Из под пепла

***

Время цвести ещё не пришло, а время увядать уже наступило

      Сакура улыбается своему отражению. То подмигнёт, то надует щёки, то изобразит преувеличенную строгость. Вот этот взгляд — для Саске-куна... а этот — для свинушки Ино. С губ срывается смешок. Сакура выгибает спину, принимая более дерзкую манеру, и в её взгляде появляются уверенность и победная искорка…       …хорошо, она могла признать, что такие откровенные позы для двенадцатилетней девочки выглядят немного неуместными.       Впрочем, эту единственную трезвую мысль тут же сметает от восторга собственного образа.       Так эффектно!       Сакура перекинула идеально уложенные волосы через плечо и, озорно подмигнув на прощание, выпорхнула из комнаты.       Подожди ещё немного, Саске-кун, я уже бегу!

***

      Увы, миг эйфории был мимолётным.         Сакура вышла из академии, окутанная дымом горькой обиды. Неделя на одних яблоках — и всё зря. Ни один взгляд не задержался на ней дольше обычного, зато нравоучения Ируки-сенсея до сих пор звенели в ушах. К горлу подкатил ядовитый ком, глаза защипало, но Сакура лишь упрямо стиснула зубы. Она не расплачется. Не здесь.       Мысль об Ино обожгла новой волной досады. Даже она, вечная модница, пришла в практичной, почти безликой одежде. А Сакура? Запутавшись в алых шелках собственного ципао, почти завалила экзамен по тайдзюцу. Красиво. И невыносимо глупо.       Какой же это был позор.       Её постоянно мутило. Не то от голода, сводившего живот, не то от приторного аромата цветочных духов, который стал невыносим в спёртом воздухе. Сломанные ногти ныли, а непослушные волосы, как назло, лезли прямо в рот, завершая картину мелких, но изматывающих мучений.       Резкий рывок головой — и наваждение схлынуло. Пальцы поднялись ко лбу, ища опору в холодной стали протектора. Пусть это было не лучшее её выступление, но она выдержала. Прошла. А значит, отвоевала своё право носить на лбу выгравированный лист — знак того, что она стала хранительницей символа деревни.       Медленная, почти недоверчивая улыбка тронула её губы.       Этот день пошёл не по плану, но какая теперь разница? Всё меркло перед одной-единственной мыслью: она — ниндзя. Самый настоящий.       Именно это пьянящее чувство заставило её замереть, когда она уже почти спустилась по лестнице.       В памяти всплыл расстроенный взгляд Ируки-сенсея, отчего в груди кольнуло совестью. Зря он волнуется. Сакура наверстает. Станет сильнее. И конечно, ещё красивее — всё для того, чтобы Саске-кун её заметил. Возможно, она даже переоденется во что-нибудь более удобное. Она решительно вдохнула и, больше не останавливаясь, шагнула вперёд, навстречу собственному будущему.       Оранжевое пятно на качелях привлекло её внимание. Ну конечно, Наруто. Он выглядел таким одиноким и жалким, что в сердце на миг что-то заныло, но тут же сменилось привычным раздражением. Сакура поджала губы. Пока она выгрызала себе перевод к детям из престижных кланов, ночами корпела над учебниками, чтобы её табель был исключительным, этот идиот просто… существовал. Сакура до сих пор помнила лица тех, кого отчислили за куда меньшие повинности, чем его постоянные выходки. А Наруто, ходячая катастрофа, всё ещё был здесь. Этот сценарий не просто изумлял, он раздражал её своей несправедливостью.       Голубые глаза снова блестели от слёз. Знакомая картина. Она уже сбилась со счёта, в какой раз видит его таким — безмолвно плачущим. И как всегда, его горе порождало вокруг себя чёрную дыру, пытающуюся втянуть её в свою голодную гравитацию. Но Сакура привычным движением отвернулась.        Утешить его — значило бы предать свою веру в силу интеллекта и усилий: сколько бы Наруто ни кричал о желании стать Хокаге, она ни разу не видела, чтобы он что-либо для этого сделал — даже не открыл книгу. Его инфантильная бездеятельность выстроила линию, которую ей не хотелось преодолевать. И многое, многое другое стояло между ними.       А, может, всё-таки стоило рискнуть? Перекинуть через эту бездну хрупкий мостик — хотя бы раз. Просто из участия.       Академия осталась позади. Вокруг не было любопытных глаз, и ей не придётся опасаться клейма «подружки того самого неудачника». Но теперь её удерживало другое: подойти к нему, когда она наконец пробилась в круг избранных, означало символически вернуться на ступень ниже. И всё же они с Наруто не враги. Можно ведь дать ему хотя бы платок.       Пока Сакура топталась на пороге решения, дверь, в которую она так и не вошла, захлопнулась. Мизуки-сенсей подошёл вместо неё, а потом увёл не-генина за собой.       Сакура долго смотрела им вслед, пока их фигуры не растаяли вдали. Обернувшись, она тут же наткнулась на взгляды родителей. Они стояли у ворот — разумеется, вопреки её просьбам не приходить.       Шаннаро…       Подойдя к ним с дежурной улыбкой, она получила в ответ неохотные поздравления с получением повязки. Отец обнял её и, отстранившись, похвастался, что сэндвичи в последнее время идут на ура. Разговор перешёл на работу, и чем дальше отступала тема ниндзя, тем теплее становился его тон.       Но тепло быстро испарилось под пристальным взглядом матери.       Нежная улыбка на глазах у Сакуры начала таять, пока губы не сжались в знакомую, укоряющую линию:       — Вечно растрёпанная. Причешись.       Пока она послушно приглаживала волосы, последовало следующее нападение, облекаемое в форму невинного вопроса:       — Ты ведь не водишься с тем оборванцем?       — Нет.       Ладонь отца ободряюще — а может, и с облегчением — легла ей на плечо.       — Хорошо.

