Алчность во имя силы

На вечер Нил спустился по широким ступеням, где каждый шаг отдавался в груди гулом. Он смотрел на огромные окна в коридорах которые были на этот раз укрыты тяжёлыми, красными шторами, сквозь которые пробивался лишь тонкий отблеск заходящего солнца. Тени ложились длинными полосами, и от этого особняк казался ещё более мрачным. Столовая встретила его холодом каменных плит и жаром множества свечей. Дубовый стол тянулся, как дорога, длинный, тяжёлый, с изящными резными ножками. Но пустой. За ним было только два стула, только для отца, который уже видимо давно находился тут, в своем тёмном костюме, неподвижный, словно изваяние, и для него самого, которому предназначалось место напротив. Нил сел. Пространство между ними казалось больше, чем было на самом деле. Слуги выстраивались вдоль стен, словно пешки, готовые исполнить приказ. Их лица были опущены, руки сложены на фартуках. Одни входили и выходили из кухни, неся блюда. По столу проходила рябь запахов: жареное мясо, специи, хлеб, горькое вино. Он уловил лёгкий шорох, у стены двое молодых слуг переглянулись. Один что-то шепнул, и другой тут же одернул его, уставившись в пол. Но этот короткий взгляд выдал всё, в них жил страх. Натан отрезал кусок мяса и, не поднимая головы, произнес: — Ты стал чаще показываться. — Его голос был низким, глухим, будто говорил сам дом. — Лола говорит, ты будто стал походить на примерного наследника дома. Неужели та ночь в подвале тебе вправила мозги? Нил едва заметно кивнул: — Да, отец. В этот момент дверь отворилась, и в зал вошли новые слуги. Среди них была Элиза. Она несла кувшин вина, держала его бережно, будто стеклянный. Несколько прядей волос выбились из косы. Когда их взгляды встретились, сердце Нила вздрогнуло. Тёмно-голубые глаза, глубокие, как ночное небо, задержались на нем, и в тот миг он почти снова ощутил лёгкость её силы, желание сорваться, бежать, исчезнуть. Она тут же опустила глаза и низко склонилась: — Господин Натаниэль. Он сжал пальцы под столом. Натаниэль. Слово, которое он ненавидел. Но все здесь произносили его так, будто другого имени для него не существовало. Элиза отступила. За её спиной один из поваров поставил блюдо, крышка стукнула о дерево, раздавшись гулко. Тишина. Даже ложки двигались осторожно. Но её нарушил тихий голос у двери: — Господин. — Лола. Она вошла неслышно, но сразу стала центром внимания. Её платье было глубокого зелёного цвета, на лице, холодная вежливая улыбка. Глаза скользнули по Нилу, потом задержались на Натанe, она поклонилась к нему, и тот поднял взгляд. — Пленник всё ещё держится, — произнесла она спокойно, как будто речь шла не о человеке, а о поломанной мебели. — Но сломать его будет трудно. Нил напрягся. Он понял, что говорит она именно о том беловолосом, в подвале. — Напомни, зачем он здесь? — вдруг спросил Натан, хотя, казалось, знал это лучше всех. — Из Лисьего гнезда, — Лола произнесла эти слова мягко, но в зале они прозвучали, как нож по стеклу. — Один из их лучших. Шпион. Хотел добыть сведения о вас. Натан усмехнулся краешком губ, будто уже не первый раз смаковал эти слова: — Дурень. А у Нила внутри всё зашевелилось. Значит, он не случайный пленник. Значит, есть другое гнездо. И кто такие эти Миньярды, которых шепчутся слуги? Он попытался выглядеть равнодушным, но сердце билось быстрее. Слуги вдоль стен зашептались ещё тише. Слово «Лисы» будто повисло в воздухе, и каждый взгляд скользнул вниз, к полу. Они боялись даже услышанного. Лола склонила голову и вышла, не дожидаясь ответа. Тишина снова сомкнулась. Когда один из молодых слуг подошёл к Нилу, чтобы убрать тарелку, его плечо задело плечо Нила. Мгновение, и в тело хлынуло чужое. Сила. Тяжесть и крепость. Словно жилы наполнились железом. Он почувствовал, что мог бы сдвинуть стол одним движением. Зубы сами стиснулись, в груди, тяга к действию. Слуга быстро отступил, не подозревая, что произошло. Но Нил остался сидеть, холодея. Он едва дышал, но заставил себя держать лицо неподвижным. Натан, похоже, ничего