Алчность во имя силы

Он стоял у окна, скользя взглядом по саду. Высокие стены с коваными решётками тянулись ввысь, словно стальные когти, и давили на грудь. Деревья за ними казались чужими, скрюченные ветви тянулись к нему, будто пытались схватить. Воздух был тяжёлым, густым, словно пропитанным тенями, он тянул к себе и не отпускал. В груди копилось раздражение. Каждый шорох, каждый скрип пола, каждый тихий вздох слуг отзывался в нём шипением недовольства. Казалось, стены шептали за спиной, следили за каждым движением, готовые схватить, если он проявит слабину. Слуги встречали его взглядом, но глаза опускали слишком быстро, слишком торопливо, будто боялись задержаться на лице «сына Натана». И это злило его ещё больше. Уважение ли это, или страх? Страх всегда казался вкуснее уважения, но одно от другого не отличить. Он провёл ладонью по холодному подоконнику, ощущая шероховатость камня. В памяти всплыло прикосновение пленника, тягучий дым, который словно застрял между его пальцами и жил в голове, тянулся за ним, оставляя следы чужой боли и силы. Сердце всё ещё стучало слишком быстро, в груди оставалась пустота и странная тяжесть. И вдруг тихий скрип двери. Он вздрогнул, мгновенно напрягся. Лола вошла в комнату, шаги её были мягкие, уверенные, как будто пол сам подчинялся её походке. В руках она несла глиняный кувшин, поверхность которого блестела тусклым светом свечей. — Отнесёшь вниз, — сказала она спокойно, почти без эмоций, будто давала самое обыденное поручение. — Ему нужно пить, чтобы не скончаться раньше времени. Слова её прозвучали одновременно мягко и ледяно. Нил остался на месте, наблюдая, как она спокойно разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. В воздухе повисло ощущение, что за этим простым приказом скрывается что-то большее. Его взгляд задержался на кувшине, на том, что внутри него, и в груди снова подступила смесь гнева, усталости и жажды контроля над своей жизнью.