***

      Три дня назад, в тот самый вечер, когда утихла суматоха экзамена, на порог их дома ступил предвестник беды. Чунин с незнакомым, непроницаемым лицом. Он не произнёс ни слова — лишь вложил Сакуре в похолодевшую ладонь официальный свиток и тут же канул в сгущающийся мрак, будто его и не было.       Восковая печать с гербом Конохи хрустнула под её пальцами. Сакура развернула свиток, и строки официального приказа слились в безликую вязь. Взгляд метался по каллиграфическим строкам, пока не замер, пойманный в силки горящего слова, начертанное твёрдой, не знающей сомнений рукой Хокаге. Оно пульсировало на пергаменте, живое и страшное. Это был приговор. Последний удар сердца перед падением. Она лишь дала ему голос — тихий, сиплый, словно чужой:       — Война.       Оглушительный грохот за спиной заставил её вздрогнуть. Она обернулась. Мать медленно оседала по стене на пол. У её ног дымился суп, выплеснувшийся из опрокинутой кастрюли. Их глаза встретились — два зеркала, отражающие один и тот же парализующий ужас.       Безумие началось не с крика, а с тихого, жуткого смешка, который вырвался из её собственного горла.       Ровно три дня… или целая вечность с того момента.       В памяти Сакуры — крики родителей. Вещи, летящие в раскрытый чемодан, как в голодную пасть. Потом её запястье обжигает стальной хваткой, и её тащат за собой. Она семенит за ними, привязанная этой рукой, и чувствует себя пылинкой в вихре их паники.       Кожа до сих пор помнит давление толпы, тиски, в которых лёгкие горели без воздуха. Животный инстинкт, как раскалённый прут, гнал людей вперёд — толкаться, рваться, не разбирая дороги. Сакура теперь знала, какой запах имел воздух, сгустившийся от сотен тел. Он пах страхом.       Спины родителей, исчезающие за воротами — огненное клеймо на обратной стороне век. А перед лицом — лишь рука шиноби, глухая стена в запрещающем жесте. Она поймала профиль отца. Он обернулся, в его глазах мелькнул отчаянный порыв, но, наткнувшись на ниндзя, он почему-то замер. На его лице проступило выражение, которого она не поняла, не успела прочесть. Секунда — и он разорвал их связь, утонув в море чужих спин.       Сакура застыла одиноким волнорезом посреди человеческой реки, которая обтекала её, оглушённую и потерянную.       Обрывки испуганного шёпота цеплялись за её слух, как сухой репей. В этих словах-осколках не было откровения, только то, что она и так уже знала: «попытка похищения джинчурики».       Но два воспоминания въелись в неё глубже остальных.       Тяжесть ладони — грубой, мозолистой, вдавившей её в землю с такой силой, что хрустнула воля.        И взгляд. Две чёрные пропасти, полные острого, как стекло, всепоглощающего презрения. Там не было ничего — ни проблесков, ни сомнений, ни жалости.       — Воля Огня живёт в словах присяги деревни. Покажи мне, что её пламя горит и в твоём сердце. Повтори их, генин. Громко. Чтобы я услышал, за что ты будешь бороться.       В календаре её жизни появилась дата, которая сожгла все предыдущие страницы.