не заметил. Он встал, вытер губы салфеткой, и этого движения было достаточно, чтобы все слуги встали по стойке, склонив головы. — Не задерживайся, — бросил он сыну и вышел, тяжёлые шаги стихли за дверью. Нил остался сидеть ещё немного, слушая, как сердце колотится в груди. Элиза унесла пустой кувшин. Остальные начали медленно собирать посуду. Вдоль стены две девушки обменялись быстрыми взглядами и шёпотом, он уловил только одно слово: Миньярды. И тут же они прикусили языки, заметив, что он смотрит. Он встал, вышел из зала, чувствуя, как чужие силы гудят в его теле. Коридоры особняка, тёмные и гулкие, остались позади. Он распахнул дверь наружу и впервые за всё это время вдохнул ночной воздух. Свежесть ударила в лёгкие. Ветер пах сырой землёй, хвоей и чуть горечью костра, догоравшего где-то у стен. Луна стояла высоко, серебрила крыши и узорчатые решётки балконов. Двор был тих, только издали доносился скрип колодезного ворота да собачий лай. Нил вышел на каменные ступени, замер, словно не верил, что ему позволено просто стоять здесь. Неужели отец нарочно отпустил его? Раньше он чувствовал себя пленником, шаг в сторону, и расстрел. А теперь…теперь словно поводья ослабли. Зачем? в груди холодно кольнуло подозрение. Он готовит его к провалу? Или наоборот…хочет, чтобы он шагнул дальше? Нил спустился в сад. Ветки старых лип шептали над головой, где-то вспорхнула сова. И вдруг, среди темноты, в глубине аллеи, он заметил тёплое мерцание. Огонёк свечи. Подойдя ближе, он увидел беседку, старую, с облупленной резьбой и лианы, обвившие колонны. Внутри, за столиком, сидела Элиза. Она держала свечу в кованном подсвечнике, свет мягко падал на её лицо. Тёмно-русые волосы, спадавшие с плеч, блестели в лунном сиянии, а её глаза…тёмно-голубые, отражали и пламя свечи, и холодный свет луны. В них было что-то тревожное и сосредоточенное. Элиза писала письмо. Перо царапало бумагу, чернила блестели, пока она спешила выводить строки. Слишком спешила, будто боялась, что вот-вот её застанут. Нил остановился в тени деревьев, наблюдая. Шаги. Из темноты показался стражник. Широкоплечий, с грубым лицом и коротким плащом, он двигался уверенно, будто точно знал, где её найти. — Ты опять здесь, девчонка, — проворчал он глухо, опершись на копьё. — Тебе мало предупреждений? — Элиза вздрогнула, но не убрала письмо. — Я только хотела… узнать, как он, — её голос дрогнул, но звучал искренне. — Я должна знать, жив ли он. — Жив, — холодно ответил стражник. — Но недолго будет, если ты продолжишь совать свой нос. Элиза сжала бумагу в руке так крепко, что костяшки побелели: — Он не заслужил цепей, — выдохнула она. — Ашер не враг вам. — Заткнись! — рявкнул тот, шагнув ближе. — Имя держи при себе, если жизнь дорога. Хочешь, чтоб хозяин узнал? Тогда и ты окажешься в подвале. Её губы дрогнули, но она ничего не ответила. Лишь кивнула. Стражник ещё раз взглянул на неё подозрительно, потом развернулся и ушёл, гравий захрустел под его тяжёлым шагом. Нил замер в тени. Имя ударило по сознанию, как камень по воде. Ашер. Теперь оно звучало для него не просто как чужое. Оно имело вес, имело смысл. Элиза осталась одна. Она прижала письмо к груди, как будто защищала его от чужих глаз, и опустила голову. Нил уже хотел отойти, но ветка под его ногой предательски хрустнула. Девушка резко обернулась. На мгновение лунный свет ударил прямо в её глаза, и в их синеве отразилось то, что он не ожидал увидеть, настоящий страх. Её губы дрогнули, дыхание сбилось. Воздух вокруг будто сдвинулся, лёгкий порыв ветра сорвал несколько листьев, платье и коса Элизы дрогнули, словно сама ночь готовилась укрыть её. Она использовала силу. Инстинктивно. Чтобы убежать, если придётся. — Господин… Натаниэль? — её голос сорвался, и Нил уловил в нём дрожь. Он шагнул из тени, и Элиза напряглась сильнее, будто каждую секунду решала, бежать или остаться. — Я всё видел, — тихо произнёс он, и слова эти были для неё тяжелее любых угроз. Элиза сжала пальцами ткань платья, едва заметно поклонилась, но в этом поклоне