***

Нил сделал глубокий вдох, сжимая кувшин в руках. Он шагнул к двери, скрипнувшей от старости, и вышел в коридор. Тени растягивались по стенам, смешиваясь с редкими полосами света от ламп, а воздух был густым, с запахом старой древесины, камня и дальнего огня. Ступени лестницы гулко отзывались под его шагами. Каждый скрип, каждый шорох казался частью жизни особняка. Он замечал мелочи: темную патину на перилах, пыль в углах, смешанную с запахами пряностей и чего-то терпко-металлического. Воздух становился всё плотнее, влажнее, словно стены тянули его внутрь, проверяя, способен ли он выдержать ритм дома. Коридоры особняка тянулись вниз, и каждый шаг отзывался в камне гулким эхом. Сырость въедалась в кожу, а вместе с ней приходили запахи: дым от печей, жареный лук, свежеиспеченный хлеб, терпкая кислинка вина. Нил задержался на ступеньке, вдыхая. Всё это было слишком живым, слишком настоящим. Впервые за долгое время он почувствовал себя в центре чужого, но дышащего мира. На первом этаже жизнь кипела. Слуги мельтешили в коридорах, и каждый шаг казался частью огромного механизма, в котором всё работало без перебоев. У лестницы трое парней тащили тяжёлый сундук, один ругался себе под нос, другой так пыхтел, что пот стекал на каменный пол, третий держал крышку, чтобы та не сорвалась. В углу седая старуха натирала серебряный поднос до зеркального блеска, бормоча что-то себе под нос. У кухни дверь хлопала каждые несколько секунд, туда-сюда бегали девушки с корзинами разных фруктов: красные яблоки, вишня, груши. Весь дом жил, не замечая ни времени, ни тех, кто заперт внутри его стен. И всё же его появление изменило ритм. Разговоры стихли. Кто-то сразу же опустил глаза и поклонился, слишком поспешно, словно хотел показать уважение…или страх. Другие наоборот, отвернулись, резко и нарочито, делая вид, что его просто нет. Нил ощутил это напряжение почти физически. В их взглядах не было признания. Только неприязнь, скрытая за притворным почтением. Они видели в нём не его самого. Они видели Натана. Парень дальше медленно продвигался по коридору, наблюдая, как маленькие кусочки этого живого механизма подстраиваются под его присутствие. В груди постепенно нарастало чувство…власти? Или, может быть, чуждой уверенности, которой он ещё не владел, но ощущал в себе. Он сделал шаг вперёд, и вдруг до него донёсся шёпот. Две женщины, притулившись у стены недалеко от кухни, переговаривались тихо, но напряженно. — В Лисьем гнезде неспокойно… — прошептала одна, нервно перебирая в руках полотенце. — Эти Миньярды снова мутят воду. — Нашим там делать нечего, — ответила другая, качнув головой, губы сжались в тонкую линию. — Кто держит связь с Натаном, у тех всё плохо заканчивается. Слова застряли в голове, как заноза. Лисье гнездо. Миньярды. Он задержался, не сразу осознавая, что стоит посреди коридора с кувшином в руках и слушает чужие разговоры, словно вор. Эти слова будто шепнули ему что-то большее, чем просто новости. Лисье гнездо…Значит, есть другие. Значит, мир за стенами шире, чем эта клетка. Глаза Нила снова скользнули по первому этажу, на этот раз слуги заметили его, и замерли. Седая старуха подняла взгляд, но сразу опустила, как будто проверяя, достоин ли он доверия или является угрозой. Молодые девушки с корзинами фруктов слегка ускорили шаг, скользя мимо, едва дыша, их глаза сверкали страхом и любопытством одновременно. Он обогнул группу слуг, что пытались втащить сундук на помост, и шагнул в сторону, и едва не столкнулся с кем-то. Из бокового коридора выскочила девушка, руки заняты охапкой свежевыстиранных простыней. Белая ткань была ещё влажной, пахла мылом и прохладной водой. Простыни распахнулись, как крылья, и заслонили половину прохода. — Осторожно! — воскликнула она, но, увидев его лицо, тут же осеклась и замерла. Нил всмотрелся в нее. Девушка была его возраста, может, чуть младше. Волосы, тёмно-русые, собранные в косу, но несколько прядей выбились, прилипли к щеке. На ней простое серое льняное платье и белый фартук, подол местами влажный. Глаза, темно-голубые, почти синие, глубокие, настороженные. Взгляд её дрогнул, девушка чуть дернулась, но напряжение не исчезло. Её взгляд скользнул по кувшину, потом вернулся на его лицо, и на мгновение он увидел смесь удивления и осторожного доверия. Она быстро склонилась в поклоне: — Простите, господин Натаниэль. Меня зовут Элиза. Имя вырвалось из её уст тихо, как будто она боялась произносить его слишком громко. — …Ничего, — коротко ответил он, поднимая простыни, что упали к его ногам. Их руки встретились. В одно мгновение всё вокруг качнулось. Внутри вспыхнуло ощущение легкости, будто его тело стало чужим, мышцы дернулись, жаждая движения, дыхание участилось, как перед рывком, в груди появился холодок, зов к бегу. Он ощутил, что может сорваться, промчаться, перепрыгнуть что угодно… но понимал, это не его. Он резко отдернул руку, почти выронив кувшин. Воздух с шипением вырвался из груди. Элиза, похоже, ничего не заметила. Она поспешно собрала простыни в охапку, снова поклонилась, ниже, чем в первый раз, и быстро скрылась в другом коридоре. За ней остался только след влажного запаха мыла и ткани. Нил стоял посреди прохода, сжимая кувшин так, что пальцы свело. Опять. Чужая сила. Чужая кожа, чужие чувства. Всё это липнет к нему, будто он ворует дыхание у других. Но хуже всего, становится противно. С каждой новой встречей ему всё тяжелее переносить их прикосновения. Словно его самого становится меньше, а их больше.

