незыблемое знание. Ощущение, что чужак в её голове — всего лишь непрошеный гость. Что она, одним лишь усилием воли, могла вышвырнуть его вон, словно назойливую муху.        Что делать с этим внезапно проснувшимся откровением? Сакура не знала. Пока что она предпочла аккуратно упаковать эту мысль в самый дальний, пыльный ящик своего сознания. До лучших, или, возможно, до худших времён.       Сакура понимала необходимость пережитых мытарств, но всё равно фыркнула.       Она посмотрела под кровать, где её ждала награда за долгое терпение. Два черных силуэта, словно верные стражи, замерли в полумраке. Её ботинки. Высокие, почти до колен, на шнуровке, они пахли новой кожей и свободой от старых, ненавистных сандалий. Каждая монетка, отложенная с армейского жалованья и заработанная в душной прачечной, была вложена в них.       Правда, пришлось выждать момент, когда соколиный гонец мог вылететь без риска быть сбитым вражеским патрулём. Долго. Но теперь это неважно. Хватит с неё этих неудобств, превращавших каждую вылазку в изощрённую пытку для ног.       Сакура поднялась с койки, и каждый сустав отозвался тупой болью, словно тело её было не живым, а наспех сколоченным из старых досок. Она скользнула тенью к выходу, стараясь не потревожить стонущий полумрак лазарета, пропитанный запахом антисептиков и несвежих бинтов. Уборная — стыдливо притулившийся за основным зданием сарайчик — была испытанием даже для здоровых. Сакура гнала от себя мысль, каково добираться туда тем, кто лишился ноги или чьё тело было изломано.       Во взглядах других шиноби, которые она ловила на себе во дворе, теперь читалось нечто большее, чем просто острая, как осколок, жалость. Может быть, крупица холодного одобрения к той, что выжила. История столкновения с врагом обросла слухами, а потом истёрлась, как камень под дождем — крепость жила короткими, жестокими историями, и эта была лишь одной из многих.       Это случилось снова. Мир на мгновение утонул в багрянце, будто кто-то пролил кровь на её веки. И тут же, в наступившей темноте, ожили звуки: тоскливый скрип натянутых нитей, сухой, похожий на кашель, хрип деревянных суставов. Сакура застыла, не смея дышать. Животный ужас ледяной рукой сжал её сердце, заставляя его биться судорожно, отчаянно, словно оно пыталось вырваться из груди.       Раньше ей казалось, что выжить — это уже победа. Какое горькое, едкое, как яд, озарение пришло теперь — этого недостаточно. Невозможно спать спокойно в мире, где по земле бродят ходячие кошмары, извратившие саму суть жизни, а твоих навыков не хватает, чтобы даже поцарапать их.       Она старалась. Правда старалась. Правильное питание, изнурительные тренировки, спарринги до ломоты в костях. Она строила новую себя по кирпичику, но фундамент дрожал от воспоминаний. И теперь она понимала — её усилий так чертовски мало.       Мрачные мысли, словно липкая паутина, опутывали Сакуру, затягивая в пучину самокопания. Брови сошлись на переносице, плечи опустились. Эту гнетущую тишину расколол звук хлещущей воды.       Неподалеку какой-то генин с ожесточением поливал клумбу. Он так сильно сжимал шланг, что тугая струя безжалостно била по цветам, пригибая их хрупкие стебли к самой земле.       Её ресницы дрогнули и почти сомкнулись. В голове проносились обрывки догадок, но ни одна не складывалась в цельную картину. Она продолжала смотреть — неподвижно, молча, всем своим существом превратившись в один напряжённый взгляд.       И лишь едва заметная складка меж бровей выдавала вихрь мыслей, бушующий за маской внешнего спокойствия.