не было почтения, только страх. — Прошу вас… — её глаза блестели от луны, в них отражался огонёк свечи, и они казались ещё глубже. — Не говорите никому. Я умоляю. — Нил молчал. Сердце билось так сильно, что казалось, его услышит она. — Я не враг вам, — быстро заговорила она, делая шаг ближе. — Я не причиню вреда этому дому. Я…только хотела убедиться, что он жив. Больше ничего. Воздух дрогнул снова, лёгкий толчок, как от невидимой руки. Она не угрожала, не пыталась напасть, но Нил почувствовал, что если он сейчас сделает шаг, она исчезнет. Растворится в ночи, словно и не было её. — Прошу, господин Натаниэль, — её голос стал тише. — Сделайте вид, что ничего не случилось. Они стояли друг против друга, разделённые только луной, свечой и этим дрожащим воздухом. Нил видел страх, но вместе с ним, и решимость. Видел, как её пальцы сжимают письмо, словно в нём заключена её жизнь. И впервые понял, что держит её секрет в руках, как оружие. Луна висела высоко, ровная, круглая, серебряная. Она отражалась в глазах Элизы, делая их похожими на глубокие озёра, почти чёрные в тени ресниц, но вспыхивающие светом при каждом её движении. Свеча на столике дрожала от ветра, бросая на её лицо тени, словно в нём отражалось сразу два состояния, страх и решимость. Нил чувствовал, как в груди поднимается нечто знакомое, слишком человеческое, желание ответить мягко, успокоить её, сказать, что он никому не расскажет. Но он знал, это было бы ошибкой. Сейчас перед ней стоял не Нил. Перед ней стоял Натаниэль. Сын хозяина. Человек, которого боялись и к которому не смели подходить ближе, чем на шаг. Он выпрямился, глядя на неё сверху вниз. Его лицо застыло, дыхание стало ровным. — Слишком много слов, — сказал он холодно. Голос прозвучал так отстранённо, будто принадлежал не ему. — И слишком мало ответов. Элиза прикусила губу. Лёгкий порыв ветра сорвал несколько прядей её волос, и они блеснули в свете луны. Она прижала письмо к груди сильнее, но не отступила. — Я не враг, — повторила она чуть тише, почти шёпотом. — Господин Натаниэль, я прошу лишь… — Прошу? — он перебил её, делая шаг ближе. Гравий под его сапогом хрустнул, и она вздрогнула. — Ты думаешь, я поверю? Думаешь, твои клятвы что-то значат? Слова резали, будто нож. Но именно это он и хотел, оттолкнуть её, удержать её там, где она должна быть. На расстоянии. Элиза подняла глаза. В её взгляде был страх, но вместе с ним, огонёк, почти непокорность. — Если вы расскажете…меня убьют, — произнесла она, и голос её дрогнул. — Но это не изменит того, что он останется внизу. Её дыхание сбилось. На секунду Нил почувствовал, как воздух вокруг словно дрогнул, сгустился. Сила. Та самая, что он ощущал раньше, будто пространство готово было толкнуть его назад, подальше от неё, если он сделает неверное движение. Он замер, всматриваясь в неё. Её лицо казалось почти хрупким, но в каждом жесте чувствовалась внутренняя твёрдость. Девчонка, которую слуги привыкли считать тенью в сером платье, теперь выглядела иначе. Слишком иначе. — Запомни, — его голос прозвучал ровно, холодно, как сталь. — Я не повторяю слова дважды. Если ещё раз увижу тебя рядом с подвалом, ты сама окажешься там. Элиза вздрогнула, но не ответила. Она медленно, почти незаметно поклонилась, не как слуга хозяину, а как человек, которому приказывают молчать ради жизни. Свеча дрогнула и погасла. В беседке осталась только луна, и её свет холодно лег на её лицо, на её глаза. Они блеснули в последний раз, и Элиза быстро отступила в темноту, исчезая в саду. Нил остался один. Тишина сада вдруг стала слишком громкой, шорох листвы, далёкий лай собак, собственное сердце, бьющееся так, будто хотел вырваться из груди. Он сжал руки в кулаки. Он ненавидел эти прикосновения, чужие силы, чужой страх, чужие тайны, которые проникали в него. Ненавидел, что каждое касание оставляло в нём след. И ненавидел ещё сильнее, что часть его, настоящего Нила, хотела ей поверить. Но он отогнал это. Натаниэль не верит. Натаниэль приказывает. Натаниэль живёт там, где сила, роскошь.

