Из под пепла

***

Где-то в Амегакуре

      В каменном зёве пещеры, у самой кромки бушующего мира, застыли две тени. Снаружи мир тонул в потоках воды — косые струи хлестали по скалам, и барабанная дробь дождя отдавалась гулким эхом в глубине.        В их глазах, похожих на остывшие угли, где нет-нет да и вспыхивала заблудшая искра, читалась горькая нежность. Так смотрят на то, что когда-то разрушило твою жизнь и одновременно сделало тебя тем, кто ты есть.       Вопрос сорвался с её губ — тихий, но неподъёмный. Она отвернулась от водяной завесы, и её спутник, чей взгляд до этого был прикован к слепому неистовству ливня, медленно перевёл его на неё, словно находя в её лице единственный уцелевший в шторме маяк.       — Как думаешь, мы поступаем правильно?       Он долго молчал, прежде чем наконец ответить. Его голос смешался с гулом стихии, стал её частью — низкий, ровный, лишённый сомнений, как неотвратимость прилива.       — Мы не выбираем между правильным и неправильным. Мы выбираем между болью, которая ведёт в никуда, и болью, которая станет последней. И если для того, чтобы остановить вечный поток слёз, нужно пролить один кровавый океан... значит, мы поступаем необходимо.       Он замолчал, и в его последнем слове прозвучала твёрдость гранита. Это был не ответ. Это был приговор. Целому миру и им двоим.       Её пальцы теребили бумажную розу — память о настоящих цветах, давно обратившихся в прах. Она смотрела в его глаза, в этот янтарь, когда-то тёплый и живой от внутреннего солнца. А теперь — заледеневший, с трещиной посередине, из которой сквозил могильный холод. Ей не было страшно. Страх сгорел дотла, оставив после себя лишь клочок грусти и тягучую, как смола, усталость. Она побредёт за ним по этому пути до конца, зная, что он ведёт в огненные купели, где с них смоют имена и нарекут именами вечных чудовищ.       Не сговариваясь, они оба не спеша обернулись, у них не было сомнений, кто к ним шёл и зачем.       Мрак в углу дрогнул и обрёл силуэт. В нём загорелись два болотных огонька — жадные и старые.       — Лидер.       — Какузу, — поприветствовал его глава и сразу перешёл к делу, — Как идут дела с Четырёххвостым?       Отступник прижал ладонь к груди, словно сверяясь. Наконец, он отрезал:       — Будет послушным.       — Хорошо.       — Всё вышло, как ты и планировал. Сколько теперь нам понадобится времени на следующий захват? — прошелестел женский голос.       — Я усовершенствовал фуиндзюцу, теперь будет быстрее. На подготовку к повторному использованию «Нулевой» печати потребуется год, — сказал он твёрдо и вновь обернулся к дождю. — А это значит, что до плана «Судный день» остаётся ровно восемь лет.       Всего восемь лет…       До нового мира, рождённого из пепла старого.

