Из под пепла

***

Я, Сакура Харуно, стоя под сенью Великих Деревьев Конохи и пред ликом монумента Хокаге, добровольно и с чистым сердцем принимаю эту клятву.

      Кран издал металлический хрип и умолк, уронив последнюю тяжёлую каплю. Сакура, словно обессилив, рухнула на раковину руками и вскинула голову. Пар нехотя отступал от зеркала, и сквозь его таящую дымку проступало отражение — измождённое, бледное лицо.       Она машинально поправила влажную прядь, прилипшую ко лбу, и внезапно остановилась, вспомнив другие фантомные прикосновения.       Её волосы — карта памяти. Закладки на страницах прошедших дней. Тугие косички — ласковая ладонь Ируки-сенсея на макушке и его гордая улыбка в ответ на её успехи. Водопад распущенных волос — поздний вечер, когда тень Саске-куна метнулась в сумерки, чтобы украдкой покормить уличных кошек.       У Сакуры всегда была возможность спрятаться за вуалью локонов. Она любила их запах и шёлковую тяжесть на плечах. Но теперь они стали обузой в бою, где секунда решала всё.

Клянусь нести в себе и защищать до последнего вздоха Несокрушимую Волю Огня, что зажгли наши предки. Пусть моё сердце станет её сосудом, а мои действия — её проявлением.

      В холодных лезвиях ножниц на миг отразилось её сожаление. Тихий выдох слился с сиротливым щелчком, расколовшим тишину, и первые змейки заскользили вниз, опадая на белый кафель в ванной.       Сакура утонула в этом медленном, гипнотическом процессе. Время вокруг неё сгустилось, превращаясь в вязкую, прозрачную смолу, готовую вот-вот закаменеть. Сознание не погасло, нет. Оно съежилось в крошечную точку, а потом — миг, и она уже в гостиной, словно кто-то грубо переставил её, как фигурку на шахматной доске.       Голова показалась ей странно лёгкой, а кожа на затылке беззащитно ловила сквозняк. Взгляд метнулся к настенным часам. Стрелки совершали свой неумолимый круг, приближая момент решающего удара по тому, что звалось её детством.        День догорал, а с ним истекало время до сбора. Судьба легла на весы. С одной стороны — жернова войны, шанс уйти быстро, может быть, даже с честью. С другой — тень предательства и бесславный кунай в спину от того, кто еще вчера назывался товарищем. Дезертирство. Слово, которое перемалывает имена, превращая их в грязные пятна. Смрадные и липкие, как застарелая кровь.       И тут, как заноза под ноготь — воспоминание. Гроб бабушки. Его лакированные бока, безмолвно скользящие в черноту могилы. Та смерть была тишиной, облачённой в бархат и уважение. Но то, что ждало Сакуру впереди, было хищником иного толка. Не тихим жнецом, а голодным, рычащим зверем с тысячью пастей, готовых без разбора рвать плоть и чужие судьбы.

Клянусь быть листом на могучем древе нашей деревни. Питать его корни своей верностью, быть его ветвью в бою и тенью в мирное время. И если суждено мне будет пасть, то пасть так, чтобы стать почвой для новых, юных побегов.

      Раньше Сакура не думала о смерти. Её безмятежный мир был соткан из тепла материнских рук и сладкого аромата сиропа для данго. Она хотела жить — яростно, отчаянно. Сакура боялась клинка врага, но чуть больше — клинка в руке соратника. И этот страх стал кнутом, заставляя её поторопиться.       Она в очередной раз развязала выданный ей мешок, хотя знала его скудное содержимое наизусть. Пара штанов, две футболки, лёгкое одеяло. Десяток кунаев и полтора десятка сюрикенов. И всего два продуктовых свёртка. Эта бессмысленная проверка стала почти ритуалом — глупой надеждой, что на дне вдруг отыщется что-то ещё.       С горечью Сакура подумала, что сама виновата в этой унизительной нищете. Ещё вчера она обшарила весь дом и нашла лишь один ржавый сюрикен. Раньше она легкомысленно полагалась на академию, где снаряжение выдавали на время занятий, и теперь ей было за это жгуче стыдно.       Словно в наказание, перед её мысленным взором возник Ирука-сенсей. Его медленное, молчаливое качание головой было красноречивее тысячи упрёков, и она с глухим стоном вжалась лбом в пыльную мешковину, пытаясь стереть это видение из воображаемого пространства.       Просидев в оцепенении несколько долгих минут, Сакура нехотя подняла голову. Она была из тех, кто семь раз отмерит, а потом сделает это в восьмой раз. Бинты можно сделать из простыни, просто порвав её на ровные полосы. Затем аптечка. Там точно должны быть пузырьки с дешёвым спиртом для обработки ран. Нужно только не забыть обмотать их тканью, чтобы хрупкое стекло не разбилось…       Непрошено, как едкий контраст её собственной бедности, Сакура подумала о Саске-куне. Она живо представила его идеальную экипировку, словно сошедшую со страниц устава: сумку, где лежали не только отточенные до блеска кунаи с фамильным гербом, но и солдатские пилюли для восстановления чакры. Сравнение кольнуло так неожиданно, что в груди поднялась мутная, незнакомая волна — не просто досада, а что-то едкое и тёмное, имени которому Сакура пока не знала.       Она нахмурилась и медленно провела ладонью по лицу, отгоняя морок. 