***

Ночь уже стелилась по особняку, вязкая и глухая. Коридоры встретили Нила холодом камня, и каждый шаг отдавался эхом, будто он был здесь совсем один. За окнами дрожала луна, рассеивая бледный свет по мраморным стенам, серебрила резные рамы и струилась по полу, словно вода. Он шёл неторопливо, будто ноги сами вели его к комнате, а мысли оставались там, в саду, возле Элизы и её шёпота со стражником. Треск ветки, её взгляд, эта внезапная искра страха в её тёмно-голубых глазах, всё это застряло внутри, не отпускало.

«Она шпионка.»

«Она связана с пленником.»

«Она знает больше, чем он.»

Он толкнул дверь, и та со скрипом открылась, впуская его в привычную тишину. Комната встретила его темнотой и запахом дерева. Всё было на месте: кровать с тяжёлыми подушками, комод, окно с тонкой полоской ночного неба. Казалось, здесь время остановилось, пока он шагал среди чужих жизней. Нил сел на край постели, и провёл ладонью по лицу. Его плечи налипли усталостью, как мокрой тканью. Всё внутри было переполнено чужим: чужими голосами, чужими прикосновениями, чужими силами. Он чувствовал, как эти следы сидят в нём, словно тени на коже, и от этого становилось мерзко. И тогда, он услышал его. — Ты чувствуешь, — голос прозвучал так ясно, словно кто-то сидел рядом, хотя комната пустовала. — Каждое касание делает тебя сильнее. Ты не можешь это отрицать. Нил резко поднял голову. В комнате никого. Только полоса лунного света, дрожащая на полу. Он выдохнул, но сердце ударило сильнее. — Это не моё, — прошептал он. — Мне не нужно это. Тишина. И снова голос, мягкий, вязкий, как туман: — А разве ты не хотел большего? Разве не дрожал от того, как легко было раствориться в дыме? Разве не мечтал бежать быстрее, чем все они? Ты уже вкусил. Теперь тебе мало. — Нил сжал голову ладонями, будто мог выдавить звук из черепа. Но слова остались, тянулись, капали внутрь, как вода. Луна последний раз скользнула по стеклу, отражаясь в его глазах. Он лёг на постель, глядя в потолок, и долго не мог сомкнуть век. Голос больше не говорил. Но он знал: тот ждал.