***

      Когда под утро в медблок вошёл командир, первой мыслью Сакуры было, что у человека его ранга есть лишь одна причина навещать генина. Убедиться, что тот больше никогда не встанет на ноги.       Его лицо исказила досадливая гримаса. Она заметила, как сжались его кулаки, и поняла, что ему нестерпимо хочется выместить на ком-то своё раздражение.       Что ж, Сакура на больничном по его вине. И чтобы наказать того, из-за кого он здесь оказался, ему пришлось бы бить самого себя.       — За произошедшее в прачечной извиняться не буду, — отрезал командир, едва подойдя. — Но я виноват, что атака на отряд стала возможной и что подмога так запоздала.       Она думала, что Абураме сказал всё, что хотел, но потом его брови сошлись на переносице ещё плотнее.       Он шагнул ближе, его рука жёстко легла на её плечо. Зубы клацнули.       — Если обиделась на те слова — грош тебе цена как шиноби. И выкинь эти гражданские замашки. Они мне не нравятся.       А потом командир с грохотом поставил что-то на тумбочку и вышел, не оборачиваясь.       Сакура растерянно моргнула, глядя на дверь. Всё произошло так быстро и спонтанно, что она не то что ответить — даже сообразить ничего не успела. Её взгляд упёрся в коробочку с успокаивающим чаем. Она смотрела на неё так, словно не верила в её существование.       «Гражданские замашки»... Что он имел в виду? Её эмоции, столь неуместные для шиноби? Или колкость, спрятанную за вежливой улыбкой для начальства? А может, тот самый взгляд, который он язвительно окрестил «мне все должны»?       Сакура терялась в догадках, но совесть уже вынесла свой вердикт — твёрдый и ясный, как удар судейского молотка. Его поступок был правильным. Истина, с которой бессмысленно спорить — всё равно что отрицать восход солнца.       В лазарете можно было разжиться таблетками — мало кто на войне спал без помощи химии. Но Сакура чуралась этого психотропного дурмана, нутром чуя, что стоит начать — и назад дороги не будет. Давно заметив пачку у него в кабинете, она осознала, что он не только командир, но и человек, которому также тошно по ночам. Хорошо, что он сам решил поделиться.        Иначе она клянётся, что вынесла бы эту коробку из его кабинета, не дожидаясь рассвета.       Дверь вновь распахнулась, и в помещение, кряхтя от натуги, ввалилась медсестра — женщина настолько грузная, что напоминала скорее портового грузчика, чем сестру милосердия. Одним мощным движением она вволокла за собой сначала одну койку, затем другую. На них под грубыми солдатскими одеялами угадывались два неподвижных тела. Её тяжёлый взгляд обвёл пространство, зацепился за чай и тут же потяжелел ещё больше. Качая головой, она проговорила:       — Ах, сердобольный... Как травяными отварами потчевать, так мы первые. Каждому уже успел всучить. А как пару ирьенинов в лазарет определить, так сразу «не могу, кто же воевать будет?». Болтовня одна, а люди мрут!       Сакура на миг задумалась, а потом в памяти всплыло имя медсестры — Фэй. Вечно суетливая, словоохотливая женщина, которой, впрочем, было всё равно, слушают её или нет.       — Он вам что-то обещал? — с интересом спросила Сакура.       — Обещать-то он обещал, — всплеснула руками Фэй, — только у этих вояк в голове сквозняк — сколько ни лечи! Думают, врачевание — это так, баловство. Главное — бой выиграть, а сколько своих поляжет — дело десятое. Эх, глупцы! Битву-то они, может, и возьмут, а войну? Войну кем выигрывать прикажете — призраками павших? Ну вот скажи мне, девочка, разве я не права?       В сущности, она была согласна, что и подтвердила кивком.       Медсестра одобрительно хмыкнула — на её лице это было знаком высшего расположения.       — Что у них в головах творится — диву даёшься. Умом-то я понимаю, что воспитание у них причудливое, но душа всё равно не принимает, — Фэй устало вздохнула и опустила взгляд на свеже-привезённые койки. — А тут ещё и эти...       — Снова нападение?       — Хуже, — медсестра потёрла виски. — Эти умники решили, что задирать красноглазых — отличная идея. Получили несколько переломов, отбитые почки и, что самое тяжёлое, теперь каждый из них свято верит, что он реинкарнация Хаширамы. Было бы смешно, если бы я знала, как это лечить. Девчонке-то, что их проучила, конечно, влепили выговор для галочки, а толку? После всего, что произошло с кланом Учих, трогать их — себе дороже...       Сакура приподнялась на локтях.       Фэй оборвала себя на полуслове. С сочувственной усмешкой покачав головой, она села рядом и заговорщицки зашептала:       — Вечно забываю, что вы, зелёные, совсем не в курсе. Деревня-то пытается свои тайны за семью замками держать, вот только всем рты не закроешь. А в войну наружу лезет самое грязное бельё. Официальная версия — Девятихвостого натравил Орочимару. Мол, взбесился, что пост Хокаге не ему достался. Но сперва, как водится, всех собак повесили на клан Учиха — у них, говорят, глаза такие, что и зверя подчинят. Им-то удалось оправдаться, но какой ценой? Доверие к деревне они потеряли напрочь. Начались вечные стычки, ссоры... А потом, словно этого было мало, по ним ударила новая напасть. Один из их лучших парней вдруг сошёл с ума. Он вырезал всех, кого смог, даже собственную семью, и сбежал, оставив за собой лишь трупы. — Она подалась вперёд, и её шёпот стал жёстче. — И знаешь, какая молва ходит? Будто ему помог всё тот же Орочимару, ученик Третьего. А сам Хокаге лишь для вида ведёт поиски, без особого рвения. В общем, напряжение такое, что воздух можно резать ножом — что здесь, в поле, что там, в Конохе.       — Это звучит… плохо.       — Ещё бы! Поговаривают, после той резни один старейшина — Данзо его, кажется, звали — уж больно на красноглазых наседал. И где он теперь, а? Власти-то молчат, но мы-то всё понимаем — Учихи постарались. Поэтому больше слушай, меньше говори. Мы, простые люди, — пыль под ногами. Клановому всё с рук сойдёт, а за нас и слова никто не скажет. Это я в медпункте могу языком почесать — мои руки им ещё пригодятся. А ляпну что не то — всегда можно на старость свалить, мол, из ума выживаю, голова уже не соображает.       С каждым словом на лице Сакуры проступала хмурая тень. Её губы сжались в тонкую линию, но прежде чем она успела возразить, медсестра остановила её, предостерегающе указав пальцем:       — Гордыня, девочка, — это камень на шее. Хороша, чтоб на дно идти, а не чтоб жить. Учтивее будь с клановыми. Гнись по ветру, или он тебя переломит. Я таких, как ты, перевидала — и тех, кто гнулся, и тех, кто ломался. Вторых помнят недолго.       Она с кряхтением поднялась, разминая поясницу:       — Все, хватит тут прохлаждаться. Собирайся потихоньку на выписку. В казарме долечиться придётся. — Её голоc потеплел. 一 He обижайся, дитя, у нас тут раненых скоро на пол класть придется.       Сакура лишь медленно кивнула, погружённая в свои мысли, которые ещё предстояло обдумать.