Клянусь признавать Хокаге солнцем, что освещает наш путь, и быть его верной тенью, исполняющей волю деревни без колебаний и сомнений. Его слово — мой закон, его защита — мой высший долг.

      Мысли нужно было вытравить. Выжечь движением. Сакура заставила себя подняться. В оглохшем доме её единственной музыкой стал размеренный скрежет точильного камня о сталь. Из ванной в сумку полетели два пузырька спирта, моток бинтов и пластырь, как обещание скрепить то, что будет разорвано.       Наверху, в поисках прочной, не стесняющей движений одежды, она наткнулась на красное пятно на полу. Платье. С грустью она подняла его, разгладила складки и бережно, словно хороня, убрала в глубину шкафа. К сожалению, она поняла, что шёлк — это слишком хрупкий щит для этого мира. Его красота не залатает рану и не сможет остановить клинок.       Уже внизу, присев за стол, чтобы подшить штаны, её взгляд наткнулся на фотографию в рамке. Острая боль обожгла изнутри, заставив резко отвернуться. В груди разрослась зияющая пустота, грозя поглотить остатки света. Сакура заставила себя выпрямиться, сесть за жёсткий стул и взяться за иглу. Стежок. Ещё один. Руки двигались сами, покорные воле, которая была сильнее отчаяния. В жёлтом круге освещения от лампы блеснула капля, и упала на ткань, оставляя тёмный след. А потом — другая. Она шила, не замечая, как слёзы одна за другой орошают её работу.       Её разум, её саму вновь взяли в невидимые тиски. Мироздание вокруг замерло, как игрок, обдумывающий следующий ход. Сакура — всего лишь крохотная, испуганная искра, запертая внутри костяной пешки. Затем исполинские, незримые пальцы оторвали её от клетки реальности и с сухим, безразличным стуком опустили на другую.        Она огляделась, понимая, что стоит в колонне генинов.

Клянусь, что узы с моими товарищами будут крепче любой стали и дороже любой награды. Никогда не оставлять своих, ибо сила одного — ничто пред силой команды. Я стану щитом для спины друга и мечом, что разит его врага.

      Воздух вокруг звенел от жертвенного порыва.        Сакура застыла, вросла в землю, боясь даже вздохнуть. По вискам катилась ледяная испарина, а на лице горело незримое клеймо — тавро чужака. Ей казалось, что все вокруг видят эту печать, чуют в ней фальшивую ноту в общей героической симфонии. Ту самую ноту, что отчаянно не желала обрываться.       Нутро потянуло от разнообразных эмоций — от безысходности до острого недоумения. Сакура не могла поверить, что это действительно происходит. И та безопасность, что казалась незыблемой константой, аксиомой её жизни, стала лишь гипотезой, которую только что безжалостно опровергли.       Щиколотки и кисти постепенно теряли чувствительность, и, вероятно, дело было в слишком тугих бинтах, которыми она обмотала конечности, чтобы в пути не зацепиться за кусты и ветки.       Снаружи Сакура выглядела как собранный солдат. Но никто не знал, что всего полчаса назад эта броня дала трещину в потоке слёз, а под ней до сих пор бунтовали непослушные ноги, которые пришлось укрощать, как диких животных.       Ряды сдвинулись и она сделала шаг.        Грузный чунин, чьё тело, казалось, вот-вот выплеснется за края широкого стула, лениво, словно делая великое одолжение, поднял на неё взгляд. Он зацепился за волосы — вызывающе-розовые. После чего просканировал её с головы до ног цепким взглядом таможенника, выискивая знаки отличий, гербы, хоть что-то, что вывело бы её из разряда «никто». Не найдя, он досадливо хмыкнул, и его тройной подбородок недовольно колыхнулся, словно желе.        Гнев ударил в грудь, как раскалённая игла, но ни один мускул не дрогнул на её лице, ставшем вдруг подчёркнуто вежливым.        — Гражданская?       — Да.       Стоило ей ответить, как в глазах работника погас последний уголёк интереса. Он смотрел уже не на неё, а сквозь, словно ответ был лишь последним комком грязи, брошенным на крышку её гроба.       Сакура проговорила свой регистрационный номер, получив бумажку о назначении в отряд. Крашеный, казённый листок в её пальцах стал точкой невозврата. И с этой секунды…

Моя жизнь, моя чакра и все мои умения отныне и навеки принадлежат Конохе. Я — её незримый страж во тьме, её несокрушимая стена на свету.

Пока в моих венах течет кровь, а в сердце — пламя, я — Щит и Меч Деревни Скрытого Листа.

Так было. Так есть. И так будет вечно.