***

Нил сделал шаг на первую ступеньку и замер на мгновение, ощущая, как холодный камень впитывает тепло его обуви. Чем глубже он спускался по лестнице, тем гуще становился воздух. Он давил на лёгкие, свинцовой тяжестью, и запах сырости, плесени и ржавого железа въедался в кожу, оставляя после себя горькое послевкусие. Топот собственных шагов отдавался эхом, отражаясь от стен, словно подхватывался кем-то невидимым. Казалось, лестница тянулась в нутро огромного живого существа. Цепи на стенах тихо звенели, когда он проходил мимо, и даже в тишине казалось, что где-то кто-то шепчет. Белые волосы, слипшиеся от грязи, падали на лицо. Когда он приподнял голову, Нил увидел глаза, те же серые, тяжелые, мрачные, как камень, который невозможно сдвинуть. — Ты снова, — хрипло сказал он. Голос скрипел, будто металл по камню. Взгляд скользнул по кувшину в руках Нила. — Сын хозяина. Слова прозвучали с таким ядом, что Нил невольно задержал дыхание. Ему хотелось бросить воду прямо на пол и уйти, но он заставил себя сделать шаг ближе. Он присел, поставил кружку на камень и медленно налил воды. Влага зазвенела, касаясь стенок посуды. Его пальцы дрожали, не от тяжести, а от того, что взгляд серых глаз не отпускал. Пленник потянулся за кружкой. Его запястья скрипнули в кандалах, звеня коротко, обреченно. Когда Нил передал чашку, их руки коснулись. Мир оборвался. Не стены, не цепи, не запах сырости, только мгла. Серый туман захлестнул глаза, в горло ворвался дым. Лёгкие сжались, дыхание стало рваным, будто он вдыхал пепел. Нил на мгновение потерял тело, растворился, сам стал частью клубящейся бездны. А где-то внутри тумана горели два глаза, серые, холодные, почти светящиеся. Он вырвал руку так резко, что кружка выскользнула, ударилась о камень и расплескала воду по полу. Нил закашлялся, хватая воздух, будто только что вынырнул после долгого погружения. — Ты… — начал пленник, но осёкся. Смотрел так, словно впервые видел его, словно теперь что-то понял. Нил не дал ему договорить. Сердце гулко билось, руки дрожали, в висках шумело. Он рывком поднялся и почти бегом пошёл к лестнице, спотыкаясь о неровные ступени. Сырость тянулась за ним, а в голове все еще клубился туман. Он почти выбежал из подвала. Лестница тянулась бесконечно, каждый шаг отдавался эхом, будто он всё ещё находился в той туманной пустоте. Воздух наверху казался чуть чище, но запах сырости не отпускал, будто въелся в кожу. Нил остановился в коридоре, прислонился спиной к холодной стене и выдохнул. Сердце билось так сильно, что отдавалось в пальцах. Перед глазами всё ещё клубился серый туман, и ему казалось, что он действительно успел там раствориться. Что это? Он сжал руку, будто в ней до сих пор жила чужая сила. То, что исходило от пленника, не походило ни на что, что он когда-либо чувствовал. Туман забирал всё, зрение, дыхание, ориентацию. Словно тебя лишают самого тела. Он моргнул и неожиданно вспомнил другое ощущение. Там, в коридоре у кухни, девчонка с охапкой простыней. Её ладонь коснулась его пальцев, и мир стал другим, лёгкость, холодное нетерпение, желание бежать и прыгать, будто ноги сами просились в воздух. Нил задержал дыхание. Эти силы разные. Но обе отзывались в нём, обе оставили след.

***

Он поднялся в свою комнату, прикрыл дверь и сел на край кровати, держа ладони на коленях. Комната казалась теснее, чем обычно. Тишина гудела, и в этой тишине он решился. Сначала он закрыл глаза и попытался вспомнить ощущение Элизы. То лёгкое, почти невесомое чувство, когда мир зовёт к бегу. Он сосредоточился, будто ловил ускользающую нить. Сначала ничего. Только дрожь в пальцах. Но потом… мышцы ног напряглись, сердце ударило быстрее. Воздух вокруг словно стал плотнее. Он встал и сделал шаг. Второй. И вдруг оказался у противоположной стены быстрее, чем ожидал. Он замер, ошарашено глядя на свои руки. Еще раз. Снова вспышка лёгкости. Он словно скользнул по полу, не чувствуя веса. Но едва сделал третий рывок, всё оборвалось. Сила исчезла так же резко, как и появилась. Ноги налились тяжестью, дыхание стало тяжёлым, будто он пробежал целый двор. Нил упал на кровать, хватая воздух. В груди пульсировала боль, мышцы дрожали. Он ясно понимал, эта легкость не принадлежала ему. Это чужое. Взятое силой. Украденное. И все же… чем отчетливее он чувствовал чуждость этой силы, тем сильнее тянуло снова коснуться ее. Вкус запрета только будоражил. Это было как дыхание после долгого удушья, неправильно, неестественно, но слишком сладко, чтобы отказаться. Он закрыл глаза, сжимая ладони, будто удерживая внутри то, что уже утекало сквозь пальцы. Сила таяла, оставляя пустоту. И в этой пустоте рождалось новое чувство, голод. Хочу ещё. Мысль прозвучала пугающе громко, словно чужим голосом. Он стиснул зубы, резко сел. Пальцы дрожали, кожа горела. Казалось, ещё немного, и он бросится обратно в подвал, лишь бы снова прикоснуться к пленнику. — Хватит… — прошептал он сам себе, словно пытаясь удержать зверя на цепи. Только теперь он заметил, как остро чувствует всё, что связано с прикосновениями. Всплыло воспоминание, как ладонь Элизы задела его пальцы, как простыни скользнули по коже. Каждое прикосновение приносило с собой не только чужую силу, но и грязное ощущение, что его тело, больше не его. Чужие эмоции, чужие движения, чужой вес оседали внутри. Ему стало тошно. Он вжал ногти в ладони, оставляя красные следы. Парень ненавидит это. Каждый раз чужая кожа становится дверью, через которую внутрь протискивается то, чего он не просил. Сначала это кажется даром… а потом только пустота и желание ещё. Нил откинулся на подушки и прикрыл глаза. В груди всё ещё жил голод, но вместе с ним поднималось другое чувство, отвращение. Не только к прикосновениям других. К себе самому.